First stage - Забудь
Просто забудь. Не вспоминай. Живи дальше. Отключи свои чувства и перестань думать о ней. А как? Как это сделать? Не существует такой кнопки у человека, которой можно было отключить, удалить себя из прошлого и не нужные воспоминания из головы. Разве мы подвластны разуму, когда по-настоящему любим? Даже если любовь безответная. Лекарства от неё не существует. Ты просто болеешь человеком и всё. Болеешь до изнеможения, отказываясь от всякого лечения, принимаешь новую дозу разными способами, что каждый день тебе становится от этого лишь хуже, но ты не можешь остановиться. Слишком уж стал зависим от человека. Когда-то я так же не смог. Не сумел перестать дышать тобой, потому что без тебя попросту задыхался. Хоть с тобой рядом ещё больнее. Видимо, всё-таки какие-то садомазахиские наклонности у меня есть, если боль приносила толику удовольствия, когда причиняла её мне именно ты.
Люди сильнее наркотиков. Они бьют тебя похлеще всяких экстази, кокаина или марихуаны. Человека из сердца намного сложнее вытравить, чем дурь из организма. Я говорю так не от незнания, а потому что испробовал и то, и другое. Когда вводишь иглу под кожу, впрыскивая яд в кровь, то чувствуешь временное облегчение. Мир моментально становиться лучше, хоть и на пару часов. С людьми такое не прокатывает. Нет никакой эйфории. Потому что когда попускает, реальность бьёт тебя по голове с удвоенной силой. Это состояние можно сравнить с окунанием в ледяную воду. Холод обжигает намного сильнее, чем кипяток. Не совместимые вещи, играющие на контрастах друг с другом. Безответная любовь — это словно котелок с кипящей водой, ты окунаешься туда с надеждой согреться, но лишь обжигаешься до такой степени, что внутри все чувства вздуваются волдырями. Больно до безумия настолько, что выть на луну, как не нужная шавка. Но ты собираешь последние силы и ползёшь в самый эпицентр опасности, надеясь хотя бы на тупую жалость, но взамен получаешь одно безразличие. Ты выливала на меня тонны ледяного безразличия слишком часто. А я всё равно любил тебя, как преданный одинокий волк следовал по твоим следам.
Поэтому и говорю, что с наркотиков легче соскочить. Человека нельзя ввести под кожу, получая желаемую разрядку, нельзя упечатать в себя, слиться с ним воедино так, чтобы навсегда, но он всё равно, как назойливый сорняк продолжает жить в мозгу. Я сильно нуждаюсь в потери памяти. Не помнить тебя, кажется мне лучшим чувством во всём мире. Не знать твоего имени и лица, не помнить голоса и широкую улыбку. Я был бы настоящим счастливчиком, сумей я всё это забыть. Потому что ощущать твоё присутствие в сердце каждый день, хоть и косвенное, невыносимо больно.
Друзья, блять, конечно. Я любил тебя всегда, и ты это прекрасно знала. Знала и пользовалась моими чувствами каждый раз, когда тебе нужна была разрядка, секс или просто трахаль на вечер, ради внимания которого делать ничего не нужно. Раз пальцем поманила — и я у твоих ног. Валяюсь, как ненужный коврик, об который вытирают грязь. Коврик, верный пёс, обожаемый друг. Да кто угодно, но только не человек, которому может быть больно.
Я знаю тебя ещё девчушкой, с этими твоими кривыми косичками и платьицем набок перекошенным. Мы дружим уже так давно, Саран, что уже и не вспомню, когда стал смотреть на тебя по-другому. Просто детская любовь переросла в первую подростковую и так и не исчезла. Мне скоро стукнет двадцать пять, но я до сих отчаянно люблю тебя. Отчаянно и безответно. Мне скоро двадцать пять, а до сих пор вздрагиваю от твоего звонкого голоса, что с годами разукрасился ещё и в хриплые нотки, из-за вредной привычки выкуривать по полпачки сигарет в день. Мне никогда не нравились курящие девушки, но что для тебя моё мнение? Пустое место. Каждый раз глядя, как ты затягивалась сигаретой, вдыхая в лёгкие дозу губительного никотина, я и сам тлел между твоих пальцев. Плавился, как та белая палочка, которую до самого основания пожирал опасный красный уголёк. Мне скоро двадцать пять, а я всё ещё не научился отвечать тебе отказом на твоё такое болезненно тягучее:
— Чимин, я хочу тебя.
Ты шепчешь мне слова в самое ухо, обжигая ушную раковину горячим дыханием. Дразнишь, облизываешься, прикусываешь мочку уха, оттягивая кожу зубами. По телу мурашки ползут привычно, и в мозгу что-то дёргается. Я не хочу так, не хочу без чувств, без любви, но твои тонкие пальцы заползают не под рубашку, а точно под кожу, зудя там тупым желанием повалить тебя на долбанную кровать и оттрахать до потери памяти. Я хватался за тебя, за эту ничтожную любовь, как за последнюю соломинку, держащую меня в этом мире, но ты не замечала. Ничего не замечала. Не слышала моего немого то ли крика, то ли уже полу стона. Не видела, как с каждым днём моя улыбка становилась всё натянутей, а дежурное «норм» провоняло до корней фальшивостью. Тебя не волновало чужое разрушение. Тебе наплевать на меня и мою боль до такой степени, что ты с радостью стала последней причиной, добившей меня окончательно.
— Говорю, что хочу тебя. Не смей делать вид, что тоже не хочешь меня. Я же чувствую, как тебя трясёт, милый.
Ты права — меня трясёт. Трясёт нещадно и сердце громыхает где-то в горле, пульс в висок стучит размеренным «ту-дум». Я не замечаю, как остаюсь без рубашки, не замечаю твоих рук, которые заученным движением оказываются в боксерах, лаская стоящий колом член. Ремень противно звякает и меня чуть не тошнит от этого звука, потому что в следующую минуту ты лежишь уже подо мной вся такая податливая, льнущая, что охота зацеловать каждый участок молочной кожи до фиолетовых, почти чернеющих, засосов. И я срываюсь, слетаю катушек снова. В очередной раз, клюя на закинутую тобой наживку, словно умалишенный сжимаю в руках твои хрупкие запястья до жгучей боли, на что ты только улыбаешься удовлетворённо. И меня это бесит. До такой степени, что вхожу в тебя без подготовки, надеясь причинить тебе хоть чуть-чуть дискомфорта, но ты стонешь снова удовлетворённо и до отвращения сладко.
— Ты чёртова фетишистка, Саран, — шепчу рвано, ускоряю темп и вцепляюсь в твои губы. Ни единого грамма помады. Не уж-то для меня старалась? И тут же насмешливо фыркаю, высмеивая себя самого за подобные мысли. Ты бы для меня никогда не постаралась, ведь прекрасно знала, что приму тебя в свои объятия любой. Какой бы тварью ты не была.
— Мне нравится, когда ты злой, Пак Чимин. Это заводит, — ты смеёшься хрипло, выдыхая слова вместе со стонами, а после закрываешь глаза.
Так всегда. Последние три года мы не говорили много. То есть, я не говорил. Мне было легче не отвечать на твои тупые «подкаты», а на следующий день выслушивать сопливые рассказы о твоей новой пассии. Противно и мерзко. Ты лежала подо мной столько раз, что и не сосчитать, но мне никогда не принадлежала по-настоящему. Ты вообще никому не принадлежала. Даже себе самой. После бурных ночек ты всегда оставалась рядом, укладывалась под моим боком, обвивала руками талию, и, положив голову на грудь, мирно засыпала. Я постоянно задавался вопросом: «Почему?». Это выглядело скорее как подарок с царского плеча, но точно не как один из способов проявления нежности.
«Это гуманность», — так ты любила мне повторять. Хоть гуманностью возле тебя и рядом не пахло.
Потому что ночь всегда заканчивалась, а вместе с ней и твоя хвалённая «гуманность» испарялась. Ночью ты давала мне возможность почувствовать себя на секундочку добрым рыцарем, в руках которого грелась прекрасная принцесса, но как жаль, что такое случалось не чаще, чем раз или два в месяц. Ночи в такие дни были до ужаса короткими, и пролетали, как одна секунда. А с рассветом ты исчезала, словно сон, растворялась, таяла в воздухе. Тебя не было рядом никогда. Не со мной, не моя... чужая. Не доступная, но такая желанная. Ты пускала в моё сердце ядовитые стрелы, а после сжимала окровавленный орган в своей хрупкой ладони. Далеко не ангел, но почему я был так ослеплён твоим светом?
Ты всегда выбирала других вместо меня, а когда они делали тебе больно, на коленях приползала, дабы возместить на мне свою обиду. Я был готов прощать тебе всё. Всё до последнего изъяна. И я прощал. Я любил тебя слишком сильно, пока вместо души внутри не осталось лишь выжженное поле.
Всё закончилось, так и не начавшись. Настоящий я летел в пропасть вместе с твоим блеклым образом, оставляя бродить по земле того, кто так и не смог начать жизнь с чистого листа.
Я не хочу быть с тобой, потому что меня прежнего больше нет. Потому что я до сих пор люблю и ненавижу тебя одновременно. Потому что боль достигла апогея и давно пересекла черту. Мне кажется, что трещу по швам, сшиваю себя на скорую руку обратно, но нитки сию минуту рвутся одна за другой, открывая миру мои глубокие раны.
Да что ты знаешь о боли? Так люди любят говорить? Для них мои переживания очередное нытьё.
«Не разделённая любовь штука такая. Но ничего, пострадает и всё пройдёт», — скажут одни.
«Просто мальчишка, незнающий ещё ничего о настоящей боли», — отмахнуться другие.
Но что такие люди имеют в виду, говоря «настоящая». Насколько боль вообще можно измерить? Да и вообще, возможно ли такое? Думаю, боль, как и любовь — понятие слишком абстрактное. Невозможно дать точное определение «что такое любовь» или «что такое боль». Для каждого она своя, у каждого разная, со своим болевым порогом.
Впервые я познал это чувство в одиннадцать, когда мне вырезали аппендикс. Сравнение, конечно, такое себе. Но вместо первых разбитых коленок и счёсанных до крови локтей, я запомнил почему-то именно это. Режущая боль внизу живота затуманивала взор и вызывала рвоту, а маленькому мне казалось, что я умираю. Я помню, то чувство, как мне было плохо. Меня мутило полдня, и температура держалась приличная. Мама тогда сильно перепугалась, когда я бледный, словно стена, ввалился домой после школы. К счастью, скорая помощь приехала быстро, ибо минутой, две позже, и обычный аппендицит мог вылиться в осложнения. Это была настоящая боль или нет? Думаю, что временная. Такая относиться к ряду физических и забывается быстро. Через пару недель ты окончательно забываешь о ней, забываешь о том чувстве, когда где-то болело. Врачи тебя подлечили, подштопали, и вот ты готов снова и улыбаться, и жить дальше, припеваючи. Только шрам напоминает о том дне. Такие шрамы всегда остаются видимыми, те, что от боли физической, как жаль, что от душевной таких не видно. А может это и к лучшему. Я бы был весь изуродован такими шрамами-рубцами, раненый судьбой двойственной, искалечен жизненными путями, на тропинках которых спотыкался слишком часто.