глава 41
Она смотрела на него с вызовом. Или, может, с отчаянием – он уже не разбирал. В груди разливалось тяжёлое, вязкое чувство, от которого хотелось закричать.
— Просто скажи мне правду, – её голос дрожал, но она не сдавалась. – Ты был с ней?
Егор молчал. Он видел, как в её глазах борются надежда и страх, как дрожат её пальцы, сжимающие рукава его толстовки.
Он мог сказать «нет». Мог поклясться, что ничего не было. Но вместо этого…
— Да, – короткое слово соскользнуло с губ.
Ева пошатнулась, как от удара.
— Зачем? – её голос почти сломался.
Он смотрел ей в глаза и чувствовал, как внутри всё рушится.
— Так будет проще, – сказал он.
Она не сразу поняла. Сделала шаг назад. Потом ещё один.
— Проще? – переспросила хрипло.
Он не ответил.
Время между ними вытянулось в тонкую, режущую нить.
— Знаешь… – голос её сорвался. – Если ты думал, что таким образом ты меня спасёшь, ты ошибся.
Она сделала последний шаг назад.
— Надеюсь, ты хотя бы не врёшь себе, – добавила она и развернулась.
Егор не остановил её. Не побежал за ней. Не крикнул, что всё это ложь.
Он просто остался стоять, чувствуя, как вместе с ней уходит всё, что он пытался удержать.
Каждый звук за окном, каждое движение воздуха в комнате напоминали ему о ней. Егор сидел на кровати, сжимая в руках телефон. Он не мог написать. Не мог позвонить. Не мог даже просто посмотреть на старые фотографии без того, чтобы внутри не всколыхнулось что-то тёплое и одновременно жгучее.
Прошло целое лето. Лето без неё.
Сегодня кто-то спросил его: «Как там на личном?» Он автоматически назвал её имя. А в ответ – смех. Протяжный, чужой, непонимающий. «Ты серьёзно? Она давно с другим». Егор не ответил. Он даже не разозлился. Просто улыбнулся уголком губ, отводя взгляд. А внутри… внутри что-то тихо сломалось.
Он выходил на улицу и всё ещё искал её глазами. Он помнил это до мелочей. Этих мелочей было слишком много, чтобы просто взять и забыть.
Прошлой ночью он снова не спал. Вспоминал, как однажды доказывал ей, что природа – не наркотики. Как в первый раз они вместе курили. Как её вырвало. Как она сидела у унитаза, а он сидел рядом, гладя её по спине, целуя в волосы. А потом целовал её губы, чтобы забрать всё её плохое. Это было мило. Так трогательно, что даже сейчас, спустя время, он почувствовал ком в горле.
«Неужели это всё?» – пронеслось в голове.
Неужели она правда выбрала кого-то другого? Неужели этот парень знал о её страхах? О том, что ей нельзя бегать, нельзя кататься на велосипеде, нельзя нервничать? Знал ли он, что Ева боится дорог? Знал ли он, что она любила Егора?
А ведь она любила. Егор в это верил. Так же, как верил, что время не излечит её, как и его. Они клялись друг другу в этом, чуть ли не на крови. Их тайные браки, их вечные огоньки, их придуманные свадебные мелодии…
Неужели она променяла всё это?
Он прикрыл глаза, откидываясь на кровать. Его мысли несли его далеко. В те дни, когда они гуляли по детским магазинам. Она замирала перед детскими комбинезонами, перед кроватками, а он – перед игрушками-роботами. Друзья детства, которые он никогда не забудет. Как и её.
Как и тот момент, когда он однажды подумал, что она беременна.
24 и 18. Она была ещё подростком, но они уже представляли семейную жизнь. Сейчас это казалось глупым, даже смешным. Но тогда… Тогда он был уверен, что справится, что будет рядом, что никогда её не оставит.
Неужели он ошибался? Неужели она ушла навсегда?
Егор сел. Он чувствовал, как внутри поднимается новая волна эмоций. Гнев, тоска, боль – всё смешалось. Он был на грани. Казалось, ещё одно движение – и он поедет к ней. Встретит её. Попытается поговорить. Возьмёт их любимую еду, залезет с ней на крышу. Всё, как раньше.
Но... Раньше не вернуть.
Ева теперь с другим. Она счастлива.
Егор сжал кулаки. В его голове звучал её голос, смех, шёпот. Он вспоминал, как она заплетала ему косички, как рисовала для него плакаты, обещая, что никому-никогда его не отдаст.
Он снова закрыл глаза. Глубокий вдох. Долгий выдох.
«Неужели…» – шепнул он сам себе, – «неужели это всё?»
Пальцы скользнули по экрану, и он машинально разблокировал его. Переписки. Их старая переписка. Он не перечитывал, просто смотрел на имя контакта. Всего одно нажатие – и он снова услышит её голос.
«А если она ответит? Или хуже – если не ответит?»
Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Желание написать било в голову раскалённым металлом. Пальцы дрогнули над клавиатурой.
«Привет».
Нет. Слишком банально.
«Как ты?»
Как она? Как будто он сам не знает ответа.
Егор судорожно стёр написанное, снова уставившись в пустой экран.
«Она ведь счастлива», – пронеслось в голове. – «С другим».
Рука с телефоном безвольно упала на кровать.
Не сегодня. Не сейчас.
Он глубоко вдохнул, стирая ладонью лицо. Внутри разливалось странное опустошение.
Он не напишет.
Завтра он снова будет искать её в толпе. Завтра снова посмотрит на телефон. Завтра снова задумается о сообщении.
Но не сегодня.
Ева смотрела в зеркало, не узнавая своё отражение. Темные круги под глазами, усталый взгляд, губы, прикушенные до крови. Она не плакала. Уже давно не плакала.
Ваня вернулся пару месяцев назад. Ворвался в её жизнь так же резко, как исчезал раньше. Он вышел из тюрьмы и нашёл её. Она даже не поняла, как всё закрутилось.
Она не хотела быть с ним.
Но выбора не было.
Сначала были разговоры, надавливания, угрозы. Потом – первая пощёчина. Потом – ещё одна. И вот теперь – это её жизнь.
Она жила в его квартире, в его пространстве, среди его правил.
Но он не трогал её в этом смысле.
Слава Богу, не трогал.
Всё остальное – да. Мог ударить, мог запретить выходить, мог швырнуть вещи. Но он не прикасался к ней так, как мужчина прикасается к женщине.
Иногда ей казалось, что это даже хуже. Потому что если бы он хотел её как женщину, он, возможно, хотя бы… любил? Хоть немного. Хоть каким-то извращённым образом.
А так – она была просто его вещью.
«Ты моя, пока я так решу», – говорил он ей.
И она не спорила. Потому что знала – сопротивление только разозлит его сильнее.
Каждую ночь она лежала, уставившись в потолок, слушая, как он что-то смотрит в другой комнате, как смеётся, хлопает ладонями по коленям. А утром, когда он уходил, Ева садилась у окна и смотрела на улицу.
Где-то там был Егор.
Она не знала, вспоминает ли он её. Не знала, страдает ли он. Не знала даже, думал ли о том, чтобы её найти.
Но даже если думал – она не могла вернуться.
Ваня этого не позволил бы.
Ева сидела на полу, привалившись спиной к холодной стене. Тишина давила на уши, словно хотела раздавить её изнутри. Где-то в другой комнате гремел телевизор, Ваня смеялся над чем-то, но ей было всё равно.
В груди жгло. Это жжение не отпускало уже давно.
Она ненавидела Егора.
Ненавидела за всё, что было. За всё, что не было. За то, что он её предал.
За то, что он не пришёл.
Он ведь должен был прийти. Должен был доказать, что любит. Должен был сказать: «Я знаю, что это неправда. Я не верю в эту грязь».
Но он не сделал этого.
Он просто ушёл.
Просто оставил её.
И вот теперь – она здесь. Заперта в клетке, загнанная в угол, с телом, полным синяков, и сердцем, полным ненависти.
Ненависти к нему.
Потому что он виноват.
Виноват в том, что она теперь в этом аду.
Виноват в том, что её жизнь больше не её.
Виноват в том, что ей страшно даже дышать.
Но сильнее ненависти была боль.
Потому что где-то глубоко внутри, за всем этим гневом, пряталась та девочка, которая когда-то любила его. Которая хотела с ним семью. Которая смотрела на детские комбинезоны и улыбалась.
Но этой девочки больше не было.
Она умерла там, в том самом разговоре, когда он сказал: «Да, это правда».
И если бы он пришёл сейчас, если бы вдруг нашёл её, встал перед ней, смотрел в её глаза…
Она бы не простила.
Никогда.
Егор никогда не изменял ей.
Никогда не предавал.
Никогда даже не думал об этом.
Но какое это теперь имело значение?
Все вокруг решили за него. За неё. За них.
Когда впервые пошли слухи, он смеялся. Абсурд. Какая-то глупость, очередная выдумка. Он даже не пытался оправдываться – зачем? Ева ведь знала его. Она бы не поверила.
Но она поверила.
А когда она спросила, он мог бы поклясться. На чём угодно. Хоть на своей жизни.
Но не сделал этого.
Потому что это ничего бы не изменило.
Люди уже всё решили.
Слухи росли, множились, обрастали новыми подробностями, в которых он сам уже путался. Всё случилось слишком быстро, слишком грязно.
А потом ему сказали прямо: «Скажи, что это правда. Просто скажи».
Ему не приставили пистолет к голове. Не угрожали. Но выбор был жёстким.
Если бы он отрицал – всё стало бы только хуже.
Для него. Для неё.
Он видел, как вокруг неё сжимается кольцо лжи, как ей становится страшно выходить на улицу. Как люди смотрят на неё. Как она начинает отводить глаза.
Если бы он стал оправдываться – её бы втянули глубже.
Он не мог позволить ей это.
Он не мог допустить, чтобы она страдала из-за него.
«Да», – сказал он.
Одно слово.
Но этим словом он потерял её.
Он видел, как её взгляд потух. Как что-то сломалось в её лице.
Он знал, что сделал ей больно.
Но, чёрт возьми, разве у него был выбор?
Он хотел сказать ей правду. Позже. Когда всё уляжется, когда станет безопасно. Когда всё это забудется.
Но потом её не стало рядом.
И стало поздно.