Глава 5
Утреннее Золото и Острые Клыки
Вечность не знает настоящего утра, но в личных покоях Яхве царил его аналог. Плавающие светящиеся сферы под сводами излучали мягкий, рассеянный свет, похожий на предрассветные сумерки – не яркий, не режущий, а дымчато-золотой. Воздух был прохладным, но не ледяным, пахнущим озоном и… ними. Смесью их кож, слабой горечью заживающих микротравм, и все еще ощутимым, приглушенным ароматом Сада Забытых Сновидений, застрявшим где-то в складках покрывал.
Они не спали. Лежали на широком ложе, спина к спине, но близко. Ткань покрывала, цвета глубокой ночи, была теплой от их тел. Физические следы прошлой ночи – глубокие царапины, синяки, растяжения – уже стерлись под действием их божественной сущности. Но осталось ощущение. Глубокая, ноющая память в мышцах Яхве, особенно в спине и бедрах, где его сковывал змеиный хвост Хэллара. Тупая боль, как от давнего ушиба, теплая тяжесть внизу живота, где пульсировало эхо золотого наполнения.
Яхве лежал на боку, лицом к краю ложа. Его бледно-серая кожа в этом свете казалась почти фарфоровой. Длинные белые волосы растрепались по темной ткани. Он чувствовал каждое движение Хэллара за спиной – глубокий вдох, легкое смещение мощного торса, шуршание чешуи хвоста по покрывалу. Тишина была не неловкой, а… насыщенной. Насыщенной болью, которая уже не была агонией, а стала частью ландшафта их утра. Насыщенной тем, что было между ними ночью – и яростью, и золотым экстазом, и той нежностью до нее.
Потом он почувствовал прикосновение. Теплое. Влажное. На тыльной стороне его левой руки, лежащей поверх покрывала. Сначала легкое, как перышко. Потом увереннее.
Хэллар. Он не говорил. Он действовал. Его язык – длинный, шершавый, как наждачная бумага высшего качества, но неожиданно нежный сейчас – скользнул по костяшкам пальцев Яхве. Движение было медленным, ритуальным. Очищающим? Обладающим? И тем, и другим.
Яхве не шевельнулся. Не отдернул руку. Он лишь глубже вдохнул, чувствуя, как напряжение в ноющих мышцах спины чуть ослабло. Он закрыл глаза. Позволил.
Язык Хэллара продолжил свой путь. Он обвил большой палец Яхве, скользнул по боковой поверхности, исследуя каждую фалангу, каждый сустав. Потом перешел на указательный. Тот же тщательный, почти ласковый обход. Хэллар лизал не только кожу. Он лизал длинные, острые, черные ногти Яхве. Очищая их от невидимых следов вчерашнего золота, крови, борьбы. Его шершавая поверхность скользила по гладкому обсидиану ногтей, вызывая странное, щекочущее ощущение, которое отдавалось сладкой дрожью по всей руке Яхве.
Дойдя до мизинца, язык не остановился. Он двинулся вверх, к ладони. Прошелся по холмам под пальцами, по линиям судьбы (или вечности?), выгравированным на бледной коже. Он исследовал каждую складку, каждую неровность с внимательностью ученого и нежностью любовника. Потом скользнул к запястью, к тому месту, где бился слабый, нечеловеческий пульс. Задержался там, обвивая тонкую кость влажным, теплым кольцом. Пульсация под языком казалась громче в тишине покоев.
Яхве застонал – тихо, глубоко. Не от боли. От этого невероятного, концентрированного внимания. От ощущения, что каждая частица его руки, этого инструмента власти и разрушения, сейчас принадлежит Хэллару полностью. Была изучена, принята, обласкана его самым интимным орудием. Его дыхание участилось. Но он не отнимал руку. Наоборот, он расслабил ее еще больше, отдаваясь этому странному ритуалу.
Язык поднялся выше, к внутренней стороне предплечья. Туда, где вчера чернели линии его самовыражения, а теперь остались лишь призрачные серебристые следы. Хэллар провел по ним шершавой поверхностью, как бы сглаживая, зализывая невидимые шрамы. Ощущение было одновременно щекотным и глубоко успокаивающим.
Именно тогда Яхве не выдержал. Тишины. Нежности. Этого сладкого, но недостаточно острого ощущения. Искра его вечной жажды большего вспыхнула в глубине.
"Кусай..." прошептал он, его голос был хриплым от напряжения и внезапно вернувшегося желания. Он не открыл глаз. "Здесь... Где ты лижешь... Кусай сильнее."
Движение языка остановилось. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Яхве почувствовал, как дыхание Хэллара на своей коже стало горячее. Глубже. Потом язык убрался. Его место заняло теплое дуновение. И… прикосновение губ. Серых, мягких губ Хэллара к тому месту на внутренней стороне предплечья, где только что был его язык.
Потом – клыки.
Они впились не сразу. Сначала было давление. Сильное, предупреждающее. Потом – острый прокол. Глубже, чем вчера вечером в пылу страсти, но не так разрушительно, как тогда на шее. Точечно. Точно. С расчетливой жестокостью, которую Яхве требовал.
"А-ах!.." Яхве аж подпрыгнул на месте, его тело напряглось дугой. Боль была острой, чистой, яркой. Идеальной. Он почувствовал, как клыки пронзают кожу, мышцы, достигая чего-то важного. Теплая струйка его черной крови выступила мгновенно, заливая губы и подбородок Хэллара.
Хэллар не отпускал. Он впился. Его руки – все шесть – обхватили Яхве, прижимая его к своей груди, фиксируя, не давая вырваться. Не то чтобы Яхве пытался. Он выгнулся, его голова запрокинулась на плечо Хэллара, обнажая шею. Его стоны смешались с низким, удовлетворенным рычанием супруга. Боль пульсировала в такт его сердцу, смешиваясь с жаром от близости Хэллара и внутренним теплом золота.
Хэллар не просто кусал. Он вкушал. Его язык снова появился, скользнув по ранке, собирая черные чернила сущности Яхве, проникая в прокол, исследуя его изнутри. Шершавая поверхность на разорванных тканях вызывала новые волны боли и невероятного возбуждения. Яхве чувствовал, как его тело отвечает – тепло разливалось от укуса по всей руке, спускалось вниз по животу, к его собственному, проснувшемуся члену. Он прижался задом к бедрам Хэллара, чувствуя ответное напряжение, тепло, исходящее от того места, где скрывались его двойные сокровища.
"Да..." выдохнул Яхве, его пальцы впились в предплечье Хэллара, оставляя полумесяцы от черных ногтей. "Еще... Глубже... Пей..."
Хэллар повиновался. Он вжал клыки глубже, заставляя черную кровь течь сильнее. Его язык работал яростно, лакая, проникая. Его руки сжимали Яхве, прижимая к себе так, что ребра трещали. Его дыхание было горячим и прерывистым в волосы Яхве. Он был не ласковым любовником сейчас. Он был хищником, пьющим жизнь и боль своего супруга по его же приказу. И в этом была своя, извращенная нежность. Своя форма утреннего ритуала.
Яхве отдавался этому полностью. Его боль была его песней. Его черная кровь – подношением. А властная близость Хэллара – доказательством его существования здесь и сейчас. Завтра будет новый каприз, новая скука, новая буря. Но сейчас... сейчас было только это: острая боль в руке, тепло чужого тела, шершавый язык в его ране и глубокая, жгучая уверенность, что он принадлежит. И что он сам позволил этому быть.
Слово "еще" было искрой в пороховой бочке. Хэллар оторвался от руки Яхве с резким звуком, его серые губы и подбородок были залиты черными чернилами крови. В его черно-белых глазах не осталось и следа утренней сонливости или нежности – только темный, всепоглощающий огонь послушания и своей собственной, пробудившейся ярости. Рычание, низкое и вибрирующее, вырвалось из его груди, сотрясая воздух.
Яхве даже не успел насладиться пульсирующей болью в предплечье и пустотой после убранного языка. В следующий миг мощные руки Хэллара – все шесть – обрушились на него. Не для объятий. Для переворота. Грубо, без предупреждения. Яхве был приподнят, как перышко, несмотря на свое божественное достоинство, и швырнут лицом вниз на прохладную ткань ложа. Воздух с хрипом вырвался из его легких. Прежде чем он смог вдохнуть или возмутиться, тяжесть торса Хэллара обрушилась ему на спину, пригвоздив бедра и поясницу. Две нижние руки Хэллара схватили его запястья, вывернули за спину и прижали к лопаткам с такой силой, что кости затрещали. Больно. Унизительно. Идеально.
"Молчи..." прошипел Хэллар прямо в его ухо, его бархатный голос был искажен рычанием. "Ты просил больше? Получай." Его верхние руки уперлись в ложе по бокам от головы Яхве, образуя клетку. А средние руки... Средние руки впились ему в бока. Не просто схватили. Вонзились.
Длинные, острые, серые когти Хэллара пронзили тонкую ткань одеяния (и так порванную) и впились в бледно-серую кожу на боках Яхве, чуть ниже ребер. Глубже, чем для простой фиксации. До мышц. До боли. Черная кровь выступила вокруг точек входа, пропитывая ткань. Яхве дернулся, пытаясь выгнуться, но вес Хэллара и стальные захваты на запястьях и в боках держали его неподвижно, как насекомое на булавке. Его лицо было прижато к ложу, дыхание прерывистым, сдавленным. Но в его глазах, прищуренных от боли, горело не возмущение, а лихорадочное возбуждение. Да. Вот так.
"Хорошо..." он прохрипел в ткань. "Держи... крепче..."
Хэллар ответил не словом. Он ответил языком. Но это был уже не тот шершавый, но ласковый инструмент очищения. Что-то изменилось. Когда длинный, гибкий язык выскользнул из-за серых губ и коснулся затылка Яхве, ощущение было иным. Шероховатость была не просто текстурой. Теперь она была острой.
Яхве почувствовал это сразу. Тысячи крошечных, острых, как иглы дикобраза, шипиков покрывали поверхность языка Хэллара. Они не рвали плоть сразу, но царапали, кололи, оставляя на коже затылка мириады микроскопических, жгучих ранок. Как наждачная бумага из бритв.
"А-ах!.." Яхве невольно вскрикнул, его тело напряглось под захватом. Боль была не глухой, а острой, рассыпчатой, невыносимо раздражающей. И бесконечно возбуждающей.
Хэллар не остановился. Его язык, превратившийся в орудие пытки, двинулся вниз по шее Яхве. Каждое движение – медленное, методичное, неумолимое – было бороздой огня. Шипы царапали кожу, оставляя за собой дорожки из крошечных точек черной крови, которые мгновенно сливались в тонкие, жгучие ручейки. Он лизал не для очищения. Он сдирал. Слой за слоем. Снимая не грязь, а саму кожу, обнажая более глубокие, чувствительные слои.
Яхве стонал, бился в тисках рук и когтей Хэллара, но не для освобождения. Его движения были хаотичными, отчаянными попытками углубить ощущение, усилить боль. Каждая царапина, каждый укол шипа, каждый поток его собственной черной крови по спине был каплей нектара в его мазохистский ад. Его собственный член, прижатый к ложу, был тверд как камень, пульсируя в такт его стонам.
"Да... Вылижи... До костей..." он выдохнул, его голос был сдавленным, полным слез и экстаза. "Покажи... как ты... можешь..."
Хэллар ответил рычанием прямо в его израненную шипами шею. Его язык спустился ниже, к плечам Яхве. Шипы работали яростнее, глубже. Теперь они не просто царапали. Они рвали. Микроскопически, но неумолимо. На плечах появились не точки, а настоящие кровавые дорожки, где шипы снимали тонкие лоскуты кожи. Черная кровь текла обильнее, смешиваясь с потом, пропитывая остатки одеяния и ткань ложа. Запах озона, крови и чего-то горько-сладкого заполнил воздух.
Яхве завыл – долгим, переходящим в хрип звуком чистой агонии и наслаждения. Его тело сотрясали судороги. Он чувствовал, как шипастый язык скользит вдоль его позвоночника, оставляя огненную борозду, цепляясь за каждый позвонок, вызывая электрические разряды боли, которые били прямо в мозг. Когти Хэллара в его боках сжимались сильнее, проникая глубже, золотистая кровь Хэллара (из ран на ладонях от его же когтей?) смешивалась с его черной на боках.
"Прекрасно..." захлебывался Яхве, его лицо было мокрым от слез и слюны, прилипшей к ткани. "Ты... ты сдираешь меня... как кожуру... Хэллар..." Его слова были прерывисты, почти бессвязны. "Я... весь твой... Весь твой холст..."
Хэллар, казалось, только набирал обороты. Его дыхание было тяжелым, горячим на израненной спине Яхве. Его язык достиг поясницы. И здесь он замедлился. Не для передышки. Для тщательности. Шипы впивались в кожу над почками, над копчиком, массируя, царапая, разрывая. Каждое движение было пыткой и блаженством. Яхве выл, уткнувшись лицом в подушку, его тело выгибалось в немой мольбе о продолжении, о еще большей глубине, о полном стирании границ между болью и наслаждением.
И Хэллар давал. Он лизал, рвал, метил своей шипастой слюной и черной кровью Яхве каждый сантиметр спины, от затылка до начала ягодичной складки. Он превращал бледно-серый холст в кровавое полотно страдания и подчинения. И Яхве, пригвожденный, истекающий, принимал каждый шип, каждую каплю крови как высшую форму внимания, как молитву, обращенную к нему через боль. В этом кровавом ритуале не было места скуке. Только огонь. Только они. И шипастый язык, пишущий историю их любви по живой плоти Господа.
Хэллар не просто лизал. Он препарировал. Его язык, превращенный в живую терку с тысячами микроскопических, алмазных шипов, двигался по спине Яхве с методичной, хирургической жестокостью. Каждое движение было не хаотичным, а целенаправленным, словно он следовал невидимой карте боли, начертанной на бледном холсте Господа.
Затылок: Шипы впивались в тонкую кожу у линии роста волос, не просто царапая, а сверля. Они проникали в волосяные луковицы, вырывая целые пряди белоснежных волос вместе с корнями. Черная кровь сочилась не точками, а ручейками, стекая по шее, смешиваясь с потом и слипая волосы. Яхве завывал, вжимая лоб в ткань ложа, его тело дергалось в тисках, но когти в боках и на запястьях не дрогнули ни на миллиметр. Боль была электрической, жгучей, отдающейся белыми вспышками под веками.
Шея: Язык спустился ниже, к позвонкам. Здесь шипы работали иначе. Они не рвали поверхность, а вонзались вертикально, как микроскопические стальные иглы, между шейными позвонками Яхве. Неглубоко, но достаточно, чтобы достичь нервных окончаний, оплетающих кость. Каждое погружение шипа посылало в мозг Яхве разряд чистой, нефильтрованной агонии. Его крик сорвался на визг, тело выгнулось в немыслимой судороге, но Хэллар, как гора, придавил его весом. Язык не останавливался, он вибрировал, заставляя шипы дрожать внутри чувствительных тканей, превращая боль в бесконечную, пульсирующую пытку. Кровь текла не ручейками, а густой сетью по напряженным мышцам шеи.
Плечи и Лопатки: Здесь шипастый язык развернулся во всю свою садистскую мощь. Он не скользил, а прижимался всей плоскостью к коже и мышцам. И проворачивался. Как точильный камень по металлу. Микроскопические алмазные шипы вырывали кусочки эпидермиса, дермы, мышечных волокон. Это уже не было царапаньем. Это было соскабливание живого мяса. На плечах Яхве появились кровавые проплешины, где обнажалась блестящая, темно-бордовая поверхность подкожной ткани, испещренная крошечными разрывами. Боль была глухой, раздавливающей, как будто его плечи поместили под пресс. Яхве задыхался, его рыдания были беззвучными, только прерывистые, хлюпающие всхлипы вырывались из сдавленной груди. Его пальцы, заломленные за спиной, судорожно сжимались и разжимались, ногти впивались в собственные ладони, оставляя полумесяцы черной крови.
Позвоночник: Это был эпицентр ада. Хэллар сосредоточил всю ярость своего шипастого инструмента вдоль хребта Яхве. Язык двигался медленно, с невероятным давлением. Каждый шип, каждый микроскопический клык впивался в связки, окружающие позвонки, в места крепления мышц. Он не просто царапал – он разрывал волокна, расслаивал фасции. Боль была пронзительной, локализованной, как тысячи раскаленных игл, вбитых точно в нервные узлы. Яхве выл непрерывно, высоко и безумно, его тело билось в истерических конвульсиях, но мощь Хэллара была абсолютной. Когти в боках впились еще глубже, пронзая мышцы и упираясь в ребра с хрустом, который Яхве почувствовал, а не услышал. Золотистая кровь Хэллара (теперь уже явно сочившаяся из его собственных ладоней, разрезанных его же когтями) смешивалась с черными потоками на спине Яхве, создавая липкую, багрово-черную пасту. Запах стоял удушающий – медь, озон, горелая плоть и сладковатая горечь божественных сущностей.
Поясница: Здесь Хэллар сменил тактику. Вместо плоскостного соскабливания он использовал кончик языка, вооруженный самыми крупными и острыми шипами. Он вонзал его, как шило, в точки вокруг почек, в основание позвоночника, в крестец. Каждое точечное проникновение было взрывом боли, от которого Яхве терял сознание на доли секунды, чтобы тут же очнуться от нового удара. Шипы проникали глубже, достигая органов, не нанося смертельных повреждений, но вызывая глубокую, висцеральную агонию – судороги в кишечнике, ледяной холод в почках, ощущение разрыва изнутри. Яхве перестал кричать. Он хрипел, пуская пузыри кровавой слюны в ткань ложа. Его глаза были широко открыты, закатившиеся, в них не было мысли, только чистый, животный ужас и экстаз. Он был разбит. Распят на шипах и когтях собственного супруга.
Хэллар дышал, как кузнечные мехи. Его грудь вздымалась, прижимая Яхве к ложу. Его черно-белые глаза, обычно столь выразительные, были пусты, затянуты белесой пленкой неистовства. Слюна, смешанная с черной кровью Яхве и его собственной золотой, капала с его шипастого языка на изуродованную спину. Он не видел человека. Он видел холст. Искаженный, окровавленный, дышащий холст, который нужно было довести до совершенства страдания.
Он поднял голову. Взгляд его упал на основание черепа Яхве, на затылок, уже превращенный в кровавое месиво. И тут его охватило новое побуждение. Не лизать. Кусать.
Его челюсти, обычно скрытые мягкими серыми губами, раздвинулись, обнажая ряды острых, тонких, как иглы, зубов, идеально приспособленных не для разрывания, а для прокола. Он приник к затылку Яхве и вонзился.
Не как раньше, в порыве страсти. Методично. Точечно. Клыки нашли точки выхода нервов, места соединения костей черепа. Он кусал, погружая зубы до десен, чувствуя, как тонкая кость трещит под давлением, как нервы рвутся под острием. Каждый укус был точечным ударом молота по сознанию Яхве. Боль была абсолютной, нечеловеческой, выжигающей все мысли, все чувства, кроме осознания собственного разрушения. Черная кровь хлынула фонтаном, заливая лицо Хэллара, его корону, его плечи. Яхве перестал хрипеть. Он издавал лишь короткие, булькающие звуки с каждым выдохом, его тело обмякло в тисках, сохраняя лишь мелкую, неконтролируемую дрожь.
Хэллар оторвался. Его лицо было маской из черной крови и золотистых брызг. Он смотрел на свое творение. Спина Яхве больше не была спиной. Это был ландшафт апокалипсиса. Глубокие борозды, выскобленные до мышечного слоя, обнажающие пучки волокон, похожих на мокрые, багровые веревки. Лоскуты кожи висели, как окровавленные тряпки. Вдоль позвоночника зияли темные, сочащиеся щели, где шипы разорвали связки. На затылке пульсировали несколько глубоких, черных ран от укусов. Вся поверхность была залита смесью черной и золотой крови, густой, как смола, блестящей в тусклом свете покоев. И над всем этим – запах. Запах сырого мяса, озона, горячей меди и… чего-то древнего, космического, что вырвалось наружу вместе с сущностью Яхве.
Хэллар тяжело дышал. Ярость начала отступать, как вода после шторма, оставляя после себя шок и… пустоту. Он посмотрел на свои руки, впившиеся когтями в бока Яхве. Золотая кровь текла по его предплечьям. Он посмотрел на язык, все еще покрытый шипами, черный от крови Господа. Он посмотрел на тело под собой – обмякшее, почти бездыханное, покрытое свидетельствами его неистовства.
Тишина повисла, тяжелая, как свинец. Прерываемая лишь хриплым, редким дыханием Яхве и мерным капаньем густой, смешанной крови на ткань ложа.
Потом Яхве пошевелился. Слабый, едва заметный трепет пробежал по его истерзанным мышцам спины. Из его горла вырвался звук. Не стон. Не слово. А… слабый, сдавленный смешок. Он был полон боли, безумия и… глубочайшего удовлетворения.
"Хэ... Хэллар..." прохрипел он, его голос был разбит, как его спина. "Вот... вот это... подарок..." Он попытался повернуть голову, но не смог. "Ты... превзошел... Сад..."
Хэллар замер. Его черно-белые глаза расширились. В них промелькнуло что-то – ужас? Осознание? Или просто ответ на вызов, все еще тлеющий в этом изуродованном теле? Он медленно, с трудом, разжал когти в боках Яхве. Черная кровь хлынула из восьми глубоких проколов. Он отпустил запястья. Руки Яхве безжизненно упали на кровавое месиво спины. Хэллар отстранился, его шипастый язык медленно втянулся, шипы исчезли, оставив после себя обычную шершавую поверхность, залитую черным.
Он смотрел на Яхве. На его Господа. На живое свидетельство его безумия и их извращенной любви. Раны уже начинали медленно, очень медленно, стягиваться. Серебристый свет божественной сущности Яхве боролся с разрушением, нанесенным супругом. Но процесс был долгим. И мучительным. Каждое движение регенерирующих тканей должно было причинять невероятную боль.
Яхве лежал неподвижно. Только его дыхание, все еще хриплое, но чуть ровнее, говорило, что он жив. Его глаза были закрыты. На его изуродованных губах, прилипших к ткани, застыла та же безумная, кровавая полуулыбка.
Хэллар опустился рядом на колени. Его руки, все шесть, повисли беспомощно. Он посмотрел на свои когти, покрытые золотом и черным. Потом на спину Яхве. Потом снова на свои руки.
Ответа не было. Был только запах крови, тиканье невидимых часов и тихий, безумный смешок Яхве, повторявшийся как эхо в его прерывистом дыхании. И понимание, что дар Сада Забытых Сновидений был лишь прелюдией к кошмару, который они создали здесь, вместе, на этом проклятом ложе. И что завтра... завтра Яхве потребует чего-то нового. Еще более страшного. Еще более прекрасного в своем разрушении. И Хэллар, его верный чудовищный супруг, не сможет отказать.