Пять стадий моей боли

Терпеть боль молча — это то самое херовое, что может случиться с человеком. Терпеть боль, когда она внутри длинными когтями сердце разрывает, а ты молчишь, потому что никому не нужны твои страдания. Тебе они точно были не нужны. Кто ты вообще такая? Девушка? Иногда, я думаю: «Настоящий дьявол в юбке». Пришла ко мне прямо из преисподней. Ни грамма хрупкости, ни миллилитра скромности, ни капли нежности. Ничего. Сплошной холодный расчёт и игры с чужими чувствами. Да, много плохого я повидал, много дерьма прошло сквозь меня. Я встречал разных, но таких как ты - нет. Ты, то самое худшее, что может случиться с человеком. Та милая девчонка с кривыми косичками ничего общего с той взрослой Саран не имеет. Куда подевалась та лучезарная улыбка от уха до уха, куда пропала та наивность во взгляде и задорные искорки, что сияли каждый раз, когда ты бежала вскачь к любимым качелям? Когда ты стала такой... такой пустой? Или это я был настолько слеп из-за своей ничтожной любви к тебе?

Честно, я устал, а ты снова приходишь и начинаешь свой уже энный рассказ, как тебя бросил ещё один очередной. Слушать противно. Мысль — встать и уйти — мигает на периферии сознания, но продолжаю оставаться рядом, греть маленькие ладони в своих, кусать губу до мелких ранок с кровью. Терпеть боль молча, да, именно так. Терпи, Чимин, как всегда терпел. Боль была с тобой всегда, и сейчас она никуда не уйдёт.

— Пак, ты меня слушаешь вообще? — я скривился от обращения к себе по фамилии, но и слова не проронил. Молчать легче. Молчать просто. Просто сидеть, слушать твой бред и молчать в тряпочку, потому что ты всё равно не поймёшь, приняв мою позицию за очередной загон. — Пф, — фыркнула обиженно после долгой паузы. Лицо надменное, что захотелось размазать твой этот образ, возникший перед взором.

— Не кривись. Тебе не идёт.

— А тебе не идёт это вечное страдальческое выражение лица. Тошнит уже.

Я лишь хмыкнул не слышно, но ты всё равно сумела заметить. Как иронично, что в поле твоего зрения оказалась именно эта деталь. Совершенно незначительная, пустяковая. Но она же задевала твою королевскую гордость. Как же ты могла пропустить такое мимо своего внимания.

— Мне плохо, — говоришь ты, как само собой разумеющееся, и выжидающе смотришь на меня, будто после должны последовать какие-то действия с моей стороны. Хочешь, чтобы я сорвался сейчас с места, сгрёб в охапку и утешил? Или убежал на поиски твоего хахаля, который вроде как нанёс тебе «душевную травму»? Чего ты ожидаешь от меня? Я предпочёл бы не видеть тебя в своей жизни больше никогда. Не хочу ощущать сладкий запах твоих духов по всей квартире. Им буквально провоняла каждая вещь, и от того ещё больнее, когда тебя нет рядом, и тогда любовь вместе с тоской рвёт на части. — Мне плохо, — повторяешь уже настойчивей под мой протяжный вздох.

— И чего ты ждёшь от меня? — не выдерживаю и всё-таки задаю волнующий нутро вопрос.

— Утешь меня.

— Не хочу.

Надо было видеть твоё удивлённое лицо, эти большие, как блюдца, глаза, в которых так и читалось недоумение, немота во взгляде и полное непонимание, что только что произошло. Тебе не послышалось? Уверен, ты именно об этом думала. Как же я посмел отказать Тебе? Честно, я сам удивился, но видимо я слишком устал. Устал уже постоянно молчать. Стискивать зубы до скрипа, до ощутимой боли в челюсти, глотать обиды, от которых горло уже раздражено в кровь, что иногда выплюнуть сгусток, ибо изжога уже душит от этой невысказанности. Но я не осмелюсь на большее. Не смогу продолжить дальше. «Не хочу» — мой предел. Я вроде сделал шаг, но слишком сильно боюсь идти дальше. Без тебя пока ещё страшно жить. Хороший совет — забудь и не вспоминай, но, блять, не получается! Никак не получается усвоить такой важный урок.

Ты уходишь, с грохотом захлопывая дверь, а я валюсь спиной на кровать и неотрывно пялюсь в потолок. Тишина окутывает дом, поглощая меня целиком, мурует в свои оковы и травит, травит, травит. Травит сознание и мозг. Травит безжалостно, без пощады на выживание. Молчать на себя самого очень интересно. Молчать, когда душу рвёт на части. До крика молчать. Как это? На самом деле, очень мучительно. Когда внутри ты кричишь до срыва, когда буквально тонешь в своем немом крике, но в реальности продолжаешь молчать.

Мама говорила: «Молчи, Чимин. Мы сделаем только хуже, если станем рассказывать людям о своих проблемах».

Я видимо, мама, слишком послушным сыном вырос. Твои эти слова настолько въелись в подсознание, что до сих пор звучат эхом в голове. До сих пор зудят под сердцем, напоминая о тех жутких днях из прошлого, которые хотелось бы стереть со своей памяти навсегда. Отправить то время в забвение, чтобы больше не болело, не кололо грудь. Прости, что вырос настолько «правильным». Мне до тошноты противно и стыдно за себя прошлого. Я не смог. Не сумел защитить тебя, когда твои уставшие карамельно-карие глаза молили о помощи. Немая просьба, не озвученная, но такая громкая, что уши заткнуть, дабы не слышать её снова. Начало той самой второй стадии. Разрушение. Путь, по которому направила меня судьба. Я не стал тем, кто смог с колен подняться, когда ударили. Только падал. Падал в тёмную бездну так быстро, что даже страшно.

Вторая боль настала внезапно и была намного сильнее первой. Она включала в себя два уровня: физическая и моральная. Мне было всего тринадцать, когда впервые почувствовал на себе всю злость отца. Помню, как сейчас тот день, когда его уволили с обожаемой работы, из-за чего он ушёл в запой на целый месяц. Папа изменился прямо на глазах. Он не замечал ничего и никого вокруг, кроме алкоголя. Пьянки затягивались до поздней ночи, что он засыпал прямо там, где пил, а с утра снова брался за бутылку. Ссоры в нашем доме стали будничными, казалось, будто не было тех лет, когда мы были ещё нормальной семьёй. Всё так резко пошло под откос.

Долго мы с мамой надеялись, что жизнь вернётся в прежнее русло, но ситуация лишь ухудшалась, а когда отец, напившись, полез с кулаками на маму, я больше не смог терпеть.

— Да как ты смеешь, щенок, мне перечить? Видимо, мало я порол тебя в детстве!

Видимо мало. Видимо, папа, ты забыл, что до того дня не поднимал на меня руки ещё ни разу. Видимо работа была тебя дороже собственной семьи - раз ты по ней так убивался.

В тринадцать я был слишком мелким. Худым, низким, без какого-либо опыта не то, что в драках — я даже защищаться правильно не умел. Этот факт раздражает меня до чёртиков до сих пор. Прилетело мне тогда знатно. Болела спина, ныла счесанная рука, а подбитая губа трескалась каждый раз, когда старался улыбнуться маме, пытаясь убедить, что я в порядке. Я тянул улыбку, как мог, кровь хлестала из раны, окрашивая подбородок, но я продолжал улыбаться, как ненормальный. Глушил физической болью душевную, лишь бы убедить её, что всё у нас наладиться. А когда ещё через два года отец начал избивать уже мать я накинулся на него в ответ. Мне было больно поднимать на него руку, ведь он всё-таки был каким не каким, но родным человеком для меня. Но когда он, плюнул мне в лицо, назвав последней тварью, я перестал его жалеть. Было до жути обидно и больно. Такая боль относиться к ряду разъедающей. Опасная язва. Думаю, что ещё тогда, будучи пятнадцатилетним подростком познал безответную любовь. Отец меня с ней хорошо познакомил. Я до последнего надеялся, что хоть капля того мужчины с добрыми глазами осталась в том, вечно не просыхающем и имеющим всё, что движется, алкоголике. Я надеялся. Так глупо мечтал о светлом будущем, хоть лучи его мне давно светить перестали.

С каждым годом отец становился лишь хуже. Я всё думал: «Неужели человек может так резко поменяться?» Или была ещё причина, о которой я не знаю? Уже плевать. Такое поведение нельзя ничем оправдать. Отец избивал меня так часто, что иногда я неделями мог не появляться в школе, ссылаясь на слабое здоровье. Хорошо, что в больнице работала мамина знакомая, что выписывала мне новое больничное чуть ли не каждый месяц. Друзья? Я забыл, что это такое. У меня была лишь ты - милая девочка Мин Саран, которая уже в пятнадцать перестала быть настоящей.

Никогда.

Я всегда находился с тобой рядом, подставляя своё плечо, даже, когда ты просто получала плохую оценку за контрольную. Но ты, выплакавшись, убегала, стоило мне только раскрыть рот. Я так нуждался в твоей поддержке. Да даже банального — выслушать, — хватило бы сполна. Ты убегала без оглядки всегда и никогда не оставалась рядом в трудную минуту. Тогда я научился молчать о своей боли, улыбаться, когда следовало бы слезами подавиться, а после рыдать ночами напролёт, слыша тихие всхлипы матери за стенкой. Я мог держаться лишь ради неё, питать себя лишь её любовью и наполняться хоть чем-то изнутри. Жить, чтобы та, чьи глаза так немо молили о помощи хоть на секундочку блеснули светом радости.

«Я в порядке, мама» и «У нас всё наладиться» и «Прости». Последнее, жалкое и ничтожное «прости». Прости, что не смог и не сумел. Прости, что не научился. Прости, что молчу и не ищу больше помощи. Прости, прости, прости. Я так мечтаю вернуться в прошлое всего на мгновение. Вернуться, чтобы встать и крикнуть, чтобы больше не молчать. Изменило бы это хоть что-нибудь? Я этого никогда не узнаю, поэтому продолжаю молчать и давиться уже собственной болью вместо слёз.