Литургия Божественной Плоти

Пыль Вечности и Новое присутствие

Время в личных архивах Яхве текло иначе. Оно не летело и не тянулось – оно оседало. Тонким, вездесущим слоем пыли на стеллажах из черного мрамора, уходящих в бесконечную высоту под сводами, терявшимися в искусственных сумерках. Пылью веков на свитках, свернутых в тугие рулоны из кожи неведомых существ и металла, который плавился только в ядре звезд. Пылью забытых решений, ненужных чертежей и проектов, которым так и не суждено было стать реальностью.

Яхве сидел за массивным столом из того же черного камня. Локти опирались на холодную поверхность, длинные пальцы с черными, острыми ногтями перебирали края развернутого свитка. На пергаменте цвета старой слоновой кости колыхались схемы чего-то грандиозного – возможно, спиральной галактики с черной дырой вместо сердца, возможно, механизма для сжатия времени в точку. Сейчас это было неважно. Важно было то, что свиток был старым. Предсказуемым. Скучным.

На переносице Яхве, чуть сползая к кончику острого носа, покоились очки. Не простые. Оправа – тончайшее плетение из черного металла, холодного на ощупь, как космический вакуум. Линзы – не стекло, а сколы застывшей темной материи, мерцающие тусклым, поглощающим свет сиянием изнутри. Они не столько помогали видеть, сколько фильтровали бессмысленный поток визуальной информации Вечности, оставляя только сухие линии чертежа. Но сегодня даже они не спасали от всепроникающего раздражения.

Лицо Яхве было бледнее обычного. Угольные веки полуприкрывали серые глаза, в которых горел не садистский огонь и не мазохистский туман, а усталое, холодное недовольство. Тонкие черные губы были плотно сжаты в нейтральную линию, но в уголках залегли две едва заметные складки – отражение внутреннего кислого вкуса. Все. Все его раздражало.

Раздражала пыль, лезущая в нос, несмотря на то, что в архивах ее быть не должно было по определению. Раздражал скрип пера (мысленного, но все равно скрипящего!), которым он когда-то выводил эти безупречные, теперь кажущиеся банальными линии. Раздражала тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и далеким, едва уловимым гудением самой структуры реальности. Раздражало даже собственное отражение, мелькавшее в темной поверхности стола – бледный призрак в очках и с белыми, пружинистыми прядями волос, выбившимися из-за ушей.

Но больше всего раздражало отсутствие. Отсутствие привычного, гнетущего, но наполняющего присутствия. Хэллар снова был в своем мире. «Уладить дела», как он туманно выразился перед уходом. Какие дела могли быть важнее стояния у трона? Важнее готовности броситься исполнять любой, самый безумный каприз? Важнее того, чтобы быть здесь, сейчас, когда Яхве задыхался от пыли веков и собственной вечной неудовлетворенности?

Яхве швырнул перо (мысленное) в сторону. Оно исчезло в тени с тихим пшш. Свиток сам собой свернулся с недовольным шелестом и улетел на свое место на стеллаже. Он снял очки. Мир без темных линз не стал ярче или интереснее. Он стал лишь более размытым, более бессмысленным. Он положил очки на стол, и они замерли там, как два черных, немигающих глаза.

Его взгляд упал на стоящую рядом чашку. Фарфоровая, без излишеств, черная снаружи, белая внутри. В ней плескалась Гаввах. Жидкость чернее самой черной дыры, густая, как патока, но текучая. Она не отражала свет, а поглощала его, создавая над поверхностью чашки небольшое поле визуальной пустоты. Запах… запах был сложным. Горечь выжженной космической пыли, сладость расплавленных нейтронных звезд, терпкость временных аномалий и неизменный привкус озона. Его пища. Его питье. Его топливо. Нефилимский эликсир существования. Обычно один глоток Гавваха приносил холодную ясность, прилив сил или, по крайней мере, отстраненное удовлетворение.

Он взял чашку. Фарфор был прохладным под пальцами. Поднес к губам. Сделал глоток.

Горько...

Не просто горько. Противно. Как зола от сожженных миров, смешанная с пылью его архивов. Сладость звезд превратилась в приторную тошноту, терпкость аномалий – в металлический привкус крови на языке (хотя крови не было). Он поморщился, едва не выплюнул. Проглотил с усилием. Густая жидкость обожгла горло ледяным огнем, не принося ни бодрости, ни ясности. Только усилившееся раздражение. Даже Гаввах предал! Даже он потерял вкус в этой бесконечной, унылой вечности!

Он поставил чашку обратно с таким звоном, что фарфор едва не треснул. Черная жидкость плеснула через край, оставив на черном столе еще более черное, маслянистое пятно, которое тут же начало медленно впитываться в камень, как будто его никогда и не было. Бесполезно. Как все.

Он откинулся на спинку стула (вырезанного из цельного куска черного базальта, неудобного и холодного), закрыл глаза угольными веками. За головой, неподвижный и вечный, парил его черный треугольник нимб. Сегодня он казался не символом власти, а ярлыком на чемодане без ручки, который тащишь через всю Вечность. Грузом.

Где он? Этот вездесущий, надоедливый, необходимый сейчас Хэллар? Что могло быть важнее, чем сидеть где-нибудь в тени и ждать, когда Господу взбредет в голову очередная причуда? Когда он захочет рвать, или кусать, или просто капризничать за чашкой чая, который все равно окажется недостаточно горячим? Яхве почувствовал, как знакомое холодное возмущение поднимается из груди. Он собрался было мысленно рвать ткань реальности, чтобы призвать Хэллара немедленно, обвинив его в… в чем? В отсутствии? В том, что мир Соиллино требует его внимания? Это было… нелепо. Ниже достоинства.

Но раздражение от этого только росло. Оно клокотало внутри, как неразорвавшаяся сверхновая, не находя выхода. Он сжал кулаки, его черные ногти впились в ладони, оставив полумесяцы на бледной коже. Боль была тупой, привычной. Не помогала.

Архивы давили. Тишина звенела. Гаввах в чашке смотрел на него своим бездонным черным оком, немым укором за невыпитое. Даже пыль, оседающая на его черном одеянии, казалась личным оскорблением.

Он поднял руку, готовый одним движением стереть эту скучную комнату в квантовую пену, создать что-то новое, яркое, болезненное… Но рука замерла. А что, если новое окажется таким же предсказуемым? Таким же пыльным через пару веков? Бесперспективность этого жеста парализовала.

Яхве застонал – тихо, но с такой вселенской тоской, что даже тени у стен, казалось, сжались. Он остался сидеть в своем черном, неудобном кресле, среди бесконечных стеллажей с ненужными свитками, с недопитой чашкой отвратительного Гавваха, с очками из темной материи на столе, как брошенные глаза. Один. Вечный. И бесконечно, ядовито раздраженный каждым атомом своего бессмертного существования. Ждущий. Не зная, чего. Но зная, что без этого «чего-то» (или кого-то) даже Гаввах превращается в черную горечь на дне чаши Вечности.

Время в архивах сгустилось, как черная патока Гавваха на дне чашки. Яхве сидел, застывший в позе вечного недовольства. Его пальцы бесцельно водили по холодной поверхности стола, оставляя невидимые узоры в пыли веков. Мысли, тяжелые и липкие, кружили вороньим роем:
Скука. Пыль. Предсказуемость линий на чертежах. Бессмысленность Гавваха. Бесполезность даже уничтожения – ведь что создашь на пепелище? То же самое, под другим названием? И он... Где он? Наслаждается ли хаосом своего чужеродного мира? Смеется ли над мыслью о Господе, задыхающемся в пыльном склепе собственного величия?

Раздражение, тлевшее под грудной костью, вспыхнуло ярким, холодным пламенем. Оно сожгло апатию, заменив ее яростной, капризной потребностью действия. Любого действия. Разрушения. Боли. Шума, который разобьет эту гробовую тишину!

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал по мрамору. Бесполезно. Как и всё. Очки из темной материи лежали брошенными, их поглощающие линзы смотрели в никуда. Яхве не стал их брать. Пусть мир будет размытым. Пусть он будет невыносимым.

Он шагнул к арке выхода. Его черное одеяние струилось за ним, как гневная тень. Черный треугольник нимба за спиной вспыхнул темным огнем, отбрасывая резкие, неестественные тени на бесконечные стеллажи. Пыль встрепенулась, закружилась в вихре его внезапной энергии. Свитки на верхних полках зашелестели, будто испуганные.

Архивы остались позади. Перед ним – широкий, пустынный коридор Зала Приближенных (ирония названия сегодня резала, как нож). Стены – черный полированный камень, пол – тот же камень, холодный под босыми ступнями. Высокие, узкие окна-бойницы пропускали лучи искусственного света, похожего на лунный, но безжизненного. Тишина здесь была еще глубже, гулче. Она давила на виски.

Яхве шел быстро, почти бежал, его шаги эхом отдавались в бесконечном коридоре. Куда? Неважно. Прочь. Прочь от пыли, от свитков, от вкуса пепла во рту. Ему нужно было… что-то. Что угодно. Кричать. Ломать колонны. Видеть, как трескается этот безупречный, ненавистный камень под его ногтями! Или… видеть его. Видеть, как его спокойное лицо искажается от ярости или боли. Да, это! Это было бы лекарством!

Он свернул за угол – и замер.

В конце коридора, перед высокими, резными дверьми в Тронный Зал Вечности, стоял Хэллар...

Он только что материализовался – легкое дрожание воздуха еще не улеглось вокруг его огромной фигуры. На нем был не боевой наряд, а что-то вроде церемониального халата из плотной, темно-серой ткани, расшитой мерцающими, как далекие звезды, узорами. Его змеиный хвост был чистым, чешуя поблескивала. Пушистые белые волосы аккуратно уложены. На лице – выражение легкой усталости, но спокойное, сосредоточенное. Он поправлял одно из золотых колец на пальце шестирукой кисти, явно погруженный в мысли о только что завершенных делах в своем мире. Он излучал… нормальность. Умиротворение после работы. И это было последней каплей.

Весь комок раздражения, скуки, ядовитой обиды на отсутствие и эту чужую, спокойную жизнь взорвался в Яхве. Холодный огонь в груди стал ослепительно белым, выжигающим все, кроме капризной, детской ярости.

"ТЫ!" – голос Яхве прокатился по коридору, как удар грома, заставив вибрировать каменные стены. Он не кричал. Он визжал. Голос сорвался на неприличную высоту, полную чистой, неконтролируемой истерики. – "ГДЕ ТЫ ШЛЯЛСЯ?!"

Хэллар вздрогнул всем телом, как от удара током. Его голова резко поднялась. Черно-белые глаза, широко раскрывшись, уставились на Яхве. В них мелькнуло недоумение, мгновенно сменившееся настороженностью. Он видел бледное, искаженное гримасой бешенства лицо, растрепанные белые волосы, одеяние, перекошенное от резкого движения, и главное – глаза. Серые, всегда такие холодные или садистски-горящие, теперь горели безумием обиженного ребенка, которому сломали любимую игрушку.

"Что-то случилось супруг?.." – Хэллар сделал шаг вперед, его бархатный голос попытался быть мягким, успокаивающим, но в нем уже слышалась тревога. "Я только что вернулся из своего мира. Там были неотложные дела с..."

"НЕ ИНТЕРЕСНО!" – перебил его Яхве, топая босой ногой по холодному камню. Длинные черные ногти впились в ладони, черная кровь выступила каплями. "ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗДЕСЬ! ВСЕГДА! КОГДА Я СКУЧАЮ! КОГДА МНЕ ПЛОХО! КОГДА ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ГАВВАХ НЕ ВКУСНЫЙ!" Он замахал руками, как ветряная мельница в урагане. "ТЫ МОЙ! МОЯ ВЕЩЬ! И ТЫ СМЕЕШЬ УХОДИТЬ БЕЗ СПРОСУ?!"

"Яхве, успокойся.." – Хэллар попытался подойти ближе, его руки приподнялись в жесте, который должен был быть умиротворяющим. "Я же вернулся. Расскажи, что случилось? Что с Гаввахом? Я приготовлю новый..."

"МОЛЧИ!" – Яхве закричал так, что в оконных проемах задребезжали иллюзии стекла. Его терпение лопнуло. Капризная ярость требовала выхода. Физического выхода. Он не думал. Он действовал.

Его рука взметнулась вверх. Не для жеста. Для удара. Пространство перед ним сжалось, сгустилось в мгновенный, невидимый кулак чистой силы воли – и рвануло вперед, к груди Хэллара.

Удар был чудовищным. Он не сбил с ног многорукого гиганта – Хэллар лишь отшатнулся, его змеиный хвост дернулся, чешуя заскрипела по камню. Но на его груди, прямо на церемониальном халате, осталась вмятина размером с тарелку, ткань вокруг нее покрылась сетью трещин, как ударенное стекло. Воздух с гулким взрывом вырвался из легких Хэллара. В его черно-белых глазах промелькнуло недоумение, а затем – вспышка ярости. Быстрой, как удар змеи. Господин или нет, но такой удар без предупреждения – это вызов... Война..

"Ты сошел с ума, Яхве?" – зарычал Хэллар, его бархатный тембр сменился на низкий, опасный гул. Его спокойствие испарилось. "Хватит!"

"НЕ ХВАТИТ!" – взвизгнул Яхве, уже в раже. Его вторая атака была молниеносной. Он не рвал ткань реальности – он рвал самого Хэллара. Длинные черные ногти его рук превратились в когти стигийской тьмы, протянувшиеся через пространство, чтобы впиться в плечи супруга. Они целились не в плоть, а в саму его сущность, пытаясь вырвать клок чужеродной мощи.

Хэллар не стал уворачиваться. Он встретил удар. Его шесть рук вспыхнули золотистым сиянием. Четыре схватились в сложном жесте, создавая перед ним щит из сплетенной энергии – плотный, вибрирующий, цвета расплавленного солнца. Когти Яхве вонзились в щит с оглушительным визгом, как ножницы по металлу. Золотая энергия забурлила, сопротивляясь, искры посыпались на пол, прожигая камень. Две другие руки Хэллара рванулись вперед, пальцы с длинными серыми ногтями превратились в кинжалы костяной плотности, целясь в предплечья Яхве – не чтобы убить, а чтобы отрубить эти дерзкие когти.

Яхве отпрыгнул назад с нечеловеческой ловкостью, его когти, шипя, высвободились из золотого щита. Его лицо исказилось в оскале безумия и восторга. Да! Вот оно! Движение! Боль! Ярость! Он не дал Хэллару опомниться. Взмах руки – и три ближайшие колонны из черного камня, каждая толщиной с башню, оторвались от пола и сводов с чудовищным скрежетом. Камни размером с дом понеслись на Хэллара, вращаясь в смертельном вихре, сминая пространство на своем пути.

Хэллар не отступал. Он взревел. Звук был нечеловеческим, сотрясающим фундаменты. Его четыре крыла за спиной распахнулись во всю мощь, белые мембраны, усыпанные черными глазами, вспыхнули ослепительным светом. Глаза на крыльях открылись, и из них ударили снопы концентрированной энергии – не золотой, а черной, как сама Пустота между мирами, холодной и всеразъедающей. Лучи встретили летящие колонны.

Не взрыв. Растворение. Черные лучи пожирали камень на молекулярном уровне. Колоссальные колонны рассыпались в облака черно-серой пыли и сверкающих осколков кристаллической решетки, не долетев до цели. Пыль заволокла коридор, как туман апокалипсиса. Но сквозь нее уже мчался Хэллар. Его змеиный хвост бил по полу, раскалывая плиты, как стекло. Он был разъярен. По-настоящему. Его терпение кончилось. Каприз превратился в покушение на его существование.

Он пошел в лоб. Как таран. Его мощный торс, покрытый теперь треснувшим и дымящимся халатом, обрушился на Яхве. Шесть рук сжались в кулаки, обернутые золотистым пламенем чистой физической силы. Один удар – в грудь. Другой – в живот. Третий – в голову. Не хирургически точно. Сокрушительно. Как молотом по наковальне.

Яхве попытался свернуться, создать щит из искаженного пространства перед собой. Но ярость Хэллара была слишком стремительной, слишком физической. Щит треснул, как яичная скорлупа, под первым ударом в грудь. Яхве почувствовал, как ломаются ребра с хрустом сухого хвороста. Боль – белая, ослепительная – ударила в мозг. Второй удар в живот выгнул его дугой, вырвав из легких весь воздух с кровавым хрипом. Третий удар в голову он принял на скрещенные предплечья. Черные ногти впились в его собственную кожу. Кость треснула – не череп, но предплечье точно. Его отбросило назад, как тряпичную куклу. Он пролетел десяток метров и врезался в стену спиной. Черный камень продавился, образовав паутину трещин. Яхве осел на пол, кашляя черной кровью. Его одеяние было изорвано, грудь вогнута, рука неестественно вывернута. Но в его глазах... в его глазах не было страха. Был восторг. И безумная жажда продолжения.

"НЕДОСТАТОЧНО!" – он выкрикнул сквозь кашель с кровью, пытаясь подняться на дрожащих руках. Его сломанная кость уже щелкала, срастаясь с нечеловеческой скоростью. Вмятина на груди расправлялась. "ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО БОЛЬНО? ЭТО НИЧТО! ДАЙ МНЕ НАСТОЯЩЕЕ! РАЗОРВИ МЕНЯ, СОИЛЛИНО! ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБНО ТВОЕ ЧУДОВИЩЕ!"

Хэллар стоял среди руин коридора, дыша тяжело, как разъяренный бык. Золотистое сияние вокруг его кулаков медленно гасло. Он смотрел на изуродованную, но воодушевленную фигуру Яхве, на его глаза, горящие лихорадочным вызовом. Ярость в нем начала остывать, сменяясь ледяным недоумением и отвращением. Он понял. Это не было битвой за выживание или даже за превосходство. Это был... каприз. Извращенная, смертельно опасная игра в "докажи, что я тебе нужен".

"Ты... безумен..." – прошипел Хэллар, его голос был хриплым от напряжения и сдержанной ярости. "Безумен и отвратителен. Ты хочешь боли? Получай ее от стен. От своего Гавваха. Я не буду твоей игрушкой для саморазрушения." Он развернулся, его змеиный хвост с грохотом ударил по осколкам камня. "Играй один, Господин. Пока не надоест..."

Он сделал шаг, собираясь раствориться в тени, уйти прочь от этого сумасшедшего и его кровавых игр.

Но Яхве был уже на ногах. Кровь еще сочилась из разбитых губ, рука висела плетью, но энергия в нем била ключом – энергия ярости, боли и панического страха быть оставленным снова.

"НЕТ!" – его крик был полон детской обиды и звериного отчаяния. Он не рвал пространство. Он сорвал с себя остатки черного одеяния, обнажая бледно-серую, уже заживающую грудь с серебристыми шрамами. "ТЫ НЕ УЙДЕШЬ! ТЫ МОЙ! И Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ИГРАТЬ!" Он бросился вперед, не как бог, а как разъяренный ребенок, сжимая единственную целую руку в кулак, залитый черной кровью, готовый бить, кусать, царапать – лишь бы удержать.

Хэллар обернулся на этот немой вопль. Его взгляд скользнул по израненному телу, по безумным глазам, по кулаку, сжатому в немом вызове. В его черно-белых глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Не любовь. Усталое понимание. Понимание того, что этот капризный, жестокий, вечно неудовлетворенный бог в своем безумии... прав. Он, Хэллар, принадлежит ему. И убежать от этой истины, от этой извращенной игры, невозможно. Даже в самый разгар гнева.

Он вздохнул. Звук был похож на шипение уходящего пара. Золотое сияние вокруг него погасло окончательно. Он не стал уходить. Он просто стоял, смотря на Яхве, его могучая фигура среди разрушений казалась внезапно... усталой. И готовой продолжать. Потому что альтернативы не было. Никогда не было.

Битва закончилась. Не потому, что кто-то победил. А потому, что Яхве получил свое: боль, разрушение, внимание. И Хэллар понял, что его возвращение домой только начинается. С кровавой бани и каприза, который мог стоить им обоим всего. В воздухе висела пыль разрушенного камня, запах озона и черной крови, и гулкая, тяжелая тишина после бури. А в центре этого хаоса стояли два бога: один – окровавленный, торжествующий в своем безумии; другой – целый, но разбитый внутри, обреченный вечно подчиняться странной, извращенной музыке их союза.

Яхве, все еще дрожа от адреналина и невыплеснутой ярости, тыкал окровавленным пальцем в сторону Хэллара: "Твоя пресловутая терпимость – всего лишь маска лени! Ты боишься настоящей силы, боишься моей воли! Как тот червь, что..."

Хэллар, его спина напряжена, чешуя хвоста приподнята дыбом, перебил, голос – низкий гул, перекрывающий очередной визг Яхве:

"Твоя воля – детские истерики, обернутые в тряпку величия! Ты разрушаешь все вокруг, включая себя, лишь бы не смотреть в лицо пустоте, которую сам же и создал! Ты..."

Они стояли посреди разрушенного коридора, засыпанные черно-серой пылью растворенных колонн, среди трещин в полу и стенах. Энергия битвы еще клокотала в воздухе – тяжелая, нестабильная смесь абсолютной, леденящей тьмы Яхве и бурлящего, всепожирающего золотого пламени Хэллара. Эти две силы, как две ядовитые змеи, не были полностью отозваны; они вибрировали в пространстве, сплетаясь и отталкиваясь в такт их яростным выкрикам, создавая невидимые, опасные вихри.

"Не смей говорить мне о пустоте! Я – ее Господин!  А ты!" – Яхве занес руку для нового жеста, может быть, чтобы снова швырнуть в Хэллара обломок стены, или разорвать пространство под его ногами.

"Исполнитель твоих капризов и уборщик твоих разрушений! Я устал от этого безумия, Яхве! Устал..." – Хэллар тоже сделал шаг вперед, его руки сжались в кулаки, золотистый ореол снова замигал вокруг них, готовый к удару.

Именно в этот момент – когда гнев Яхве достиг пика, и его тьма рванулась наружу черным, ледяным вихрем, а ярость Хэллара ответила шквалом ослепительного золотого пламени – произошло непредвиденное.

Вибрации пространства достигли критической частоты. Две антагонистические, но невероятно мощные энергии – не просто столкнулись. Они сплавились.

Не со взрывом. С холодным вспышкой.

В эпицентре, там, где черный вихрь Яхве встретил золотое пламя Хэллара, пространство не разорвалось. Оно... свернулось. Схлопнулось в точку невероятной плотности, а затем – развернулось обратно с тихим, леденящим душу хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь вселенского масштаба.

Оттуда, из ничего, выпало... нечто.

Маленькое. Хрупкое. Свернувшееся в клубочек на холодном камне, усыпанном пылью и осколками.

Все звуки мира – яростное дыхание богов, шипение рассеивающихся энергий, даже далекий гул Вечности – стихли. Замерли. Повисла абсолютная, оглушительная тишина, тяжелее свинца.

Яхве замер с поднятой рукой, его рот, открытый для нового потока оскорблений, так и остался приоткрытым. Весь его гнев, все раздражение, вся ярость мгновенно испарились, оставив после себя лишь ледяную пустоту шока. Его серые глаза, широко раскрытые за угольными веками, уставились на крошечную фигурку. Он не дышал.

Хэллар тоже остолбенел. Золотое сияние вокруг его кулаков погасло, как выключенный свет. Его черно-белые зрачки сузились до булавочных головок, затем расширились, вбирая в себя невероятное зрелище. Все шесть его рук бессильно опустились. Даже его змеиный хвост замер, перестав нервно бить по полу.

На камне, в клубах медленно оседающей пыли, сидело существо. Выглядело оно лет на пять-шесть. Его кожа была бледно-серой, как у Яхве в спокойные дни, но по ней, словно морозные узоры на стекле, тянулись тонкие, едва заметные бледно-серые же узоры, напоминающие татуировки Хэллара, но нежнее, тоньше. Волосы – белые, не такие длинные и пружинистые, как у Яхве, а короткие и кудрявые, как пушистые облачка, очень похожие на самые мягкие пряди Хэллара.

Лицо... Лицо было детским, с мягкими чертами, но глаза... Глаза были огромными, как у ребенка, но совершенно черными, как бездонные колодцы, с крошечными, светящимися белыми зрачками – точь-в-точь как у Хэллара. Из спины чуть выше лопаток торчали две пары крошечных, белых крылышек, пушистых и нежных, как у новорожденной птицы. Но на каждом крыле, в самом центре, сиял один маленький, немигающий черный глазок – жутковатое и одновременно хрупкое напоминание о крыльях Хэллара.

Ребенок медленно развернулся, опираясь на... четыре ручки. Две верхние – как у обычного ребенка, две нижние – чуть меньше, тоненькие. На всех пальчиках – миниатюрные, но уже острые черные ноготки. Он поднял голову, его черные глаза с белыми точками-зрачками уставились сначала на окаменевшего Яхве, потом на Хэллара. В них не было страха. Было чистое, бездонное любопытство и... легкая дезориентация.

И за его маленькой головой, вместо волос или просто воздуха, парил нимб. Но не черный треугольник Яхве и не лучистая корона Хэллара. Это была небольшая, сложная фигура – темно-серая шестиконечная звезда, медленно вращающаяся, излучающая мягкий, холодноватый свет. Синтез. Компромисс. Знак принадлежности к обоим.

Он всхлипнул. Звук был тихим, как звяканье разбитого хрусталя, но в мертвой тишине он прозвучал громче любого грома.

"..." – ребенок не произнес ни слова. Он просто смотрел. Смотрел на двух могучих, израненных, покрытых пылью и кровью божеств, которые только что пытались уничтожить друг друга, а теперь стояли, парализованные, глядя на... него.

Яхве сделал невероятное. Он шагнул назад. Не от страха. От чистого, непреодолимого шока. Его рука, все еще поднятая для атаки, медленно опустилась. Он не сводил серых глаз с маленького существа, с его четырех рук, с крылышек, с нимба-звезды. В его взгляде не было ни гнева, ни привычной надменности. Было абсолютное, непонимающее изумление. И что-то еще... что-то давно забытое, похожее на щемящий укол в области, где могло бы быть сердце.

Хэллар был первым, кто пошевелился. Не для атаки. Он присел на корточки, его змеиный хвост плавно изогнулся, создавая опору. Его движения были медленными, осторожными, как если бы он боялся спугнуть редкую, невероятную бабочку. Все шесть его рук приподнялись ладонями вверх – жест не угрозы, а... открытости? Беспомощности?

"Тише..." – прошептал он, его бархатный голос был непривычно тихим, дрожащим. Он не обращался к Яхве. Он обращался к ребенку. "Тише, маленький... Все... все хорошо?" Последнее прозвучало как немой вопрос, брошенный скорее в пустоту, чем ожидающий ответа.

Ребенок перевел свой черный, непостижимый взгляд с Яхве на Хэллара. Он перестал всхлипывать. Его крошечные крылышки дрогнули. Одной из верхних ручек он потянулся к ближайшему осколку черного камня, покрытому золотистой пылью от энергии Хэллара. Маленький черный ноготок ткнул в пыль.

Яхве наконец нашел голос. Он не кричал. Не ругался. Он просто прошептал, глядя на сцену перед ним, на Хэллара, присевшего перед крошечным гибридом их ярости и силы, на ребенка с его глазами и узорами Хэллара:

"Что... что это?"

Хэллар не ответил сразу. Он осторожно, с бесконечной нежностью, которой никто никогда не видел в нем, протянул одну из своих нижних рук. Не чтобы взять. Чтобы... коснуться. Кончиком пальца до крошечной, бледно-серой ручки ребенка с черными ноготками. Прикосновение было мимолетным, легким, как пух.

"Это..." голос Хэллара сорвался. Он посмотрел в черные глаза с белыми зрачками, увидел в них отражение своего собственного потрясения, увидел вращающуюся темно-серую звезду за маленькой головой. Он обернулся к Яхве. В его черно-белых глазах не было больше ни гнева, ни усталости. Было нечто большее, чем изумление. Страх? Трепет? Отцовство? "Яхве... это... это же наш..."

Слово повисло в воздухе. Тяжелое. Необратимое. Наш. Не его прихоть. Не его ошибка. Наш. Следствие их совместной ярости, их сплетенных сил, их неразрешимого, разрушительного и созидательного союза.

Яхве не протестовал. Он не кричал. Он просто стоял, глядя на дитя их гнева и мощи, на это нечаянное, невозможное творение. Его каприз, его скука, его раздражение – все растворилось без следа, оставив после себя лишь ледяное оцепенение и зарождающийся вихрь совершенно новых, незнакомых и пугающих чувств. Война окончена. Началось нечто бесконечно более сложное.

"Кхм..." звук сорвался с тонких черных губ Яхве. Он поднял малыша выше, до уровня своих серых, безбрежных глаз. Рассматривал с холодным, аналитическим любопытством, как энтомолог – редкого жука. Ребенок, почувствовав взгляд, замолк на миг, широко раскрыв глаза, а затем заверещал с новой силой, замахав крыльями так, что перья-глаза замигали вразнобой.

Растерянность на лице Владыки была почти комична. Его обычно столь выразительные черты – острые скулы, глубокие морщинки у глаз и губ – застыли в неловкой гримасе. Кем быть? Мысль пронеслась, острая и неожиданная. Отцом? Это слово казалось чужим, грубым, лишенным его привычного величия. Матерью?... Еще хуже. Это звучало... приземленно. Унизительно. Он бросил быстрый взгляд на Хэллара, который медленно подползал на своем мощном змеином хвосте, его шесть рук сложены на груди, выражение спокойное, но с едва уловимым огоньком интереса в черных глазах. Да, Хэллар... массивный, многорукий, с клыками и змеиной мощью... Он больше походил на архетип отца. Жестокого, всепоглощающего, но отца.

Яхве почувствовал легкий приступ тошноты от собственной нерешительности. Это было невыносимо. Он – Господь, Творец и Разрушитель! Его воля – закон, его капризы – катастрофы. А тут... пищащий комок с крыльями. Он резко щелкнул длинными пальцами. Тихий хлопок, и его внешний вид мгновенно пришел в норму: исчезли следы битвы, одеяние стало безупречно черным и гладким, нимб-треугольник за спиной обрел четкие, угрожающие очертания. Лишь легкое подрагивание век выдавало внутреннее смятение.

Хэллар подполз ближе, его хвост бесшумно скользнул по полу. Одна из верхних рук потянулась к ребенку. Длинный серый ноготь почти коснулся кудрявой головки.

"И что это?..." голос Хэллара был низким, бархатистым, как всегда, но в нем слышалось искреннее любопытство. Он склонил голову, увенчанную короной-солнцем из изогнутых золотых шипов. Белые пушистые волосы, похожие на облако, мягко колыхнулись. "Плод нашей... разрушительной страсти?"

"Ошибка..." резко парировал Яхве, но не отдернул ребенка. Его серые глаза сузились, изучая реакцию малыша на приближение второго бога. Ребенок замолк, уставившись огромными черно-белыми глазами на многорукое существо. Казалось, он был скорее очарован, чем испуган. "Слияние материй. Хаотический резонанс. Непредвиденный побочный эффект... Случайность"

"Случайность..." повторил Хэллар, и уголки его серых губ дрогнули в подобии улыбки. Он аккуратно провел ногтем по крошечному крылышку. Ребенок вздрогнул, но не заплакал. Один из глазков на крыле моргнул. "Живой. Очень живой. И... пахнет кровью. Нашей."

Яхве фыркнул. "Он пахнет... новизной. И страхом..." Он покачал существо на вытянутых руках. "Что с ним делать? Сбросить в первозданный хаос? Превратить в звездную пыль?"

Хэллар задумался. Его черные глаза с белыми зрачками скользнули по пищащему созданию, потом вверх, на Яхве. В них мелькнул знакомый, опасный блеск – смесь садистского интереса и чего-то еще... почти нежного? "Зачем? Он... интересный... Маленькое эхо нашего союза. Посмотри на его глаза – мои. А эти морщинки у глазок... твои. И крылья с очами... это ново." Одна из его нижних рук нежно коснулась нимба-звезды над головой ребенка. "Сила в нем чувствуется. Дикая, необузданная. Как наша в начале..."

"Ты предлагаешь... оставить его?" – Яхве изумленно приподнял тонкие черные брови. Сама мысль казалась абсурдной. Он создавал ангелов, архангелов, целые миры по четкому замыслу. Не подбирал случайные... артефакты хаоса.

"Почему бы и нет?" Хэллар пожал двумя парами плеч. Его крылья за спиной слегка шевельнулись, черные глаза на перьях прищурились. "Он наш, плоть от плоти, материя от материи. Разве не забавно наблюдать, во что это выльется? Какие страхи, какие боли в нем проснутся? Какое... повиновение мы сможем взрастить?" В его бархатном голосе зазвучали нотки вожделения. "Маленький божок. Наш маленький божок.."

Яхве замер, вновь глядя на ребенка. Тот, уловив паузу, снова запищал, но теперь скорее требовательно, тыча одной из четырех ручек в направлении Яхве. Наш... Слово эхом отозвалось в нем. Не "его" или "ее". Наш... Власть, разделенная. Ответственность... разделенная? Отвратительно. И... странно заманчиво. Обладать чем-то вместе. Чем-то живым, что несет в себе их обоих. Его садистское любопытство, всегда жаждавшее новых форм страдания и подчинения, начало шевелиться. Что можно сделать с таким... чистым холстом? Какие страхи в него вложить? Какое обожание, переходящее в ужас, взрастить?

"Хорошо..."  наконец произнес Яхве, и в его голосе снова зазвучала привычная властность, но с новым оттенком. "Возможно. В качестве... эксперимента. Курьеза..." Он притянул ребенка ближе. Малыш инстинктивно ухватился длинными пальчиками за золотой обруч на его голове. "Но ему нужно имя. Нечто... подобающее."

"Совместить наши имена?" предложил Хэллар, его взгляд скользнул с Яхве на ребенка и обратно. "Твое и мое. Знак его происхождения."

Яхве кивнул, его серые глаза зажглись холодным светом. Имена были силой. Дать имя – значит утвердить власть, определить суть. "Яхве... Хэллар..." Он пробовал слоги на тонких черных губах. "Ях... Хал... Со... Хв..." Он замолк, находя сочетание. "Сохвин..."

"Сохвин." – повторил Хэллар, растягивая слово, словно пробуя на вкус. Бархатный голос сделал его одновременно мягким и угрожающим. "Да.. Сохвин. Наш Сохвин."

Как будто почувствовав, что его назвали, ребенок – Сохвин – замолк. Он уставился своими огромными черно-белыми глазами прямо в серые бездны Яхве. И... укусил. Маленькие, но удивительно острые зубки впились в кончик длинного черного ногтя на пальце Яхве, который все еще держал его.

Яхве не дернулся. Он лишь медленно, очень медленно, повернул запястье, чтобы лучше рассмотреть маленького кусаку. На его лице не было ни гнева, ни боли – лишь ледяное, заинтересованное любопытство. Уголки черных губ дрогнули вверх, образуя нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Жесткую. Предвкушающую.

"Оооо..." прошипел Хэллар, и в его глазах вспыхнул азарт. Одна из его рук непроизвольно сжалась в кулак. "Уже проявляет характер. Настоящий плод хаоса. Хочешь, оторвем ему ручку за неповиновение, Отец? Как ты обычно делаешь.."

Яхве наконец отвел взгляд от кусающегося Сохвина и посмотрел на Хэллара. В его серых глазах, отражающих бесконечность и жестокость, плескалось нечто новое – обладательское, садистски-любопытное, и... решающее.

"Нет..." произнес Яхве тихо, но с непререкаемой властью. Он легко высвободил палец из слабых челюстей ребенка. На ногте остались крошечные вмятины. "Он наш. И он будет учиться. Учиться страху. Учиться боли. Учиться любви." Он поднес Сохвина к своему лицу так близко, что их носы почти соприкоснулись. "Слышишь, Сохвин? Ты – наш. И ты будешь называть меня... Отцом." Слово прозвучало как приговор и как обретение титула. "А его..." – Яхве кивнул в сторону Хэллара, не отводя взгляда от испуганных, но завороженных глаз ребенка, – "...ты будешь называть Отцом Хэлларом. Или просто... Папой."

Он выпрямился, держа Сохвина на вытянутых руках, как трофей, как новую, опасную игрушку. Нимб-треугольник за его спиной вспыхнул темным огнем. Хаос породил нечто. И теперь этот хаос предстояло обуздать, оформить, направить. Игра только начиналась. И обещала быть кроваво-восхитительной.

Хэллар издал низкий, довольный гул, похожий на урчание огромного хищника. Его змеиный хвост зашевелился, поднимая его выше. Шесть рук раскинулись в жесте, одновременно приветственном и захватническом.

"Добро пожаловать в семью, Сохвин..." прошелестел он, и в его черных глазах горело пламя, предвещавшее и ласку, и невыразимые муки. "Надеюсь, ты крепок..."