45
На следующее утро Дана даже не открыла глаз, когда в дверь мягко постучали и с заученной, почти машинальной вежливостью медсестра произнесла:
— Завтрак готов. Вас ждут в столовой.
Она не шелохнулась.
Свет пробивался сквозь жалюзи, день начинался, а у Черри было ощущение, что весь мир движется мимо неё. Как поезд, в который она не успела запрыгнуть. Или не захотела.
После завтрака снова постучали — теперь уже помощник психолога.
— Дана, если вы готовы, Влад вас ждёт в кабинете.
Ответа не последовало. Дана лежала на кровати в той же позе, в которой заснула: с бумажкой, на которой были выведены знакомые координаты, сжатыми пальцами, и бесконечной тишиной в голове. Она отвернулась к стене, будто закрываясь от мира. Не было ни слёз, ни гнева. Только безразличие. Черри отказалась от прогулки. От медикаментов. От всего.
Врачи и персонал понимали: сопротивление — часть процесса. Это надо просто прожить. Но для Даны это было не сопротивление. Это был конец.
«Глеба нет. А если и есть, то он меня не хочет видеть. И если он не хочет — значит, мир тоже не хочет. А зачем тогда жить?» — пронеслось в мыслях у Черри
Она сидела в комнате целый день, не отрывая взгляда от потолка, то засыпая, то просыпаясь в полуобморочном состоянии. Лишь вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, а небо налилось мягким оранжевым светом, Дана вдруг поднялась с кровати. Без особой цели. Просто потому, что комната начала душить. Накинув лёгкую кофту и положив в карман заветную бумажку, она вышла во двор центра. Здесь было спокойно. Лавочки, деревья, шорох листьев. Пахло сиренью. Она выбрала самую дальнюю лавку, под старым клёном, и села, вытянув ноги. Из кармана достала бумажку — немного измятую, с уже потёртыми краями. На ней был его почерк. Шершавый, уверенный, слегка неровный. Дана могла повторить эти цифры даже во сне. Координаты их квартиры.
Их дома.
— Где ты?.. — прошептала она, вглядываясь в цифры, словно те могли ответить. — Ты ведь обещал. Сказал — если пойдёт дождь, ты рядом. Я видела дождь. Я почувствовала...
И вдруг, по какой-то непонятной причине, она подняла голову.
В нескольких метрах от неё, у кромки двора, стоял мужчина. Невысокого роста, в сером худи. Кудрявые волосы. Спина прямая, немного напряжённая.
Он стоял, будто не знал, идти ли дальше.
У Даны перехватило дыхание.
Сердце забилось, как сумасшедшее. Звуки вокруг исчезли. Всё померкло. Она узнала эту фигуру. Эти плечи. Эти волосы.
Глеб.
— Глеб?.. — выдохнула она.
Она поднялась с лавки, ноги дрожали, как после нескольких суток без сна. Шаг. Второй. Она почти бежала. Слёзы уже стояли в глазах. Слёзы облегчения, надежды, боли и любви, которую она не знала, как вынести.
— ГЛЕБ?! — выкрикнула она, чуть громче, чем хотела.
Мужчина обернулся.
И мир рухнул.
Это был не он.
Чужое лицо. Доброе, растерянное, немного испуганное. Глаза — светло-зелёные, не такие, как у Глеба. Черты лица другие. Да, похож. Но не он. Не её.
— Простите, — сказал мужчина растерянно. — Я... не понял... вы ко мне?
Дана остановилась, как будто кто-то ударил её по груди. Пальцы ослабли, бумажка выпала на землю.
— Нет... — выдохнула она. — Простите. Я... обозналась.
Она резко развернулась и пошла прочь. Быстро. Почти бегом. Как от пули.
Когда Дана вернулась в палату, дыхание всё ещё сбивалось. Голова гудела. Тошнота подступала к горлу.
Она упала на кровать лицом вниз и разрыдалась. Не сдерживая себя. Не стесняясь.
Это был не Глеб.
И всё равно на долю секунды — она поверила. Поверила, что всё закончится. Что он придёт. Что она не одна.
Но она была одна.
Осталась только бумажка с координатами, которую она потом, дрожащими руками, подняла с пола. Бумажка, ставшая иконой, проклятьем и утешением.
Она гладила её кончиками пальцев. Как будто всё, что осталось от Глеба — это строки цифр и её любовь.