Глава 7
Материнство по Принуждению
Время в бескрайних чертогах текло странно, то растягиваясь в вечность, то сжимаясь до мгновения. Для Сохвина, впитывающего мир всеми своими черными глазами - на крыльях, на голове, - оно летело стремительно. Серый халатик с длинными рукавами и замысловатыми черными узорами (напоминавшими то ли сплетения змей, то ли застывшие крики) уже казался ему привычной кожей. Серебряный ободок, туго сжимающий кучерявую белоснежную шапку волос, он то и дело пытался стащить, но металл, вложенный туда волей Яхве, не поддавался.
И именно это слово стало камнем преткновения.
"Мама! Мама, смотри!" визгливый, пронзительный голосок эхом разносился по гулкому залу. Сохвин, махая всеми четырьмя ручонками, демонстрировал Яхве, как один из глазков на его маленьком крылышке закатился вверх, оставив только белок. Его черные с белым зрачки сияли чистой, бесстыдной шалостью.
Яхве, восседавший на троне из сгущенной тьмы, не шелохнулся. Лишь нахмурился. Легкая морщинка у уголка глаза углубилась. Он медленно перевел серый, ледяной взгляд с пергамента вечности, который изучал, на пищащий комок в сером халатике.
"Я не мама.." произнес он с мертвенной, металлической интонацией, от которой воздух вокруг похолодел. "Я - Отец. Твой Отец. Повтори."
"Мама!" повторил Сохвин с удвоенным энтузиазмом, хихикнул и пустился наутек. Его маленькие крылышки с глазками отчаянно забили воздух, поднимая облачко пыли. Он нырнул за колонну, чей капитель был вырезан в виде сплетения агонизирующих тел.
Где-то справа раздался низкий, бархатистый смех. Хэллар, обвив трон Яхве своим мощным змеиным хвостом, наблюдал за сценой. Шесть его рук были сложены на груди, на пальцах золотые кольца тихо поблескивали. На голове корона-солнце отбрасывала длинные, колючие тени. Его черные глаза с белыми зрачками светились искренним, почти нежным весельем.
"Он находит сходство, Возлюбленный..." - прошипел Хэллар, и в его голосе звенела откровенная насмешка. Одна из его рук небрежно погладила холодную чешую собственного хвоста. - "Стройность... изящество черт... даже эти твои длинные ресницы. Для маленького острозубого комочка хаоса - это явные признаки материнства." Он склонил голову, пушистое облако волос колыхнулось. "Прими это как комплимент."
"Комплимент?" Яхве повернул голову к Хэллару. Его серые глаза сузились до опасных щелочек. Нимб-треугольник за спиной вспыхнул короткой черной вспышкой. "Это - неповиновение. Невежество. И твое потакание ему лишь развращает его незрелую суть."
"Он ребенок..." возразил Хэллар, но в его бархатном голосе не было ни капли укора, только азарт наблюдателя. "Всего лишь... пять-шесть твоих витков времени? Он видит мир просто. Ты заботишься, ты рядом... ты выглядишь... определенным образом. Для него ты - источник пищи, тепла, пусть и весьма специфического.. и... вот этого." Он кивнул в сторону Яхве, явно намекая на его вечное недовольство и готовность к наказанию. "Классическая мать..."
Яхве издал звук, похожий на шипение раскаленного железа, опущенного в ледяную воду. Он встал. Черное одеяние без пояса струилось вокруг него, как жидкая ночь. Длинные, худые руки с черными ногтями и глазами на тыльных сторонах ладоней сжались в кулаки. Глаза на ладонях закатились, показывая только белки - универсальный знак его предельного раздражения.
"Мама! Лови!" новый визгливый возглас. Из-за колонны вылетел крошечный обломок кристалла вечности, запущенный одной из четырех ручек Сохвина. Он просвистел в сантиметре от золотого обруча на голове Яхве.
Это был последний соломин. Терпение Иеговы, и без того тонкое, как паутина, порвалось.
"ХВААТИТ!" громоподобный рык сотряс самые основы чертогов. Колонны задрожали, пыль веков взметнулась столбом. Сохвин пискнул - на этот раз от испуга - и рванул прочь, петляя между гигантскими вазами с застывшими тенями.
Но куда бежать от Господа?
Яхве не побежал. Он исчез. В точке, где только что стоял, осталось лишь вихревое завихрение тьмы. И в следующее мгновение он материализовался прямо перед Сохвином, который чуть не врезался в его черные одежды.
"Аааа!" вскрикнул ребенок, попытался развернуться, запнулся о собственный халатик и рухнул на холодный пол. Темно-серый нимб-звезда над его головой вспыхнул тревожным светом.
Яхве навис над ним. Его тень поглотила маленькую фигурку. Холодное, бледно-серое лицо с черными веками и тонкими губами было непроницаемо. Лишь морщинки у глаз казались глубже, резче. Он медленно наклонился. Длинные черные ногти, похожие на клинки, мягко щелкнули по полу по обе стороны от перепуганного Сохвина.
"Слушай внимательно, маленький плод хаоса..." заговорил Яхве. Его голос был тише грома, но в сто раз страшнее. В нем не было гнева. Была абсолютная, леденящая душу уверенность. "Я - не твоя мама. Это слово - грязь на языке. Оно недостойно. Оно - слабость." Он протянул одну руку. Глаз на тыльной стороне ладони открылся, уставившись на Сохвина своим бездушным, серым зрачком. "Я - ТВОЙ ОТЕЦ. Повтори."
Сохвин дрожал всем телом. Его черно-белые глаза были полны слез, но не проливались. Крылышки прижались к спине, глазки на них зажмурились. Он смотрел на ноготь, вонзившийся в камень рядом с его головой, потом на безжалостное лицо над собой. Его губки дрогнули.
"Ма... ма..." выдохнул он, но тут же умолк под тяжестью взгляда Яхве.
"О-тец..." прошипел Яхве. Кончик его ногтя чуть вонзился в камень глубже, с хрустом расщепляя его. "Или я отшлепаю тебя не ладонью, а этим ногтем. И не по попке. По твоим драгоценным крыльям. Понял?"
Сохвин всхлипнул. Он быстро кивнул, белые кудряшки под серебряным ободком тряслись.
"Повтори." потребовал Яхве, не отводя ногтя.
"О... Отец..." прошептал Сохвин, запинаясь. Голосок был полон страха, но слово было произнесено.
Яхве выпрямился. Тень отступила. Он не улыбнулся. Но напряжение в его черных веках немного ослабло. Он щелкнул пальцами. Сохвин взвизгнул, почувствовав невидимую силу, поднявшую его с пола и поставившую перед Яхве. Халатик был перекошен, на локте виднелась ссадина от падения.
"Лучше." констатировал Яхве холодно. Он повернулся и величественным шагом направился обратно к трону. "Не забывай снова. Цена забвения будет расти."
Хэллар, наблюдавший всю сцену с неподдельным интересом, издал мягкое урчание. Когда Яхве проходил мимо, одна из верхних рук Хэллара протянулась и легонько коснулась его плеча.
"Сурово, Отец..." прошептал он, но в его бархатном голосе слышалась не осуждение, а... восхищение? Предвкушение? - "Но эффективно. Думаешь, он усвоил урок?"
Яхве не остановился. Он снова занял свое место на троне, подбирая складки черного одеяния. Его серые глаза снова устремились на пергамент, но теперь в них читалось нечто большее, чем знание. Там было удовлетворение хищника, утвердившего свою власть.
"Пока - да.." ответил он отстраненно. "Но хаос в его крови силен. Он будет проверять границы снова. И снова." Он бросил быстрый взгляд на Сохвина, который стоял, опустив голову, потирая ушибленный локоть. Его маленький нимб-звезда пульсировал слабым, смущенным светом. "И каждый раз цена будет выше. Пока не усвоит навсегда. Пока страх не станет сильнее хаоса."
Хэллар улыбнулся, обнажив острые клыки. Его взгляд скользнул по ссутуленной фигурке ребенка с теплотой, в которой таилась ледяная глубина.
"Какой же ты заботливый Родитель, супруг..." прошелестел он. "Уже строишь планы на его... воспитание. Надеюсь, он крепок. Очень крепок." Он протянул одну из нижних рук в сторону Сохвина. "Иди сюда, малыш. Папа пожалеет твой локоть. Расскажешь, каково это - гневить Отца?"
Сохвин робко взглянул на Хэллара, потом на Яхве, который игнорировал его, погрузившись в свиток. Медленно, неуверенно, он сделал шаг в сторону многорукого бога. Его четыре ручки все еще дрожали. Игра закончилась. Начался урок. И Сохвин только что получил первое, жестокое напоминание: в этом доме слово "мама" было опаснее любого оружия. А слово "Отец" звучало как приговор.
Отлично, продолжаем седьмую главу без комментариев, с фокусом на взросление Сохвина, его характер и первую мощную способность.
-----
Годы в чертогах, измеряемые не сменой светил, а нарастающей интенсивностью хаоса, исходящего от Сохвина, текли подобно густой, испорченной смоле. Ребенок, некогда пищащий комочек с растерянными глазками, вытянулся. Серый халатик с черными узорами сидел на нем уже не так мешковато, серебряный ободок все так же сжимал буйную шапку белоснежных кудрей, но теперь в его черных глазах с белыми зрачками горел не детский испуг или шаловливый огонек, а нечто более глубокое, более... родственное. Ярость. Жестокость. Непредсказуемый каприз, перерастающий в бурю.
Он впитывал атмосферу своего «дома» как губка - ледяное высокомерие Яхве, бархатистую жестокость Хэллара, их садо-мазохистские игры власти и подчинения, перетекающие из зала в зал. И отражал это с утроенной силой. Сохвин не просто шалил. Он мучил. Тени, запертые в вазах, служили ему живыми мишенями для игр, от которых те издавали беззвучные вопли, корчась в своих стеклянных тюрьмах. Осколки кристаллов вечности, которые он когда-то бросал в Яхве, теперь летали целенаправленно, с шипящей яростью, оставляя глубокие шрамы на древнем камне пола и колонн. Людей - тех редких, заблудившихся смертных, что по нелепой случайности или злому умыслу одного из богов оказывались в чертогах - он преследовал с особым, ликующим азартом. Не для еды, нет. Для забавы. Чтобы смотреть, как они бегут в ужасе, как спотыкаются, как их глаза наполняются предсмертной мутной пленкой от одного его вида - маленького серого "демона" с четырьмя руками, крыльями-глазами и нимбом-звездой. Он смеялся тогда - высоким, пронзительным, нечеловеческим смехом, от которого кровь стыла в жилах даже у самых отчаянных.
Капризность его превзошла даже капризы Яхве. Он требовал немедленного внимания, немедленного исполнения сиюминутных, часто разрушительных желаний. Истерики, когда ему отказывали, сотрясали пространство сильнее, чем недавние битвы его "родителей". Яхве, восседая на своем троне из тьмы, все чаще подпирал тонкими пальцами с черными ногтями виски, где глубже залегли морщины. Его серые глаза, обычно полные холодной ярости или скучающего всеведения, теперь нередко отражали глухую, накопившуюся усталость. Гул, визг, взрывы неугомонного чада стали постоянным фоном его существования. Он ворчал, шипел, иногда метал молнии раздражения, которые Сохвин ловко уворачивался или отражал своим темнеющим нимбом-звездой. Но смирился. Что оставалось? Вышвырнуть плод их собственного хаоса обратно в небытие? Хэллар бы не позволил. Да и... привычка - страшная сила. Даже для бога. Приходилось терпеть. Привыкать к вечному гаму и разрушениям.
Даже старый урок - не называть Яхве "мамой" - потерял остроту. Сохвин все так же кричал "Мама!" через зал, требуя внимания или просто из вредности, когда видел, что Яхве погружен в свитки или беседует с Хэлларом. Теперь это вызывало не яростную коррекцию, а лишь глубокий, усталый вздох, легкое закатывание глаз на ладонях или раздраженный жест длинной рукой: "Отстань. Не сейчас". Слово "мама" стало раздражающим, но привычным фоном, как скрип несмазанной двери в бесконечном коридоре.
И вот, в один из редких моментов относительной тишины, когда Сохвин, утомленный собственной разрушительной энергией, затих где-то в дальних анфиладах, а Хэллар погрузился в созерцание свежего узора страха на лице пойманного смертного, Яхве позволил себе забыться сном. Не глубоким божественным трансом, а именно сном - редкой, почти смертной слабостью, на которую его обрекала постоянная нервная нагрузка от "отцовства". Он откинулся на спинку тронного камня, длинные белые волосы, как пружинки, рассыпались по плечам, черные веки сомкнулись над серыми безднами глаз. Даже нимб-треугольник за его спиной погас, превратившись в едва заметную темную дымку. Тишина, зыбкая и обманчивая, окутала его.
Она длилась недолго.
Сначала был звук. Не крик, не визг, не грохот падающей колонны. Это был гул. Низкий, нарастающий из самой сердцевины реальности, как стон пробуждающегося вулкана. Он проник сквозь сон, заставив Яхве нахмуриться во тьме за веками. Потом - вибрация. Слабые толчки, идущие снизу, от фундамента чертогов, вверх по трону, в его кости.
Яхве приоткрыл глаза. Полумрак зала плыл перед ним. "Опять..." мелькнула сонная мысль. Какая-нибудь очередная выходка...
И тогда мир взорвался.
Не в метафорическом, а в самом что ни на есть буквальном, физическом смысле. Где-то в глубине чертогов, в направлении, где он в последний раз слышал хихиканье Сохвина, вспыхнуло ослепительное, немыслимо яркое нечто. Не свет, не пламя, а сгусток чистой, неоформленной энергии хаоса, вырвавшийся на свободу. Бело-серая, как кожа Сохвина, молния, но толщиной в колонну, ударила в своды. Или это были своды, рухнувшие под ее напором?
Звук был чудовищным. Грохот, превосходящий все громы, которые Яхве когда-либо вызывал по своей воле. Ударная волна, видимая как искажение самого воздуха, пронеслась по залу. Драгоценные вазы с тенями взорвались осколками тьмы, колонны дали глубокие трещины, с потолка посыпалась каменная крошка и пыль веков. Трон Яхве содрогнулся так, что он едва удержался на нем. Золотой обруч на его голове звонко загудел.
Сон как рукой сняло. Адреналин - редкий, почти забытый гость - впрыснулся в древние божественные сосуды. Яхве вскочил. Его серые глаза, мгновенно протрезвевшие, метнули молнии чистой ярости. Одеяние взметнулось вокруг него. Нимб-треугольник вспыхнул за спиной черным адским пламенем, окрашивая клубы пыли в зловещие оттенки.
"ЧТО..." начал он, но голос потонул в продолжающемся грохоте. Он видел: в дальнем конце зала, там, где еще секунду назад была стена с барельефами вечных мук, зияла огромная дыра. Края ее светились раскаленным добела камнем, плавились, капая на пол сгустками лавы. Сквозь дыру был виден следующий зал, также частично разрушенный, и бескрайние, искаженные волнами жара просторы за пределами их обители. Воздух звенел от остаточной энергии, пахло озоном и расплавленным камнем.
И в эпицентре этого свежесозданного апокалипсиса, на краю пропасти, стоял он. Сохвин.
Его серый халатик был опален по краям, серебряный ободок слегка покосился на кудрявой голове. Маленькие крылышки с глазками были растопырены, как у испуганной, но торжествующей птицы, и все глазки на них сияли диким, ликующим восторгом. Его четыре руки были подняты вверх, кулачки с черными ногтями сжаты. Темно-серый нимб-звезда над его головой пылал ослепительным бело-серым светом, пульсируя в такт его быстрому дыханию. На его личике, с острыми чертами, унаследованными от Яхве, и черно-белыми глазами Хэллара, расцветала улыбка. Не шаловливая, не капризная. Победная. Жестокая. Восторженная от собственной разрушительной мощи.
"МАМА!" завопил он во весь голос, его пронзительный крик пробился сквозь затихающий грохот. Он прыгал на месте от возбуждения, указывая одной из рук на зияющую дыру, на плавящийся камень, на хаос, который он только что родил. "СМОТРИ! СМОТРИ, ЧТО Я СДЕЛАЛ!"
Яхве стоял неподвижно. Пыль оседала на его безупречно черное одеяние, на белые волосы. Ярость, секунду назад кипевшая в нем, не утихла, но смешалась с чем-то другим. С изумлением? С... гордостью? Нет, не гордостью. С признанием. Признанием силы. Дикой, неконтролируемой, опасной, но силы. Первой по-настоящему мощной способности, которую освоил их «плод хаоса». Взрыв. Созидание через абсолютное уничтожение.
Хэллар материализовался рядом с ним так же внезапно, как и взрыв. Его змеиный хвост был напряжен, шесть рук слегка раскинуты, как для объятия или захвата. На его лице, обрамленном пушистым облаком волос под золотой короной, не было ни гнева, ни усталости. Только чистое, неподдельное восхищение и жадный интерес. Его черные глаза с белыми зрачками жадно впивались в фигурку Сохвина на фоне разрушений.
"Ну надо же..." прошелестел он, и в его бархатном голосе звенел восторг. "Наш мальчик... Он нашел свою искру. И какая искра..." Он повернулся к Яхве, его взгляд скользнул по застывшему профилю Яхве. "Правда же, супруг? Уже лучше, чем просто швыряться осколками. Уже... значимо."
Яхве не ответил сразу. Он смотрел на Сохвина. На дыру в реальности его чертогов. На ликующего маленького демона, чья улыбка была точной копией его собственной в моменты абсолютной власти. Пальцы его худых рук с длинными черными ногтями непроизвольно сжались. Глаза на тыльных сторонах ладоней широко раскрылись, впитывая картину разрушения. Он медленно выдохнул. Струйка пыли слетела с его черных губ.
"Да, Сохвин..." произнес он наконец. Голос его был низким, ровным, но в нем чувствовалась стальная нить. Не похвала. Констатация факта. "Уже лучше, чем ничего." Он сделал шаг вперед, к краю разрушенного зала, к своему ликующему, опасному чаду. "Но следующий раз..." он поднял руку, и длинный черный ноготь указал прямо на сияющий нимб-звезду Сохвина "...целься вовне. Или научись контролировать масштаб. Мои чертоги еще пригодятся.."
Сохвин залился своим высоким, безумным смехом. Он не боялся. Он знал - его "мама" был доволен. По-своему. И это было все, что ему было нужно. Он развернулся и побежал вдоль края пропасти, его крылышки трепетали, глазки на них мигали в такт его смеху, смотря в бездну, которую он сам создал. Урок усвоен? Вряд ли. Но первый шаг в мир истинной, разрушительной силы был сделан. И чертоги содрогнулись в предвкушении следующих.
Взрыв стал не финалом, а отправной точкой. Эхо того грохота еще долго витало в трещинах колонн и в опаленных краях дыры в реальности, но для Сохвина это стало не просто выходкой, а... открытием. Дверью. Дверью в мир не просто разрушения, а направленного хаоса. Силы, которой можно не просто буйствовать, а играть.
Сначала было сложно. Очень сложно. Желание выпустить тот ослепительный, грохочущий сгусток энергии било из него, как кровь из перерезанной артерии. Импульс был слишком силен, слишком тесно связан с его капризами, яростью, внезапными вспышками веселья. Несколько раз залы снова содрогались от неконтролируемых вспышек - одна чуть не испепелила коллекцию особенно ценных для Хэллара застывших стонов, другая оставила глубокий шрам на полу прямо перед троном Яхве. Но теперь, после первого, грандиозного успеха, реакция "родителей" была иной.
Яхве уже не вскакивал в ярости. Он лишь поднимал голову от свитков или беседы с Хэлларом, его серые глаза скользили к месту нового разрушения, к Сохвину, стоящему в центре дыма с растерянно-виноватым, но все еще ликующим выражением на остром личике. Глубокий вздох. Легкое движение длинных пальцев - и повреждения начинали... стягиваться. Медленно, со скрипом, как заживающая рана. Не идеально, не так, как сделал бы сам Яхве в спокойствии, но достаточно. Урок был не в наказании, а в демонстрации последствий и... необходимости исправления.
"Масштаб, Сохвин.." звучал его голос, усталый, но без прежней леденящей ярости. "Контроль. Ты выпускаешь дикого зверя. Научись держать его на поводке. Или убирай за ним." Он указывал черным ногтем на дымящуюся воронку или опаленный пол. "Вон. Исправь..."
И Сохвин, скрипя зубами от концентрации, морща лоб под серебряным ободком, пытался. Его маленькие ручки с черными ногтями дрожали, нимб-звезда над кудрями пульсировал неровным светом. Он копировал жест Яхве, водил пальцами по воздуху, пытаясь заставить камень срастись, пепел вернуться в форму вазы. Получалось коряво, медленно, с потоками пота на сером лбу. Но он пытался. Потому что в этих редких моментах сосредоточенности он ловил на себе взгляд Яхве - неодобрительный, усталый, но... наблюдающий. И это было лучше, чем игнорирование.
Хэллар же стал его невольным тренером. Он находил особое удовольствие в направленной жестокости.
"Смотри, малыш.." его бархатный голос звучал как соблазнительный шепот, пока он и Сохвин стояли на краю все еще не залеченной до конца первой дыры. Хэллар протянул одну из рук, указав серым ногтем с кольцом на бездну за пределами чертогов, где клубились туманы небытия и мерцали далекие, чужие звезды. "Видишь вон тот маленький, никому не нужный астероид? Пылинка. Попробуй сбить ее. Только прицелься. Сожми энергию. В точку."
И Сохвин, высунув кончик языка от усердия, собирал в ладошках сгусток бело-серой энергии. Не огромный огненный шар, а плотный, жужжащий комочек, похожий на разъяренную осу. Его черно-белые глаза сужались, крылышки с глазками замирали, все очи на них фокусировались на далекой цели. Фьють! - энергия выстреливала, как стрела. Иногда мимо. Иногда - попадала. И в безмолвной дали космоса вспыхивал крошечный, но яростно-прекрасный огонек уничтожения. Хэллар издавал довольное урчание, похлопывая Сохвина по кудрявой голове одной из верхних рук.
"Искусство, кроха. Разрушение - это искусство. И ты... подающий надежды художник."
Контроль пришел не сразу и не полностью. Шалости, пакости - все это осталось. Но теперь это была не слепая ярость, а... приправленная осознанной силой. Он мог выпустить крошечный, шипящий сгусток энергии под ноги Яхве, когда тот проходил мимо - не чтобы ранить, а чтобы заставить вздрогнуть, услышать тот самый раздраженный вздох, который теперь заменял яростный гром. Он мог "случайно" поджечь край мантии Хэллара, наблюдая, как тот с бархатным смехом гасил пламя одной из шести рук, не теряя ни капли своего хищного спокойствия.
И самое удивительное - это перестало бесить. Вернее, раздражение Яхве не исчезло, но оно приобрело оттенок... привычной досады. Как на вечно капающий кран. Он ворчал, отряхивал несуществующую пыль с одеяния после мини-взрыва под ногами, но не обрушивал кару. Иногда, в редкие моменты, когда Сохвин особенно удачно фокусировал свою энергию, чтобы, например, выжечь идеально круглую дыру в брошенной тени, Яхве мог бросить короткий, оценивающий взгляд. Почти незаметный кивок. Мол, "приемлемо".
Хэллар же откровенно наслаждался. Шалости Сохвина, теперь приправленные искрой контролируемого хаоса, стали для него изысканным развлечением. Он поощрял их, подкидывая идеи, восхищаясь особо удачным "пакостям", как ценитель восхищается удачным мазком кисти.
"Мама! Смотри!" Сохвин мог зависнуть в воздухе на трепещущих крылышках, его нимб-звезда мерцая, и выпустить из всех четырех ладошек синхронные залпы крошечных, ярких шариков энергии. Они кружились в воздухе, как светлячки, выписывая сложные узоры, прежде чем с шипением погаснуть. Без разрушения. Чистое, бесполезное, но виртуозное светопредставление.
Яхве, не отрываясь от свитка, мог пробурчать: "Безобразие. Трата сил." Но в его голосе не было прежней убийственной холодности. Была усталая констатация. И если присмотреться, уголок его тонкой черной губы мог дрогнуть - не в улыбку, никогда в улыбку, но в нечто, отдаленно напоминающее... терпимость.
А Хэллар аплодировал, шелестя чешуей хвоста, его черные глаза с восторгом следили за танцем огней. "Браво, кроха! Браво! Какой прогресс! Скоро будешь устраивать фейерверки для наших гостей!" и он бросал многозначительный взгляд на Яхве, который лишь фыркал.
Однажды, после особенно изматывающего дня, заполненного требовательными посланиями из подвластных миров и попытками Сохвина "улучшить" барельефы в восточном крыле с помощью направленных микровзрывов, Яхве сидел на троне. Его глаза были закрыты, длинные пальцы с черными ногтями сжали виски. Тишина была зыбкой, нарушаемой лишь далеким шипением где-то в глубине чертогов - вероятно, Хэллар "успокаивал" очередного не в меру шумного пленника.
И вдруг - тихий шорох. Яхве не открыл глаз, но почувствовал присутствие. Маленькое, теплое. Сохвин, умудрившись подкрасться почти беззвучно, устроился у подножия трона. Не шалил. Не требовал. Не взрывал. Он просто сидел, поджав под себя змеиный кончик своего хвоста (который он со временем начал отращивать, пусть пока и короткий), и сосредоточенно играл с энергией. В пространстве между его четырьмя ладошками парил крошечный, идеально сферический шарик бело-серого света. Он не шипел, не взрывался. Он просто был. Пульсировал ровно, как живое сердце. Сохвин водил пальчиками вокруг него, меняя его оттенок с белого на серый и обратно, заставляя его слегка вытягиваться или сжиматься. Концентрация на его личике была почти святой. Ни шалости, ни ярости - только чистое, сосредоточенное владение силой.
Яхве наблюдал за этим сквозь прищуренные веки. Он видел дрожащие от усилия ручки, капельку пота на виске под серебряным ободком, ровное свечение нимба-звезды. Ни слова упрека не сорвалось с его черных губ. Он просто... смотрел. И в этой тишине, под мерцание крошечного шарика хаоса в руках их неугомонного "плода", усталость Яхве казалась чуть менее тяжкой. Оно - это создание, этот хаос в обличье ребенка - училось. Оно было диким, капризным, жестоким, но оно было их диким, капризным и жестоким. И в его умении сжимать необузданный взрыв в послушную, пульсирующую сферу была странная, искривленная надежда. Или просто... привычка, пустившая корни глубоко в камень вечности.
Яхве закрыл глаза снова. Глубже. Тихий гул шарика энергии был теперь не раздражающим шумом, а... фоном. Фоном их новой, шумной, разрушительной и, как ни странно, обретающей своеобразное равновесие, вечности. Придется привыкать. Окончательно.