Third stage - Терпи
Третья стадия моей боли произошла в беззаботные, для большинства подростков, семнадцать. Времена первой любви, первых свиданий, поцелуев и веселья в компании друзей заменились на изучение лекарств, названий различных медикаментов и длинными очередями за анализами. Когда мои сверстники тусовались в клубах в тайне от родителей, я бежал на незаконную подработку, дабы суметь оплатить больничные счета. Когда мальчишки из моего класса хвастались, как заполучили очередную девушку, я мог только молиться о том, чтобы мама поскорее выздоровела. На два года больница стала моим вторым домом, что весь медперсонал знал меня в лицо и по имени.
Как там говорят: «Беда не приходит одна»? Наверное, это, действительно, правда. Когда отец ушёл от нас навсегда, я, было подумал, что вот оно — начало новой жизни. Начало новой страницы без страданий, без боли и без слёз. И почти год, мы с мамой прожили на самом деле счастливо. Даже твои закидоны и вечные жалобы на что-то там не могли затмить тот свет, который дарила мне самая удивительная женщина на планете одной своей улыбкой. Мама улыбалась. Боже, мне хотелось кричать на весь мир, о том, как же я счастлив видеть живой блеск в её глазах, как же рад, что она больше не плакала тихо в подушку, не страдала от побоев, не плутала вместе со мной холодными ночами в поисках пристанища, когда отец, нажравшись, выгонял нас из дома. После трёх лет беспросветной тьмы, я был слишком ослеплён тем малюсеньким кусочком света, озарившим путь всего на миг. Ослеплён и совершенно слеп к тому, чтобы заметить очевидные вещи. Разглядеть насколько натянутой была эта её долгожданная улыбка, насколько вымученно она улыбалась мне, чтобы видеть в ответ мою счастливую и по-детски наивную. Я бы хотел терпеть эту боль вместо неё. Ну чем моя мама заслужила столько горя, столько страданий? Чем? Что плохого сделала она в своей жизни?
Лучшие долго на земле не задерживаются. Лучшие уходят первыми. Лучших забирают небеса. Возможно, оно действительно лучше. Лучше, что мама не видит сейчас в кого превратился её любимый сын, каким мерзким и ничтожным я стал. Я не достоин её любви и веры в меня. Та, чьи карамельно-карие глаза вновь немо молили меня о помощи, не должна была прощать такого, как я. Потому что всего того, что я делал ради неё, было недостаточно. Я мог больше. Знаю, что должен был стараться лучше, работать ещё усердней, пусть даже до потери сознания, но вставать и идти, а если вставать не получалось, то ползти, лишь бы не останавливаться. Но вместо борьбы - я опустил руки и сдался. Да какой я сын после этого? Слабак да и только.
Я часто думаю над тем, что миру было бы легче без меня. И мне было бы легче без мира. Не создан я для него. Мне не под силу справится с его жестокостями, да и следовать правилам я не умею. Всю жизнь я стремился к солнцу, но день быстро заканчивался, пряча жёлтый диск в лучах луны. Я бежал к нему, из года в год тянулся, что есть силы, но так и не смог отвоевать для себя хоть бы малюсенький кусочек того желанного места, где бы смог согреться. Даже к тебе судьба была намного благосклонней, при том, что ты не раз плевала ей в лицо. Ты не умела ценить того, что у тебя есть. На искреннюю заботу родителей предпочитала огрызнуться парой грубых слов, нежели сказать хотя бы банальное «спасибо». Они всегда любили тебя, опекали, твой отец пахал на двух работах, чтобы обеспечивать семью, делал всё ради того, чтобы его любимая доченька ни в чём не нуждалась. А любимая доченька надевала ультракороткую юбку, высоченные каблуки и губы густо красила помадой насыщенного черничного, почти чёрного, оттенка, и уходила в клуб на всю ночь. Твоя мама — госпожа Кан Ынсоль постоянно звонила мне в таких случаях. Её дрожащий от волнения голос и фразы прерывистые, означающие, что женщина уже на грани нервного срыва, всегда кололи острой иглой моё сердце. Мне бы не хотелось её обманывать, но я врал ей каждый божий день. И сегодня очередной звонок посреди ночи смешался с тонной лжи.
— Да, тётя Ынсоль... Конечно, Саран у меня... Нет, не переживайте, всё хорошо. Она просто уснула, а я не стал её будить. Обязательно передам. Спокойной ночи.
В трубке послышались обрывистые гудки, и только после я смог облегчённо выдохнуть, поворачивая голову в твою сторону и сжимая телефон в руке до скрипа. Ну что ж, в этот раз я сказал почти правду. Ты, действительно, уснула. Да, почти, правда. Одна сотая из того, что следует знать твоей маме. В комнате стоял жуткий запах перегара и рвоты, что я вновь брезгливо поморщился и, оказавшись у окна, распахнул его настежь. Холодный поток ветра ворвался в помещение, заставляя участки с голой кожей покрыться пупырышками. Я был в одной белой футболке и домашних спортивках, но от холода, пробравшего тело до костей, стало легче. Достаю из кармана пачку сигарет и усмехаюсь. Крепко-горькие. Одни из лучших успокоительных. Белые палочки с ядом, способные на миг заглушить внутреннюю истерику. Вяжущие язык, травящие порыв боли, что уже потоком слёз норовит вырваться. Но я не стану плакать. Не стану ныть и жалеть себя. Давно научился, сжимая зубы, терпеть.
Я уже почти поднёс сигарету к губам, собираясь поджечь, как взор пал на мамину фотографию, стоящую на комоде. Она на ней была такая красивая, молодая, ещё и тридцати даже нет. Улыбалась. Мне хотелось запомнить её именно такой — счастливой, с этой её живостью во взгляде. Со светлой, ухоженной кожей, блестящими волосами до лопаток. Мне хотелось помнить жизнь в карих глазах, а не то потухшее чёрное море. За два с половиной года болезнь высосала из неё все силы. Кожа стала вялой, бледной, почти, что не живой, под глазами залегли вечные круги, а волосы пришлось остричь, потому что они выпадали из-за частых сеансов химиотерапии. Из-за воспоминаний тех дней в горле начал застревать комок, я нервно облизнул губы, трясущимися руками поджёг сигарету и закурил, наполняя легкие никотином. Запах курева вмиг смешался с запахом перегара и прочими запахами, что в комнате совсем дышать стало нечем, но было уже как-то пофиг. Если бы я только узнал раньше о её болезни, если бы только обратил внимание, как ей плохо — всё могло быть иначе. В голове эхом пронёсся голос врача, и те его слова, после которых весь мой радужный мир, который только-только начал приобретать яркие краски — за секунду померк, умер, выгорел до тла, превращаясь в горстку пепла.
— Болезнь прогрессирует уже почти год. Опухоль в голове вашей мамы достигла немалых размеров. Мы не можем давать никаких гарантий, но сделаем всё, что в наших силах. А пока наберитесь терпения.
Наберитесь терпения... Засуньте боль в одно место и терпите. Потому что на помощь никто не придёт. Потому что терпеть - это всё, что вам остаётся. Вот, что сквозило в словах доктора. Шансов нет - читал я между строк. Но всё равно надеялся. Бегал с одной подработки на другую, а с неё на третью. Выходил даже в ночные смены, дабы оплачивать хотя бы ту долбанную химиотерапию и покупать лекарства для поддержания в маме жизни. Мне даже удалось собрать на операцию. Что-то заработал, что-то мне досталось не совсем честным путём - не было времени думать о нравственности собственных поступков. Главное - я смог, но чёртова опухоль оказалась намного сильнее меня, не успело пройти и полгода после операции по её удалению, как новость из больницы обухом по голове — рецидив.
Мультиформная глиобластома — этот диагноз звучал, как приговор. Будто кто-то взял и одним движением пальцем погасил последнюю звезду на твоём небе. Опухоль разрасталась с удвоенной скоростью. Не было никаких решений, хитрых выходов или тайных ходов под землёй. Лечение зашло в тупик. Всё, на что были способны врачи — это поддерживать в маме жизнь всякими препаратами, терапиями и облучениями. А всё, что оставалось мне — продолжать зарабатывать на все эти «продлители». Когда медсёстры в больнице спрашивали, откуда у несовершеннолетнего меня берётся столько денег, я с натянутой улыбкой отвечал: «Папа работает на нескольких работах, чтобы нам помочь». Они его никогда не видели, поэтому вряд ли верили мне, но я продолжал говорить всем вокруг именно такую правду. А плачевное состояние своего здоровья списывал на слабость иммунитета. Я не видел веры в мою ложь ни в одних глазах, но и помощи там было не сыскать. Всего лишь жалость и ни грамма стремления помочь.
В восемнадцать моя спина была уже к чертям сорвана. Работать грущиком в нескольких местах — не такая уж лёгкая задача. Но тогда мне было плевать на себя. Спасти маму - вот была моя главная цель, но я облажался. Потому что кто мы против смерти? Всего лишь ничтожные букашки, ждущие своего часа. И мама, видимо своего дождалась слишком рано. Ей было всего тридцать девять. Она не дожила год до сорока. Всего год. Всего один несчастный год.
— Воды-ы... — из пучины прошлого меня вырвал твой загробный голос, охрипший от сна. - Воды. Дай воды, очень пить хочется.
Несмотря на твою просьбу, я оставался стоять на месте и спокойно докуривал сигарету до самого основания. Медленно докурил, медленно затушил окурок о подоконник, выбросив его в окно, и лишь тогда подал тебе бутылку воды, которую специально заранее подготовил. Ты сверкнула на меня злобным взглядом, что даже в темноте было легко заметить, и припала к горлышку, делая жадные глотки прохладной влаги. В комнате стояла ночь, только лунный свет освещал твой образ, но даже его с головой достаточно, чтобы суметь разглядеть общую помятость. Гнездо из волос, наверняка, потёкший к чертям макияж и слишком заметная вялость движений. Хорошо, что твоим родителям никогда не приходилось видеть свою обожаемую дочь в таком виде. Надеюсь, и не придётся. Они слишком хорошие люди, чтобы заслуживать такое чадо. На месте Юнги я бы давно выписал тебе люлей, чтобы мозги встали на место. Но видимо твой брат тоже устал пытаться увидеть в тебе хоть чуточку хорошего, отыскать ту милую Саран в той ничтожной, в каковую ты себя превратила.
— Какого чёрта, я голая? — спросила грубым тоном, наконец, оторвавшись от бутылки с водой, оглянула себя. — У нас что-то было?
Я громко фыркнул, едва сдерживаясь, чтоб не рассмеяться.
— «Что-то» у тебя было с унитазом, Саран, а я всего лишь снял с тебя грязную одежду, которую ты успешно обрыгала.
— Очень смешно. Какая остроумная шутка, Пак.
— Я не шучу. Ты напилась настолько, что тебя целый час тошнило. Постоянно припераешься ко мне после своих гулянок. Скажи, Саран, почему бы в следующий раз тебе не понести свой зад к одному из своих трахалей? — мне надоело это. Надоело нянчить тебя каждую ночь и укладывать твою пьяную тушу спать, а после врать твоей маме в трубку, что её дочь просто ангел во плоти, а не шлюха, шлявшаяся до трёх утра по клубам. Терпи... Да пошло оно всё! Я задолбался всех и всё терпеть. В любого человека есть грань, и мою сорвало нахрен. Стены терпения, которые я так долго выстраивал, сегодня развалились окончательно.
Ты поднялась в кровати, на невернных ногах сделала несколько шагов. Тебя до сих пор слегка шатало, но, не обращая ни на что внимания, ты подошла к моему шкафу, достала оттуда свои джинсы и толстовку, которые лежали там, как раз для таких случаев, и мигом натянула одежду на худое тело. Повернувшись ко мне, улыбнулась хитро, нащупала рукой выключатель и щёлкнула им, в тот же миг, оказываясь возле меня. Я зажмурил глаза от резкого перепада темноты и света, но уже через пару секунд снова мог видеть нормально.
Ты стояла напротив и улыбалась. Страшно, коварно, пуская разряд тока по телу. Меня мутит от тебя и в то же время никак не получается переступить через то «не хочу», вырывая твой образ из сердца окончательно. Оглядываю тебя с ног до головы, останавливаюсь на лице и усмехаюсь. Я был прав на счёт макияжа: тушь осыпалась, остатки помады размазались вокруг губ, а от идеальных стрелок не осталось и следа — какое-то размазанное их подобие, да и только. Выглядишь, будто шлюха сбежавшая из эскорта. Снова умехаюсь, но усмешка сходит на нет, когда твоя холодная ладонь касается моей щеки, а ты сама тянешься на носочках вперёд и шепчешь в самое ухо:
— Ты и есть один из моих трахалей, Пак Чимин. Так что сильно не забывайся... друг, — а после, быстро отстранившись, хватаешь свою сумочку и уходишь. Будто тебя рядом со мной никогда и не было. Уходишь, оставляя после себя уже не запах ненавистных духов, а фантомные боли во всём теле, которые не денутся уже никуда.