29
Когда за Татьяной Георгиевной захлопывается дверь, я резко вздрагиваю.
В груди словно что-то трескается и чувство такое, как будто я сейчас расплачусь. Но слёз нет.
Есть дикий, скручивающий все внутренности ужас и страх от того решения, которое мне надо принять.
Это ужасный выбор. Выбор, где нет правильного варианта, есть только плохой и очень плохой.
На мгновение мне вдруг ужасно хочется обо всём рассказать Артёму. Сказать, что его мать угрожала мне и моей маме. Сказать, что она считает меня неподходящей девушкой для него. Сказать все это просто для того, чтобы услышать от него слова поддержки, чтобы он пообещал все решить. Защитить меня.
Но он не здесь.
Если Татьяна Георгиевна узнает, у неё будет время навредить моей маме. И время, и возможность. И Артём тут ничем нам не поможет, у него сейчас своих проблем навалом.
Я сглатываю вставший в горле комок.
У меня нет никого родных, кроме мамы. И у неё нет никого, кроме меня. Да, я не всегда понимаю свою маму, у меня в последнее время очень тяжело с ней идет общение, я часто злюсь на нее, но это моя мама, и я ее очень люблю. И никогда не прощу себе, если из-за меня...
Я хожу по квартире и не могу остановиться. Хватаюсь, как ненормальная, за стены, тяжело дышу, сбиваю предметы, а потом натыкаюсь взглядом на свой телефон и хожу по квартире уже с ним. Держу его в руке, словно ядовитую змею, которая может на меня броситься.
«Подумай об этом. Но не слишком долго», - звучат в ушах слова Татьяны Георгиевны.
Сколько у меня времени? Она не сказала.
Но даже если она даст мне день или два, что это изменит? Будет ещё хуже.
Мне сейчас так отчаянно нужен кто-то, с кем я могла бы поговорить! Но, кажется, у меня больше нет подруг. А может быть, никогда и не было. Самым близким мне стал Артём, именно с ним я говорила о самом важном, именно он меня слушал, с ним легко было быть откровенной.
И боже мой, как же мне сейчас его не хватает.
Я ведь сразу знала, что это не навсегда. Только я была уверена, что это он меня бросит, а оказалось, что я должна это сделать. Воткнуть ему нож в сердце после того, как он сказал «люблю», после того, как он тогда спас меня от этих сволочей...
Я бессильно опускаюсь на пол. Из груди вырывается то ли вой, то ли звериное скуление. Я давлюсь этими звуками, с отчаянием смотрю на телефон, и иконки на экране расплываются перед глазами.
Надо позвонить. Нельзя расставаться по сообщениям.
Но как я могу сейчас говорить, если меня буквально всю колотит?
Артём же сразу по моему голосу поймёт, что здесь что-то не так.
Я смаргиваю злые бессильные слёзы и открываю наш чат. Мое последнее сообщение висит неотвеченным.
«Доброе утро как ты?»
Может, даже хорошо, что он мне не ответил. Будет хоть какой-то повод.
Я закусываю левую ладонь, словно раненое животное, которое пытается не скулить, а правой рукой пишу сообщение.
«Ты не отвечаешь мне и значит я права. Нам лучше расстаться. Я подумала и поняла, что между нами все было несерьезно, это просто увлечение. Ты мне не нужен. У нас разные цели. Я хочу найти того кто мне будет ближе, а у тебя там своя жизнь. Удачи»
Это ужасное, мерзкое, равнодушное сообщение. В нем нет ни слова правды. Когда я его перечитываю, меня буквально подташнивает.
Хочется его стереть, но я вспоминаю слова Татьяны Георгиевны о том, что она может сделать с моей мамой. А она может. Я в этом ни капли не сомневаюсь. У нее очень холодный расчётливый взгляд.
Не хотела бы я попасться такому врачу...
Как она может быть мамой моего Артёма?
Артёма - самого неравнодушного человека на свете, которого я знаю. У которого под колючей броней бьется нежное горячее сердце.
Артём... Мой хороший, мой любимый, мой самый-самый родной.
За что все это с нами происходит?
Я нажимаю кнопку «отправить» и жду, закусив руку.
Проходит время, я не знаю сколько, и телефон звонит.
Я отклоняю вызов.
Артём звонит еще раз - и я снова сбрасываю.
На экране прыгают три точки. Печатает, печатает, печатает...
И наконец я читаю его сухое, короткое, злое сообщение.
«и ты... я думал хоть тебе я нужен просто так. иди нахрен. Удачи»
Я растерянно перечитываю. Мое же пожелание, так издевательски повторенное в конце, бьет так больно, что я почти физически ощущаю этот удар.
Но что значит «и ты»? Не понимаю.
Я беру телефон, открываю поисковик и в каком-то странном озарении вбиваю туда имя Артёма. От новостей, которые тут же выскакивают, у меня темнеет перед глазами.
«Турецкий клуб официально разорвал предварительно заключенное соглашение с Артёмом Никитиным, они заявили, что...»
«Имя молодого перспективного нападающего оказалось запачканным из-за скандала с избиениями, комментарии игрока и его агента звучат очень невнятно, и мы...»
«...позовут ли Никитина другие клубы или решат не связываться с игроком, у которого такие проблемы с агрессией...»
«... известный психиатр дал комментарий по представленному видео и обнаружил возможный диагноз Артёма Никитина...»
Нет. НЕТ!
Он решил, что я бросила его из-за того, что с ним разорвали контракт?! Из-за того, что его имя валяют в грязи все кому не лень?!
Артём! Артём...
Я отшвыриваю телефон и заливаюсь слезами. Я не знаю, что делать. Теперь все стало еще хуже.
Я плачу и не могу остановиться. Все лицо залито слезами, нос не дышит, искусанные губы щиплет от соли, а лицо кажется огромным и опухшим. Что я наделала?!
А что другого я могла сделать?
Я настолько не в себе, что даже не замечаю, как в замке проворачивается ключ.
- Ира? Что ты тут сидишь в темноте, дай я хоть свет... Господи! - потрясенно выдыхает мама, когда я на нее машинально оборачиваюсь. — Ира... Что случилось?
Я даже сказать ничего не могу, потому что нарыдалась до спазмов, и теперь из груди вырываются только неясные сдавленные звуки.
- Беременна? - с ужасом выдыхает мама.
Я отчаянно мотаю головой.
- Слава богу. Тогда что? Бросил? - Она пытливо всматривается в мое лицо и, видимо, находит там подтверждение своим словам, потому что тут же закатывает глаза и переходит на свою любимый нравоучительный тон. - Вот я говорила же, говорила... Но кто бы меня слушал, правда? Мы же самые умные, самые взрослые. Учиться не буду, буду гулять, и вот к чему это все приводит.
- Хватит! - вдруг кричу я прерывающимся голосом. - Хватит! Я... не могу больше так, мам. Не могу... Хотя бы ты меня...
Я хочу сказать «не ругай», «пожалей», но проглатываю эти слова.
Не могу их сказать.
Когда меня мама последний раз жалела? Когда-нибудь в детстве? Наверное, но я даже не помню этого. А сейчас я слышу от нее только «сама виновата» и «старайся лучше». И обычно я как-то справляюсь с этим, не маленькая, но сейчас не могу. Мне слишком плохо, я слишком разбита.
Я сжимаюсь в комочек, обнимая колени руками, прячусь и снова плачу. Ни на что другое нет сил. И я совсем не ожидаю того, что моего плеча вдруг коснется мамина рука. А потом начнет гладить. Осторожно и неуверенно.
- Да ладно тебе, Ир, - тихо просит она. - Ну не убивайся ты так. Не стоит он этого. Да и ни один мужик в принципе не стоит.
- Стоит, - сдавленно шепчу я, но когда мама обнимает меня уже двумя руками, разворачиваюсь и прячу лицо на ее груди. Мама пахнет порошком и совсем немного лекарствами - знакомый, привычный с детства запах.
- Ну бросил, и черт с ним, - продолжает она грубовато утешать меня, поглаживая по волосам. - Хорошо, что ребенка не заделал. Вот это был бы ужас. А это так, Ир, ерунда. Обидно, понимаю, но не конец света. Уж поверь мне. Все будет нормально. Успокоишься, встретишь кого-то поприличнее и забудешь этого своего футболиста как страшный сон.
- Не забуду, - всхлипываю я. И хотя мама говорит все это из добрых побуждений, но мне становится только хуже. — И Артём не бросил меня! Он бы не стал! Это я его бросила.
Мама напрягается.
- Ты? Я не понимаю. А чего тогда ревешь?
Я поднимаю голову и смотрю в мамины глаза. Уставшие после смены, с намечающимися лучиками морщин и с немного поплывшим темным карандашом, которым она делает подводку.
- Я не хотела, - тихо говорю я, потому что просто не могу это все больше держать в себе. - Меня заставили. Сказали, что будет плохо тебе. И мне пришлось.
Лицо мамы моментально каменеет, а во взгляде вспыхивает что-то такое, чему я не нахожу названия.
- Грымза, - цедит она сквозь зубы. Не спрашивая, а утверждая.
- Да, она. Мама Артёма.
- И что сказала?
- Что может что-то случиться. Например, ты дашь не то лекарство больному. Или потеряешь препараты. И что тебя могут посадить, - с трудом выговариваю я.
Губы мамы сжимаются в тонкую нитку.
- Понятно, - говорит она голосом, не предвещающим ничего хорошего.
В детстве я от такого ее тона сразу голову в плечи втягивала, потому что знала: будет капец.
Сейчас, кажется, тоже.
Мама встает и начинает ходить по комнате. Совсем как я перед этим. Но я моталась по комнатам от ужаса и безысходности, а в ней будто зреет какое-то решение.
- Так, - вдруг говорит она и резко останавливается. - Так... Ты все экзамены сдала?
- Да, - бормочу я.
- Тогда поехали. За аттестатом потом вернешься. Собирайся.
- Куда? - испуганно спрашиваю я.
- В Воронеж.
- Зачем? Мам, ты же шутишь, да?
- Нет, не шучу, - качает она головой, и я вспоминаю, что у мамы вообще-то нет чувства юмора. Она самый серьезный человек из всех, кого я знаю. - Думаю, нам лучше уехать. Ничего хорошего я от этой грымзы не жду. Мерзкая она до невозможности и беспринципная. Такая все, что угодно, может сделать.
- Но ты же работаешь, - растерянно говорю я, шмыгая носом. - Как ты уедешь?
- Возьму больничный с завтрашнего дня, мне Ленка оформит, - решительно говорит мама. - И сразу заявление напишу на увольнение. А билеты на поезд возьмем на вечер. Как раз собраться успеем.
- Ого, - только и могу сказать я.
А мама вздыхает, а потом зло бормочет себе под нос:
- Еще дочке она моей угрожать будет, тварина. Пусть только попробует... Пожалеет сто раз.
- Мам, - осторожно спрашиваю я, - а почему именно в Воронеж?
- Там есть, где остановиться на первое время, - рассеянно отвечает она, явно думая о чем-то своем. - У родителей твоего отца.
Отца. Отца? ОТЦА?!
Я пытаюсь осознать и никак не могу это сделать.
- У кого?! - хриплю я. - У меня есть отец? Почему ты никогда про это не говорила?
- У всех есть отец, Ира, - сухо говорит мама, бросив на меня острый взгляд. - Если тебя это удивляет, тогда ясно, почему ты провалила биологию.
Но мне не до шуток.
- Где он?
- Умер, - через паузу сообщает она. - Когда тебе был годик. Напился, спал ночью на улице, переохладился, двусторонняя пневмония с осложнениями... Без шансов.
Годик.
Я отчаянно пытаюсь вспомнить свои детские фото, но на них везде, с самого младенчества, я в этой квартире и никакого папы там нет. До пяти лет на фотографиях есть еще бабушка, мамина мама, а потом ее не стало из-за рака, и остались только мы вдвоем.
Про папу я слышу первый раз. Мама никогда, никогда мне о нем ничего не говорила.
- Он меня видел? - тихо спрашиваю я.
Она мотает головой.
- Ни разу?
- Нет, Ир, - Она вздыхает. - Ты случайно получилась, мы оба не хотели. Он был самым красивым на курсе. И самым избалованным. Единственный сын очень обеспеченных родителей, его папа пристроил на платное в медвуз. Ну а я глупой была, совсем как... Неважно, в общем. Я случайно забеременела, и он начал от меня прятаться. А потом со мной встретилась его мама, дала денег на аборт, угрожала отчислением, если я не соглашусь. - Мама невесело усмехается. - Так что про угрозы я кое-что знаю.
Я сижу и растерянно смотрю на нее.
Нет, я понимала, что вряд ли была запланированным ребенком, но такой истории даже не предполагала.
- И ты? - тихо спрашиваю я.
- А что еще делать? Уехала, - пожимает она плечами. - Сюда, обратно к маме. Твоя бабушка уговорила меня оставить тебя, обещала помогать. Ты родилась, я написала на всякий случай твоему отцу и его родителям, без всяких требований на алименты, просто: вдруг захотят увидеть тебя. Но мне ответили, что еще неизвестно, от кого я родила, что мой выродок никого не интересует и что я не имею права портить жизнь их мальчику. А когда Са ... твой отец умер, его родители очень быстро поменялись. Начали мне звонить, писать, хотели тебя видеть. Но я им сказала: ... вам, а не внучка.
Я аж вздрагиваю.
Первый раз в жизни слышу от мамы такое грубое слово.
И это, и вообще вся история меня словно придавливает к земле.
— А сейчас мы к ним поедем? - растерянно спрашиваю
я.
- Да.
- А ты уверена, что они все еще хотят меня видеть?
- Да. Они каждый год пишут. Просят дать наш адрес или телефон твой. Говорят, что счет завели на твое имя с деньгами, но я не хочу ничего от них брать. Вернее, не хотела, - задумчиво поправляется мама. - Но сейчас по-другому не выйдет.
Ничего себе, целые бабушка и дедушка. Мои. Так странно.
Я не знаю, как относиться к ним и к маминому решению.
Да, они поступили... плохо, но мама могла бы рассказать мне о них раньше, дать мне выбор, общаться с ними или нет.
Это же мои близкие.
Близкие...
При этом слове я сразу же почему-то думаю про Артёма, и в сердце снова пульсирует острая боль.
- Мам, - умоляюще говорю я. - Как думаешь, я могу позвонить ему и все рассказать? Или написать?
Она задумывается.
- Завтра, Ир. Лучше завтра. Когда я напишу заявление на увольнение. А еще лучше, когда сядем с тобой в поезд.
Это звучит разумно, но как же невыносимо столько ждать, когда есть шанс все вернуть.
- Я ему скажу, что люблю его, - шепчу я. - Извинюсь. Расскажу, как все было.
Я вижу, что маме не очень приятно это слышать, но она тем не менее кивает:
- Расскажешь. Если и бросит, то пусть хотя бы сам это сделает. А не потому, что его мамочка так решила, а он даже не в курсе.