Пять стадий моей боли

Голова пульсирует от боли, что я скатываюсь по стене вниз, оседая на пол, и закрываю лицо руками. Хочется выть от безысходности, но получается только жалобно всхлипнуть, закусив губу, чтобы не закричать во всё горло. С годами ко всему привыкаешь: к предательствам, к людскому безразличию, к каждодневным плевкам судьбы, к депрессиям и непониманию со стороны окружающих, к одиночеству и пустоте в душе, но к боли никак привыкнуть нельзя. Особенно, когда она каждый раз достигает новых граней, переступает черту и бьёт через край. Поток её остановить невозможно, невозможно выключить или забыть, как страшный сон. Невозможно терпеть, даже если был уверен, что давно научился. Не научился. Не сумел приспособиться к новой её форме, понимаю того, что сил идти дальше почти не осталось.

И я мог бы забыть, как советуют все вокруг, мог бы молчать, терпеть и просто постараться жить. Дышать, пусть и лёгкие давно разорваны в кровь от немоты и не озвученных криков. А время летит незаметно, меняя мир вокруг, время лечит, время учит, но я не чувствую, что мне становиться легче. Бездна между мной и счастьем огромная, мне никак её не перепрыгнуть, не обойти, поэтому падаю в самую глубь её темноты, не боясь уже последствий и возможности больше никогда не вернуться. Дыры в моей душе ничто не сможет залатать. И эта тонкая нить любви к тебе, за которой я так отчаянно тянулся, теперь больше не спасает. Наверное, я всё ещё держусь за неё, пытаюсь, по крайней мере. Как утопающий без шансов на выживание хватается за последнюю соломинку, ловит остатки воздуха ртом, выныривая на поверхность, когда его накрывает очередной гребень волны. Я не сильный. Не настолько, чтобы суметь преодолеть всё это дерьмо. Я просто устал. От жизни устал.

Поднимаюсь на ноги, шатаюсь и едва не падаю обратно на пол. В голове закружилось от резкого рывка, а в глазах на пару секунд потемнело, казалось, что вот-вот потеряю сознание, но нет. Реальность слишком ко мне жестока. Видимо той горсти таблеток было мало, раз я ещё здесь. В этом гнусном мире, чьё болото засасывает меня с каждым днём всё сильнее. Веки тяжелели, тело наливалось свинцом, похоже, снотворное всё-таки начало действовать. От осознания этого вымученно улыбаюсь, но скорее для удовлетворения внутреннего «Я», желавшего, наконец, покончить с нашим ничтожным существованием. А что же насчёт того мальчика, который до сих пор запрятан в самых потаённых глубинах души? Он всё ещё там, он всё ещё боится, он слаб и позволяет себе плакать, но он хочет жить, хочет верить в чудо, не смотря на то, что уже успел познакомиться с болью и человеческой жестокостью. Тот маленький Пак Чимин, который ждёт, когда его искренне полюбят всем сердцем и обогреют крепкими объятьями. Прости меня взрослого: я ломаю твои детские мечты так по-свински. Прости, но мне слишком сложно. Я не справляюсь, а ты не помогаешь. Да и чем ты можешь помочь? Ты всего лишь маленький ребёнок пусть и с полным осознанием реальности. Но ребёнок. А я сейчас просто говорю сам с собой.

Взгляд цепляется за то самое фото мамы, прежде чем я всё-таки валюсь на пол, не дойдя буквально два шага до кровати. Шарю по карманам в поисках пачки сигарет, достаю одну и, поднеся огонь к лицу, пытаюсь подкурить, но тело, как назло слабнет, не желает слушаться, руки трясутся почему-то. Губы растягиваются в истерической улыбке, я снова поднимаю глаза на маму, и на секунду мне кажется, будто она смотрит на меня осуждающе. Наверное, я начинаю ловить галлюцинации. Так или иначе, никак не получается избавить себя от её пронзительных глаз.

- Ну что? Что ты так смотришь? Осуждаешь? Разочарована? - стал задавать риторические вопросы ей. Из груди вырвался рваный кашель: сигаретный дым дразнил горло и лёгкие, будто я впервые курил в затяжку. - А мне плевать... Ты тоже меня бросила.

В ответ, конечно же, тишина. Я хмыкнул. А чего ты собственно, ожидал, Чимин? Что тебе ответит фотография твоей умершей матери? Её нежный голос может сниться мне только во снах, да и те стали бывать так редко, что с годами я начал забывать, как он вообще звучит. Знаешь, мама, когда было больнее всего? Нет, не когда ты угасала на моих глазах, не тогда, когда узнал, что шансов нет. Даже не в тот момент, когда смерть забрала тебя у меня окончательно. Больнее было видеть, как самый родной и дрогой для тебя человек перестаёт тебя узнавать. Когда ты в прямом смысле становишься для него чужаком, пустым местом, никем. Последних полгода память стала сильно подводить маму. Она могла забыть всю свою жизнь, вспомнив всё лишь на следующий день, а иногда, память могла вернуться и спустя одну, две, три недели или даже месяц. Я рыдал каждый раз, приходя навестить её в больнице. Просто садился рядом, игнорируя все её вопросы о том, кто я такой и что здесь делаю, и плакал, сжимая её ледяные, но нежные руки в своих: ободранных и шершавых.

- Я не знаю, кто вы и что у вас случилось, но всё обязательно наладиться, - женщина ласково погладила меня по голове, перебирая пальцами пряди моих сухих волос. Я только всхлипнул громче в ответ на её заботу.

Даже в таком состоянии, ничего не помня и не понимая, кто я такой и почему прихожу к ней каждый день, мама оставалась самой собой. Она умудрялась дарить мне безграничную любовь, даже тогда, от чего было лишь больнее. Я не был готов отпустить её, хоть прекрасно понимал, как маме сложно. Что болезнь лишала её сил, жизни. Она должна была перестать мучиться, уйти, наконец, в лучший мир. Как бы не было трудно мне отпускать, я обязан был это сделать. Просто не имел другого выбора.

- М-мама... Мамочка, мне так плохо, ч-что... - я закашлялся, не прекращая позорно рыдать на её коленях. Женщина замолчала и лишь гипнотизировала испуганным взглядом мою макушку. Плечи сотрясались от истеричного плача, я не мог больше контролировать себя. - Как мне жить без тебя? Как?! - поднял на неё взгляд, читая беспокойство в родных глазах. Она молчала пару мгновений, а после не смело потянулась ко мне, игнорируя мешающие трубки, и заключила в свои объятия. Стало так тепло и уютно, что я на удивление моментально успокоился.

- У тебя всё будет в порядке, Чимин, - ласково прошептала она, размеренным движением поглаживая меня по спине. Я замер, не веря своим ушам. Неужели?.. Как в подтверждение моих догадок женщина тихо всхлипнула, поцеловала меня в щёку, как всегда делала, когда утешала. Я как котёнок потянулся на ласку, прижимаясь к ней сильнее и вдыхая родной запах. - Ты же у меня самый сильный, самый красивый, лучше всех, помнишь? - я энергично закивал и крепко зажмурил глаза, из которых полился новый поток жгучих слёз. - Не плачь, моё солнышко. Мама любит тебя сильнее всего на свете, сильнее жизни, потому что ты - моя жизнь. Если ты будешь жить, значить и я буду.

- Я не смогу без тебя, - завертел головой быстро-быстро.

- Сможешь. Ты сможешь всё. Просто помни, что мама всегда рядом, даже если я не могу обнять тебя, я буду рядом в твоём сердце. Не плачь. Прости, что приходиться уйти так рано. Я люблю тебя, мой Чимини, и всегда буду верить в тебя.

- Я тоже люблю тебя, мама...

Это был последний раз, когда мы говорили. Последний, прощальный раз. Потому что на следующий день мне позвонили из больницы и сообщили, что мамы больше нет. Помню, как трубка выпала из ослабевших пальцев. Я упал на колени и кричал, срывая голос к чертям. Не было того, кто бы оказался рядом в этот момент. Я остался один на один со своей болью. Разве люди смеют говорить, что я ничего не знаю об этот чувстве? Я хлебнул горечи от жизни сполна, кому как не тебе знать об этом, Мин Саран, но именно ты стала той, кто добил меня окончательно. И хоть имя твоё излучало любовь, душа твоя была воплощением холода. Тебя интересовала лишь ты сама, твои проблемы и ничтожные, порой выдуманные, переживания. Где ты была, когда мне хотелось умереть прямо там, в больнице возле трупа своей матери? Где была ты, когда я нуждался в тебе, как в друге. Ты же так часто твердила о том, что между нами не может быть ничего большего, кроме как самой крепкой дружбы. Но в нашем тандеме по-настоящему дружил только я. Я подставлял тебе своё плечо, когда тебя было трудно, я подавал тебе руку помощи, когда ты даже просто спотыкалась. Я. Именно я! А ты пришла ко мне на «помощь», когда я уже пошёл относительно на поправку.

Четвёртая стадия моей боли настала, когда мне было всего девятнадцать, а я в одиночку хоронил маму, единственного родного человечка, который действительно меня любил. Четвёртая и самая болезненная, потому что рядом не оказалось никого. Я весь с головы до пят избитый жизнью в кровь, но никто не замечает. Становиться только больнее. Я чувствую только её - грёбанную боль. Я, правда, устал и больше не могу.

Я снова зацепился за фото матери, вспоминая те её последние слова мне, что сейчас словно обухом по голове. Силы покидают меня, с каждой секундой всё труднее находиться в сознании. И, кажется, до моего «охмелевшего» мозга только сейчас начало доходить, какую же хрень я творю. Это не правильно. Я не смею, не имею никакого права сдаваться. Ради мамы, ради её веры в меня. Жаль только, что тело упрямо протестовало моим запоздалым выводам. Перед глазами плыло, вещи в квартире двоились, я стал махать перед собой руками, отгоняя назойливые чёрные мушки, но ничего не помогало. Сон овладевал мной, а я всё больше понимал, что не хочу уснуть навсегда, что пора перестать разводить сопли и быть мужиком. Не с первой попытки, но я всё же сумел дотянуться до телефона, лежащего на прикроватной тумбе и набрать первый попавшийся номер в телефонной книге. Пошли гудки, я приложил гаджет к уху, облизал пересохшие губы и глотнул комок слюны, пытаясь хоть как-то смочить горло.

- Алло? - послышалось хриплое, басистое приветствие на том конце. Я сразу узнал обладателя голоса и даже улыбнулся на миг, радуясь, что попал именно на него.

- Хён... - едва выдавил из себя.

- А-а-а, Чимин это ты. Не успел даже посмотреть, кто звонит, сразу поднял трубку, так как только вышел из душа. - Собеседник лепетал быстро, а я не мог перестать радоваться, что случайно позвонил именно этому человеку.

- Хён... - снова облизал губы, - помоги. Кажется... я умираю...

- Ты что такое мелишь? - грозно спросил парень, но когда вместо желаемого ответа услышал моё тяжёлое дыхание, видимо, сразу понял, что к чему. Иначе, не спросил бы следующее: - Ты где?

- Дома...

И всё. Это был предел моих возможностей. Телефон с характерным грохотом упал на пол. Из трубки продолжал слышаться обеспокоенный хриплый голос, но я уже не соображал и не слышал, что он мне говорит. Глаза стали закрываться, и я просто вырубился, погружаясь в такую желанную когда-то темноту.