Глава 11
Восьмое марта началось не с будильника, не с привычного утреннего сквозняка из приоткрытого окна и даже не с городского шума, который просачивался сквозь грязные после зимы стёкла вместе с серым, ещё не проснувшимся светом, а с того, что дверь моей комнаты тихо скрипнула и впустила маму, которая в руках держала чашку дымящегося чая. Это было настолько необычным, настолько редким жестом за последние годы, что я сначала не поняла, что происходит. Приподнявшись на локтях, я смотрела, как она ставит чашку на тумбочку, поправляет край одеяла и осторожно, будто боясь, что прогоню, садится на край кровати.
- С праздником, - сказала она, и в её голосе не было привычной усталости, которая появлялась после недопониманий и размолвок. - Как спалось?
- Нормально, - ответила я, обхватывая чашку ладонями и чувствуя, как жар просачивается сквозь керамику, разливается по пальцам. - А ты? Поздно пришла?
- Поздно, - мама махнула рукой, будто это не имело значения, и замолчала, глядя в окно, а потом спросила, не глядя на меня, таким тоном, будто спрашивала о погоде. - Ждёшь сегодня подарки от кого-нибудь?
Я знала, кого она имеет в виду, но не хотела отвечать. И вправду, с чего мне ждать подарки? С Олегом разлад, с Александром не пойми что. Но чтобы мама не докучала этим вопросом, я пожала плечами.
- Ты сегодня выступаешь?
- Да, - ответила я. - В три надо быть на месте.
Мама кивнула, немного помолчала, потом встала, поправила несуществующую складку на покрывале и вышла из комнаты, оставив меня одну с чашкой чая и с мыслью, которая не давала покоя: «Откуда такая забота?». Она помнит, что у меня выступление, хотя не спрашивала про это годами - после того самого первого раза, когда я, семилетняя девочка, танцевала на сцене школьного актового зала, а она сидела в третьем ряду и хлопала громче всех, а потом мы пошли домой, и она несла мой рюкзак, и мы смеялись, и я думала, что так будет всегда. А потом почему-то перестало.
Я допила чай, поставила кружку на тумбочку и полезла в шкаф за костюмом. Чехол лежал на самом верху, весь в пыли, будто я не доставала его несколько месяцев, хотя последнее выступление было пару недель назад. Я расстегнула молнию, просунула вешалки с костюмами, проверила, всё ли на месте, и, убедившись, что ничего не забыто, повесила чехол на дверь комнаты, чтобы не помять.
Телефон лежал на кровати, тёмный, молчаливый. Я взяла его, надеясь увидеть хотя бы одно уведомление, хотя бы «С праздником», хотя бы смайлик, что угодно, что напомнило бы о том, что он помнит, что он думает, что я вообще существую. Но сообщений от него не было. Только вчерашние, от Маши, и тишина. Я открыла диалог с Александром, последнее сообщение было от меня, отправленное вчера вечером.
«Спокойной ночи»
Он прочитал и не ответил.
Пальцы кружились над клавиатурой, но ничего путного на ум не приходило, поэтому я открыла диалог с Есенией.
«Ты когда?»
Ответ пришёл почти сразу.
«Через час буду выходить. Не опаздывай».
Я и не собиралась никуда опаздывать, кроме школы. Но что-то мне не давало покоя, будто я уже опоздала на самую важную встречу в этой жизни, а другого шанса не будет.
«Доброе утро» отправилось с моего телефона, но так и осталось не прочитанным. Он до сих пор не заходил в сеть.
Я надела джинсы, свитер, накинула пуховик, сунула ноги в ботинки и вышла из дома, ни разу так и не поев за день, потому что не хотелось, потому что еда не лезла, казалась неаппетитной, некрасивой, противной, потому что в горле стоял ком.
Дом культуры встретил меня запахом старых, продавленных велюровых кресел, лака для волос, старой косметики и ещё тем, чем пахнут все гримёрки мира. Пылью, потом, надеждой и усталостью, смешанными в такой пропорции, что их невозможно разделить? Наверное. Девочки уже были на месте: кто-то сидел на полу, кто-то на стульях, кто-то на подоконнике, и все они говорили одновременно, перебивая друг друга, смеясь, обсуждая вчерашние новости, которые уже через час потеряют свою важность, но сейчас казались единственным, что имеет значение.
Я скинула куртку на свободный стул, повесила мешок с костюмами, переоделась и отправилась к остальным. Привычная суета затягивала меня, отвлекала от мыслей, от тишины в телефоне, от бесконечного ожидания, от щемящего чувства в груди, которое сдавливало лёгкие так, что вздохнуть было невозможно. Наконец, на некоторое время, я вырвалась из плена неизвестности.
- Заплети меня, - попросила я Есению, когда поняла, что мои собственные руки не слушаются, косы получаются кривыми, а тонкие, прозрачные резинки рвутся в моих руках одна за другой. Она молча подошла, отодвинула мои руки в сторону и начала заплетать быстро, туго, без лишних слов. Она не спрашивала ни про Олега, ни про Александра, ни про то, почему я сегодня такая молчаливая и отстранённая. Она просто делала, и я была ей за это благодарна.
- Спасибо, - сказала я, когда она закончила и сделала последний оборот резинки.
- Девочки, у вас час, чтобы накраситься! - послышался голос Лидии Николаевны из-за прикрытой двери.
Кто-то сразу достал косметичку, кто-то только начинал заплетаться, но суеты в наших действиях не было. Наоборот, мы знали, что успеем сделать всё вовремя. Самые первые красились я и Есения, только потому, что нам нужно успеть накрасить всех остальных.
Я села напротив небольшого зеркала и не могла отвести взгляда от отражения, в котором было окно - ждала, что там промелькнёт его силуэт. Вдох, выдох и вот уже кисточка набирала тени, помада оставляла ровный след на губах, тушь покрывала чёрной краской ресницы, пуховка оставляла след пудры на лице, а лак фиксировал вечно выбивающиеся волоски.
За кулисами родной сцены никто не волновался. Мы знали каждую занозу, каждую шероховатость сцены, знали каждого человека, работающего в этом Доме Культуры, от директора до уборщицы. Это было единственное место, где я могла не думать, где я могла просто быть, где не было ни школы, ни слухов, ни его, ни этого проклятого ожидания, которое высасывало из меня силы по капле.
После концерта, стоя на улице, я курила, ждала такси и смотрела на тёмное мартовское небо, которое не было похоже на зимнее, но и на весеннее оно не походило - оно застряло где-то посередине и в ближайшее время меняться не собиралось. Я достала телефон. Сообщений от Александра не было. Ни одного. Моё оставалось висеть непрочитанным.
Машина подъехала через десять минут, я села на заднее сиденье, поздоровалась и уставилась в окно, на проплывающие мимо дома, на редкие огни, на людей, которые куда-то шли, куда-то спешили, на мужчин, спешивших домой с цветами и подарками, и мне казалось, что они все знают: когда-нибудь всё наладится, а пока нужно потерпеть.
Дома было темно. Мама готовила ужин на кухне, и запах супа разливался по коридору. Я разулась, повесила куртку и прошла на кухню, где мама уже ставила на стол тарелки.
- Хорошо выступила? - спросила она, не глядя на меня.
- Да, - ответила я, садясь на стул.
- А твой... — она запнулась, будто подбирала слова. - Александр. Он тебя поздравил?
Я молчала.
- Подарил что-то? - не унималась мама, словно хотела задеть меня побольше, поглубже.
- Мам, мы просто общаемся, - сказала я, и голос мой прозвучал сухо.
Она повернулась ко мне и смотрела так долго, что я отвела глаза, не выдержав этого взгляда, от которого становилось не по себе.
- Я тебя предупреждала, - сказала она.
- О чём? - спросила я, хотя ответ был очевиден.
- О том, что ты для него не на первом месте.
Я хотела возразить, хотела сказать, что она не знает, что он занят, что у него работа, что он просто забыл, что он не такой, что он другой, что он любит, но слова царапали горло, словно рыбья кость.
Мама поставила кружку передо мной, медленно налила чай, не глядя на меня, и в этой неторопливости было что-то пугающее, что-то такое, что заставляло сердце тоже замедлиться.
- Я не говорила тебе, - безликий голос с частичкой ностальгии начал рассказ. - Когда мне было девятнадцать, - она делала небольшие паузы не то чтобы отпить чай, не то чтобы проглотить накатывающиеся воспоминания. - я влюбилась в мужчину. Ему было тридцать. Красивый, взрослый, обещал горы, а я верила каждому слову. Он говорил, что я особенная, что он никогда никого так не любил. А потом... - она запнулась, - просто исчез, - вылетел смешок, который нельзя сдерживать в таких историях. - Да, а через месяц прислал сообщение: «Прости, так сложилось». Я ждала, рыдала, думала - вернётся. Не вернулся. Потом как-то забылось всё.
Я сидела, не двигаясь, и чувствовала, как внутри всё сжимается, как ком в горле становится больше.
- Поэтому я не стала тебе запрещать, - продолжала мама. - Когда узнала про него. Знаю, что бесполезно. Ты бы всё равно полезла. Я думала, ты должна сама пройти через это, чтобы потом не винить меня, что я вас разлучила.
- Мам, он не такой, - сказала я, и голос мой дрогнул.
- Я знаю, что ты так думаешь, - она подняла глаза. - Может, он и правда другой. Но сегодня он тебя не поздравил, не написал, не подарил даже открытку. А ты сидишь и ждёшь, как я.
Она встала, убрала чашки в раковину; я смотрела на её спину, прямую, напряжённую, и понимала, что она говорит не чтобы сделать мне больно, а потому что боится, что я повторю её ошибку.
- Я не говорю, что он плохой, - сказала она, не оборачиваясь, а голос её дрожал. - Будь готова к тому, что ты для него не главное. Иди отдохни, - выдыхая, сказала мама. - Ужин через полчаса.
Я встала, вышла из кухни и закрыла за собой дверь комнаты. Темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на пол бледными полосами; я села на подоконник и открыла окно. Мартовский холод ночи потянулся внутрь, обнял меня за плечи, и я не стала закрывать окно. Я достала сигарету, зажигалку, прикурила и выдохнула дым в чёрное небо, которое не было похоже на праздничное, оно было пустым.
«Он даже не написал. Не поздравил. Ничего».
Я смотрела на огни города, представляя, что в одном из этих огоньков прячется он, и думала о том, что сказала мама, о том, как она ждала, о том, как он не вернулся, о том, что я, наверное, тоже жду, и что, наверное, тоже не дождусь. Я медленно крутила кольцо, как делала всегда, когда внутри поселялась тревога, которую нельзя было выгнать ни сигаретами, ни танцами, ни даже его голосом, которого сегодня не было.
Сигарета тлела в пальцах, и я смотрела, как пепел падает вниз, исчезает в темноте, и думала: «Может, мама права». Не про то, что он плохой. Про то, что я для него не главное.
Я затушила сигарету о край пепельницы, но не слезла с подоконника. Сидела, обняв колени, и смотрела на огни города, которые горели ровно, спокойно, будто ничего не случилось. А может, и правда ничего не случилось. Может, это я просто придумала себе то, чего нет. И теперь жду, когда кто-то исполнит мои же мечты.
За окном дул ветер, и мне казалось, что он задувает последние искры надежды. Завтра будет новый день, и, может быть, завтра он напишет.
А пока он останется лишь учителем