28.
Я сделала глубокий вдох: — Мне нужна твоя поддержка, — наконец призналась я, глядя ему в глаза.
Он поднял глаза, и в них я увидела ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывал, ему тоже было тяжело:
- Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе во всём.
Но он ещё не знал, что я решила:
- Я хочу пойти на фронт, — тихо призналась я.
Джон молчал, и это молчание казалось мне гулким, как будто он пытался найти слова, которые могли бы остановить меня. Я заметила, как он сжал в руках газету, и его лицо постепенно становилось более бледным.
— Ты понимаешь, что это значит? — наконец произнёс он, и его голос дрогнул. — Ты же знаешь, что там…
Я кивнула, не давая ему договорить. Да, я знала. Знала, что там холод, грязь, страх и смерть. Но также знала, что не могу оставаться в стороне, когда другие идут туда, чтобы защитить то, что нам дорого.
— Не могу сидеть сложа руки, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Это мой выбор.
Он молчал, его взгляд стал тяжёлым, словно он взвешивал каждое моё слово. Потом Джон вздохнул, и в его глазах появилось что-то, что я не могла понять:
- Я никогда тебя ни в чём не ограничивал, Марлен.
Но это другое, — тихо добавил он, и его голос звучал почти как шёпот. — Ты можешь не вернуться.
Я опустила глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу. Его слова были правдой, но я не могла позволить страху остановить меня.
— Знаю, — прошептала я. — Но если не пойду, то никогда не прощу себя.
Джон медленно подошёл ко мне, его руки дрожали, когда он взял мои ладони в свои.
— Я знаю, как тяжело ты переживаешь смерть дочери — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь. — Но обещай, что будешь осторожна.
Я не могла пообещать. Мы оба знали, что война не оставляет места для обещаний. Но я кивнула, чувствуя, как его пальцы сжимают мои ещё сильнее.
Джон отпустил мои руки, но его взгляд остался на мне, тяжёлый и пронзительный. В его глазах читалось то, что он не решался сказать вслух: страх, надежда, бессилие.
Я отвернулась, чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по моему телу.
Сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была слабым утешением, напоминанием, что я ещё жива.
— Я вернусь, — сказала я, хотя не была уверена, что это правда. Джон кивнул, словно понял мою ложь, но не стал спорить.
Он вздохнул, его плечи опустились под тяжестью невысказанных слов. Он знал, что остановить меня невозможно и не стоит отговаривать. Его взгляд, полный тепла и тревоги, на мгновение задержался на мне:
— Я не могу пойти с тобой, так как нужен здесь, поэтому береги себя, — добавил он, и это прозвучало как прощание.
Мы стояли в молчании, пока солнце не начало садиться, окрашивая небо в кровавые оттенки.
Небо, ещё минуту назад пылающее алым, постепенно темнело, уступая место глубоким синим тонам.
Ночь опустилась быстро, звёзды зажглись на небе, как раны, которые никогда не заживут