39
Утро было влажным и серым. Проснувшись Дана поняла, что это был всего лишь сон. Чёртов сон. Слабый свет пробивался сквозь занавески, касаясь лица Даны. Она медленно открыла глаза и мгновенно ощутила ту пустоту, которая сковывала всё внутри. Вчерашний сон — с Глебом — ещё звенел в голове, но теперь он казался обманом, жестокой игрой подсознания.
Она повернулась на бок, коснулась подушки рядом — там лежала её любимая футболка Глеба, с его запахом, почти живым. Дыхание перехватило, сердце колотилось так, словно она могла вот-вот снова услышать его голос.
Вдруг с кухни послышались тихие шорохи — скрежет ложки по тарелке. На секунду Дана подумала, что это он. Её Глеб, вернувшийся к ней.
Она встала, пошатываясь, и осторожно подошла к кухне. Там стоял Серафим — с немного усталым и обеспокоенным лицом, он пытался накормить её ложкой какую-то кашу.
— Привет, — тихо сказал он, увидев её. — Ты проснулась.
Она не ответила, лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Я приготовил тебе поесть. Пожалуйста, попробуй.
Она отвернулась, села за стол, обхватив голову руками.
— Ты не Глеб, — сказала она наконец, голос дрогнул. — Ты не он.
Серафим вздохнул, сел рядом, опустив голову.
— Черри, я знаю, это трудно. Но я должен забрать тебя. Ты не можешь оставаться одна в этой квартире. Тут всё — Глеб. Тут ты тонешь.
— Я не уеду. Я не оставлю его. Тут его вещи. Его запах. Всё моё — тут.
Она резко встала, но слабость сбила с ног, и она опустилась на пол. Серафим осторожно помог ей подняться, но она отталкивала его.
— Нет! Я останусь! Ты не можешь меня заставить!
Он осторожно схватил её за руку, но она вырвалась, успела прихватить с собой только две вещи — бумажку с почерком Глеба, на которой были написаны координаты их квартиры, и худи Глеба, которое она накинула на плечи.
— Пожалуйста, Дана... — тихо умолял Сима. — Давай просто попробуем.
Она не ответила, но позволила ему вывести себя из квартиры.
Прощание было холодным и болезненным. Квартира осталась пуста — лишь на стене висело их совместное фото. Там они улыбались, обнявшись, словно весь мир был их.
Когда они приехали к Серафиму, он сразу помог Дане перенести сумки, провёл её в комнату, которую подготовил специально для неё. Там стояла простая кровать, на столе — бутылка воды, рядом — тетрадь и ручка.
Черри села на край кровати, глаза были пусты, как будто внутри её уже ничего не было. Серафим пытался завести разговор, отвлечь, поднять настроение, но все усилия разбивались о глухую стену безразличия.
Она молчала, глядя в одну точку на стене, тихо шептала:
— Глеб... Глеб...
Её пальцы бессильно гладили татуировку в виде шершавого сердца на ключице — то самое, которое они делали вместе с Глебом. Этот знак казался ей последним связующим мостом с ним.
— Ты должна что-то поесть, — настаивал Серафим, ставя на стол тарелку с едой. — Ты сама сказала, где взять дозу, если что. Но... может, сегодня без неё?
Она только отрицательно покачала головой.
Дни шли, и Дана всё больше погружалась в тишину. Рома звонил каждый день, пытался говорить с ней, поддержать, но она молчала, оставалась закрытой и холодной. Она плакала в одиночестве, и эти слёзы — единственное, что вырывало её из оцепенения.
Ночи были самыми тяжёлыми. Кошмары рвали сон на куски, заставляя её вскрикивать и плакать. В эти моменты Серафим сидел рядом, тихо гладил её волосы, пытаясь вернуть хотя бы частичку мира.
Вся её сущность будто бы разделилась на две: одна — та, что была с Глебом, живая и полная надежды, и другая — пустая, разбитая, замёрзшая. И всё, что ей оставалось — это ждать. Ждать, что однажды он вернётся, что всё не закончилось, что их история не стала лишь болезненным воспоминанием.
Но пока что Черри просто существовала — с пустым взглядом, с болью в сердце и воспоминаниями, которые никто и ничто не могло стереть.