Глава 3
Черные Чернила на Бледном Холсте
Вода. Она была не просто теплой - она была горячей. Почти обжигающей. Яхве предпочитал именно такую. Пар клубился густыми волнами над огромной, высеченной из цельного куска черного мрамора ванной, напоминавшей скорее ритуальный бассейн. Стены его личных банных покоев были облицованы тем же мрамором, лишь с редкими вкраплениями матового золота. Никаких мягких полотенец, никаких ароматных масел - только строгость, прохлада камня и обжигающая вода. И тишина, нарушаемая лишь тихим плеском и его собственным ровным дыханием.
Яхве лежал, погруженный по плечи. Длинные белые волосы, обычно пружинистыми локонами, теперь были тяжелыми и темными от воды, струились по его груди и краям ванны. Его бледно-серая кожа под водой казалась еще более мертвенной, почти прозрачной. Тонкие черные губы были плотно сжаты, серые глаза под угольными веками смотрели вниз, на свое тело, отражающееся в темной, почти непрозрачной воде.
Скука. Она висела в горячем воздухе, гуще пара. Вечность была невыносима в своей предсказуемости. Даже боль, причиняемая другим, иногда становилась... рутиной. Ему нужно было что-то иное. Что-то более личное. Более контролируемое.
Он медленно поднял правую руку из воды. Капли стекали по худой, изящной кисти, по длинным, острым, как стилеты, черным ногтям. Они блестели во влажном воздухе, словно отполированный обсидиан. Он рассматривал их, поворачивая руку, ловя отсветы тусклого света от золотых вкраплений на стенах. Инструменты. Его инструменты. Для творения. Для наказания. И... для этого.
Левая рука лежала на краю ванны, ладонью вверх, предплечье погружено в воду. Бледно-серая кожа, гладкая, как холодный фарфор. Совершенная. Вечная. И такая... нечувствительная. Иногда ему казалось, что он вообще ничего не чувствует, кроме гнева, скуки и кратковременных вспышек садистского или мазохистского экстаза. Нужно было проверить. Напрямую.
Кончик указательного ногтя правой руки коснулся кожи внутренней стороны левого предплечья, чуть выше запястья. Легко. Почти нежно. Он почувствовал лишь давление. Холод ногтя на холодной коже. Ничего больше.
Яхве нахмурился. Он надавил. Острее. Глубже. Ноготь, созданный для разрывания реальности, легко пронзил верхний слой бледной плоти. Появилась тонкая белая линия. Никакой боли. Никакой крови. Лишь ощущение разрезаемого материала.
Раздражение кольнуло его. Он водил ногтем, удлиняя линию. Сантиметр. Два. Кожа расступалась, обнажая чуть более темный, плотный слой под ней. И только когда ноготь углубился достаточно, чтобы задеть крошечные, почти атрофированные сосуды, появилась кровь.
Она была не красной. Не золотой, как у Хэллара. Она была черной. Густой, как чернила высшего качества, маслянистой. Она не хлынула - медленно, лениво выступила из разреза, капля за каплей, смешиваясь с горячей водой и растекаясь по предплечью чернильными разводами. Запах был слабым, но отчетливым - медный, как у человеческой крови, но с горьковатым, озонным оттенком. Запах него. Запах древности и пустоты.
И тогда пришла боль. Острая, чистая, яркая. Как удар молнии по спящему нерву. Яхве замер. Его серые глаза расширились. Губы приоткрылись в беззвучном вдохе. Не крик. Не стон. А... удивленное признание. Ага.. Вот оно...
Боль была реальной. Ощутимой. Это был факт его существования, высеченный на его собственной плоти. Он контролировал ее. Ее глубину. Ее длину. Он был и причиной, и единственным свидетелем.
Он повел ногтем снова. Параллельно первой линии. Точнее, глубже. Черная кровь выступила быстрее, обильнее. Капли падали в воду, растворялись в ней, как черные тучи, окрашивая прозрачную жидкость вокруг предплечья в грязновато-серый оттенок. Боль усилилась, пульсируя в такт ударам его древнего сердца. Он чувствовал каждый микрон разрезаемой плоти, каждое движение ногтя, каждую каплю своей черной сущности, покидающей пределы тела.
Это не было саморазрушением. Это было... исследованием. Проверкой границ. Напоминанием. Я существую. Я чувствую. Я могу причинить. Даже себе. Волна странного, холодного удовлетворения разлилась по его телу, контрастируя с жаром воды и жжением на руке. Его мазохистская натура, всегда тлевшая под спудом высокомерия и садизма, наконец получила свою порцию внимания. Без зрителей. Без Хэллара. Только он, вода, пар и черные чернила его крови на бледном холсте кожи.
Он нарисовал третью линию. Косую. Глубже. Черная кровь текла уже струйкой, смешиваясь с водой и стекая по его руке в ванну. Боль заставила его слегка сжать зубы. Тонкая черта между несуществующими бровями обозначилась яснее. На щеках, обычно мертвенно-бледных, проступил легкий, болезненный румянец. Его дыхание стало чуть глубже, чуть чаще.
Он смотрел на свои творения - три четких, глубоких черты на внутренней стороне предплечья, из которых сочилась его черная сущность. Они были красивы в своей жестокой простоте. Знаком власти над самим собой. Доказательством, что даже его, Господа, можно повредить. И что он хочет этого повреждения.
Яхве опустил правую руку обратно в воду, позволив черным ногтям коснуться дна ванны из черного мрамора. Левая рука оставалась на краю, истекая черными чернилами в горячую воду. Он откинул голову назад, закрыл глаза. Пар оседал на его ресницах мельчайшими каплями. Боль пульсировала в такт его сердцу, жгучая и живая, смешиваясь с жаром воды, создавая странную, одурманивающую смесь ощущений. Скука отступила. Осталось только это: жжение плоти, тяжесть воды, запах озона и собственной черной крови, и глубокая, холодная тишина его вечного одиночества.
Где-то за дверью, в тени мраморного коридора, возможно, стоял Хэллар. Возможно, чувствовал слабый, горько-озонный запах, пробивающийся сквозь пар. Возможно, его черно-белые глаза сузились в безмолвном вопросе или... понимании. Но Яхве не звал его. Этот момент был только его. Его боль. Его черные чернила. Его тихое, мазохистское причастие самому себе в обжигающей воде вечности.
Капли черной крови продолжали падать в воду, расплываясь, как тени забытых мыслей. А Яхве лежал, чувствуя, как скука уступает место странному, болезненному покою. На мгновение. До следующего каприза. До следующей жажды ощущений. До следующей царапины на бескрайнем холсте вечности.
Вода остыла. Черные разводы его крови растворились в ней, превратив прозрачность в мутную, серо-черную жижу. Боль на предплечье притупилась до глухого, настойчивого пульсирования, смешавшись с остаточным жаром кожи. Яхве вышел из ванны. Вода стекала с его бледно-серого тела, с длинных, тяжелых белых волос, оставляя на черном мраморе темные следы. Он не вытирался. Влажность была частью ощущения. Частью... незавершенности.
Он подошел к грубому каменному уступу, служившему туалетным столиком. Там лежало его черное одеяние. Он накинул его на плечи. Ткань, холодная и тяжелая, мгновенно прилипла к влажной коже, став полупрозрачной в некоторых местах. Он не застегивал его, позволив материи струиться открытой грудью. На левом предплечье, где черные линии разреза все еще сочились густыми каплями чернильной крови, он лишь бегло провел пальцами. Боль вспыхнула снова - сладкий, знакомый укол. Хорошо...
Он вышел из банных покоев в свои основные апартаменты. Мрак здесь был уютнее. Звезды на потолке мерцали слабее. Скука, ненадолго отступившая, снова начала подкрадываться, как холодный сквозняк. Но теперь она была иной. Насыщенной. Готовой к выходу. Ему было мало своей крови. Мало своей боли. Ему нужно было... другое. Тепло. Сопротивление. Чужую плоть под своими ногтями. Его.
Он поднял руку - не ту, что истекала черным, а правую, с длинными, острыми ногтями, уже отмытыми от его собственной крови. Он не стал рвать ткань реальности с прежней яростью. Движение было резким, но точным. Щелчок пальцев - и пространство перед ним надломилось, как тонкий лед, открыв бурлящий, нездешний вихрь.
"Хэллар..." Голос Яхве был низким, хрипловатым от пара и чего-то еще. Не приказ. Не зов. Вызов. "Сюда. Сейчас."
Пространство дрогнуло. Из вихря выплыла знакомая огромная фигура. Хэллар. Он был здесь мгновенно, как будто ждал этого вызова где-то совсем рядом, в тени между мирами. Его черно-белые глаза сразу же нашли Яхве, скользнули по его влажному, полуобнаженному телу, по струящимся мокрым волосам, по открытой груди... и задержались на предплечье. На черных, четких линиях, из которых все еще сочилась густая черная жидкость. Запах озона, влаги и горьковатой крови повис в воздухе.
"Господин?" Голос Хэллара был тише обычного, бархатным шепотом. В нем не было вопроса. Было понимание. И предвкушение. Его змеиный хвост плавно извился, приближая его. Шесть рук были слегка приподняты, не в угрозе, а в готовности. Глаза на крыльях и хвосте смотрели на Яхве с немым, жадным вниманием.
Яхве не ответил. Он шагнул вперед. Один шаг. Два. Его мокрые босые ступни были бесшумны на холодном полу. Он не сводил серых глаз с серых губ Хэллара. В них горело что-то дикое, ненасытное. Скука, боль, одиночество - все это сплавилось в одно - в жажду контакта. Жестокого, властного, всепоглощающего.
Он вскинул руки - и левую, с черными струйками, и правую, с когтями. Схватил Хэллара за лицо. Не ласково. Жестко. Длинные черные ногти впились в бледно-белую кожу с серыми узорами у висков, чуть ниже края золотой короны-солнца. Он почувствовал упругость плоти, тепло под кожей. И силу. Огромную, сдерживаемую силу. Это завело его еще больше.
"Молчи.." прошипел Яхве, его дыхание, горячее после ванны, смешалось с прохладным дыханием Хэллара. "Просто... прими."
И он притянул лицо Хэллара к своему. Не для нежности. Для захвата. Его тонкие черные губы грубо прижались к серым губам супруга. Это было требованием. Приказом.
Хэллар не сопротивлялся. Он открылся. Его губы разомкнулись под натиском Яхве. И тогда Яхве почувствовал его. Язык Хэллара. Длинный. Невероятно длинный. Гладкий, прохладный, как мокрая змеиная кожа, но невероятно сильный и умелый. Он не просто коснулся - он ворвался в рот Яхве, как живое, любопытствующее существо. Проскользнул за его зубы, исследовал нёбо, небо - влажное, горячее, его.
Яхве издал звук - нечто среднее между стоном и рычагом. Это было... неожиданно. Навязчиво. Удушающе. Чужой язык заполнил его рот, полез глубже, к горлу. Щекотка, давление, почти рвотный рефлекс - и безумное, извращенное возбуждение от этого вторжения. Он не оттолкнул. Он впился. Его собственный язык, короче, острее, встретил натиск, пытаясь бороться, оттеснить, но проигрывая в силе и длине. Это была битва, поцелуй-удушение, поцелуй-поглощение. Он чувствовал вкус Хэллара - озон, медная сладость золотой крови где-то в глубине, что-то чуждое и манящее. Он задыхался, но не останавливался. Его пальцы на лице Хэллара сжались сильнее, черные ногти глубже впились в бледную кожу. Появились тонкие красные царапины - поверхностные, но знаковые.
Потом его правая рука соскользнула вниз. Прошлась по мощной шее Хэллара, мимо золотых колец. Коснулась ворота черного халата. И впилась. Длинные черные ногти, острые как бритвы, рванули вниз и вбок. Прочная ткань поддалась с шипящим звуком. Когти прошлись по обнажившейся бледно-белой коже груди, оставляя не царапины, а раны. Четыре параллельные линии, глубокие, рваные. И мгновенно из них хлынуло золото. Яркое, сверкающее, горячее. Запах меди и силы заполнил пространство между ними.
Хэллар вздрогнул всем телом. Его язык в горле Яхве на мгновение замер, потом снова задвигался с новой, животной силой. Но не отстраняясь. А... подставляясь? Глубокий, вибрирующий стон вырвался из его груди, смешавшись с хриплым дыханием Яхве. Его руки - все шесть - поднялись, но не чтобы остановить, а чтобы прижать. Охватить Яхве, притянуть его ближе к своему израненному телу. Одна рука вцепилась в мокрые белые волосы у затылка, другая - в бедро под черным одеянием, еще две обхватили спину, чувствуя напряжение мышц под мокрой тканью. Его змеиный хвост обвил ноги Яхве, не сдавливая, а фиксируя, прижимая их к своим мощным чешуйчатым кольцам.
Яхве рвал. Его ногти, испачканные теперь и его черной кровью, и золотой кровью Хэллара, впивались в плоть супруга снова и снова. На груди. На плече. На одной из сильных рук. Каждая рана - вспышка золотого света, новый поток горячей, металлической жидкости. Он чувствовал мощь тела под своими пальцами, слышал стоны Хэллара - не от боли, а от неистового экстаза, - ощущал его язык, который теперь не просто исследовал, а владел его ртом и горлом, вызывая спазмы и невероятное возбуждение. Его собственное предплечье горело, черная кровь смешивалась с золотой на их коже. Боль и наслаждение, жестокость и страсть сплелись в неразрывный клубок.
Он оторвался от поцелуя, чтобы вдохнуть. Слюна и что-то еще - золотистое? - тянулось нитью между их ртами. Его губы были красными от трения, глаза - безумными, лихорадочными.
"Еще..." выдохнул он хрипло, его взгляд был прикован к золотым потокам на груди Хэллара. "Дай мне... еще..."
Хэллар ответил не словами. Он наклонился, его серые губы прижались к черным линиям на предплечье Яхве. Не для ласки. Для вкуса. Его длинный, шершавый язык скользнул по разрезам, собирая черную кровь, ощущая структуру ран. Вкус был другим - древним, пустотным, горьким. Электрическим. Он застонал, глубже прижимаясь губами к коже Яхве, впитывая его боль, его сущность. Его руки сжимали Яхве крепче, почти больно, его хвост сжал ноги. Глаза на крыльях и хвосте смотрели на Яхве с обожанием и голодом.
Яхве вскрикнул - коротко, резко - от боли и от неожиданного наслаждения. Его пальцы снова впились в плоть Хэллара, рвя, метя золотом. Он чувствовал, как его тело отвечает на эту жестокую близость, на этот обмен кровью и болью. Вечность, одиночество, скука - все растворилось в этом вихре: в запахе озона, меди и крови, в ощущении прохладного языка на своей ране и горячей золотой крови под своими ногтями, в хриплых стонах Хэллара и собственном прерывистом дыхании.
Он потянул Хэллара за волосы, заставляя его поднять голову от своей руки. Их взгляды встретились - безумные, одержимые, тонущие друг в друге. Никаких слов больше не было нужно. Только движение. Только боль. Только золото и черные чернила на их коже, смешивающиеся в вечном, странном танце владыки и его преданного монстра. Зал Вечности мог ждать. Сейчас существовали только они двое и яростное пламя их извращенной, кровавой страсти.
Боль была якорем. Черные полосы на предплечье горели под шершавым, исследующим языком Хэллара. Каждое движение - очищающее, оскверняющее, интимное до дрожи - вырывало у Яхве сдавленные звуки: не стоны слабости, а хриплое признание силы ощущений. Он запрокинул голову, обнажая хрупкую линию горла, мокрые белые волосы прилипли к черному мрамору пола. Его пальцы, все еще впившиеся в плоть Хэллара, ослабели в захвате, скользя по золотым потокам на разорванной груди.
"Кусай." выдохнул Яхве, его голос был прерывистым, лишенным привычной повелительности. Приказом это не было. Это было предложение. Искусительная слабость. "Где хочешь. Пей."
Черно-белые глаза Хэллара, полные тьмы и обожания, метнулись вверх от предплечья к лицу Яхве, к его обнаженной шее. В них вспыхнуло понимание, смешанное с дикой жаждой. Его язык скользнул вверх по руке Яхве, оставляя влажный след, смешанный с черной кровью, к чувствительному изгибу между шеей и плечом. Он прижался губами к бледно-серой коже, чувствуя пульсацию артерии под ней - слабую, нечеловеческую, но живую. Пульсацию Господа.
Потом он впился зубами.
Не нежно. Не игриво. С силой, достойной божества, способного разорвать плоть. Острые клыки (скрытые обычно за серыми губами) пронзили кожу Яхве, как бумагу. Яхве вскрикнул - резко, громко - его тело выгнулось в дугу, ноги, обвитые змеиным хвостом, судорожно дернулись. Боль ударила, белая и ослепительная, в тысячу раз острее, чем от его собственных ногтей. Горячая струйка черной крови хлынула из проколов, заливая губы и подбородок Хэллара, стекая по его шее, смешиваясь с его золотом.
Хэллар не отрывался. Он впился. Его длинный язык тут же нашел раны, проник в них, исследуя разорванную плоть изнутри, вылизывая черные чернила сущности Яхве прямо из источника. Вкус был огнем и пустотой, древностью и властью. Он стонал, глубоко, вибрирующе, впитывая каждую каплю, каждую частицу боли своего Господа. Его руки сжимали Яхве с безумной силой, прижимая его к себе, к своим собственным кровоточащим ранам, создавая жуткий, кровавый симбиоз.
Яхве бился в его захвате, но не для того, чтобы вырваться. Его движения были хаотичными, отчаянными, как у утопающего, хватающегося за соломинку экстаза. Его собственная рука с черными ногтями поднялась, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы требовать. Он впился когтями Хэллару в спину, прямо между основаниями огромных белых крыльев, усыпанных черными глазами. Он рвал ткань халата и плоть под ней, глубже, чем прежде, копаясь в плотной мышечной ткани, чувствуя, как под ногтями что-то хрустнуло - сухожилие? Реберная дуга? Золотая кровь хлестнула ему на руку, на лицо, горячая и липкая.
"Да!" закричал Яхве, его голос сорвался на хрип. "Еще! Рви! Пей меня!" Его ногти скользили по спине Хэллара, оставляя кровавые канавы, смешивая черное и золото в грязно-багровый хаос на своей коже. Он подставил другую сторону шеи под губы Хэллара, под его исследующий, пьющий язык. "Всю! Возьми всю!"
Хэллар повиновался с религиозным рвением. Его зубы снова впились в нежную кожу шеи Яхве, ниже первого укуса. Новый поток черной крови. Новый стон Яхве, переходящий в рыдание. Длинный язык Хэллара скользил по разорванным местам на его спине, собирая золото, лаская рваные края плоти, вызывая новые судороги у Яхве. Он был вездесущим - его рот на шее, его язык на спине, его руки, сжимающие, его хвост, обвивающий. Поглощая. Служа. Любя через разрушение.
Яхве откинулся навзничь, полностью отдавшись этому кровавому вихрю. Его тело было покрыто черными и золотыми подтеками, ранами от клыков и ногтей. Его черное одеяние было порвано, пропитано кровью обоих цветов. Его сознание плавало где-то между болью и невероятным, извращенным блаженством. Он чувствовал, как его сущность, его черная кровь, уходит в Хэллара, смешиваясь с его золотом внутри него. Он чувствовал, как плоть Хэллара отдается ему под ногтями, как золотой поток омывает его раны. Это был обмен. Священнодействие. Самая чистая форма их странного брака.
Он поднял свою израненную руку, с которой все началось. Черные линии были теперь размыты, покрыты золотом и слюной Хэллара. Он смотрел на нее сквозь пелену боли и наслаждения. Потом его взгляд упал на лицо Хэллара, прильнувшего к его шее, пьющего его. Его черно-белые глаза были закрыты в экстазе, золотая кровь и черная кровь Яхве смешивались на его серых губах и подбородке. Он был прекрасен. Разрушенный. Его.
Яхве слабо пошевелил пальцами свободной руки, коснувшись влажного облака белых волос Хэллара. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Словно в благословение. Словно в благодарность.
"Мой..." прошептал он, и его голос был едва слышен над хриплым дыханием и звуками, которые издавал Хэллар, вылизывая его раны. "Мой чудовищный... прекрасный..."
Боль, золото, черные чернила, прохладный язык в ранах, жаркая кровь на коже - все слилось в один пульсирующий шар чистого, нефильтрованного ощущения. Вечность сжалась до этого момента, до этого места на холодном полу его покоев, где два божества истекали друг другом, пили друг друга, находили в боли и разрушении странное, извращенное утешение от вечного одиночества и скуки. И пока длился этот кровавый танец, ничего больше не существовало. Только они. Только боль. Только вечность, проглоченная одним глотком.
Что-то щелкнуло в сознании Яхве. Переключилось. Пассивность, сладострастное принятие боли под языком и клыками Хэллара, вдруг взорвалось белой яростью потребности владеть. Доминировать. Углублять. Он рванулся, как пойманная змея, внезапно обретшая нечеловеческую силу. Его тело, извиваясь, выскользнуло из стальных объятий Хэллара, из колец змеиного хвоста. Черное одеяние, и без того порванное, сползло с одного плеча, обнажая грудь, испещренную черными подтеками его крови и золотыми брызгами крови Хэллара.
Он не отрывался. Он перевернулся. Используя импульс, используя внезапную ярость, он прижал Хэллара спиной к холодному мрамору пола. Теперь он был сверху. Его колени впились в бока Хэллара по обе стороны от мощного змеиного туловища, его худые, но сильные руки прижали шестирукие запястья супруга к полу возле его головы. Корону-солнце сдвинуло набок. Пушистые белые волосы Хэллара раскинулись по темному камню, как облако на ночном небе. Его черно-белые глаза, широко раскрытые, смотрели вверх на Яхве с немым изумлением и... ликованием. Да!
Яхве дышал, как загнанный зверь. Его серая кожа лоснилась от пота, крови и слюны. Черные струйки из ран на шее и предплечье смешивались с золотом на его груди, стекая на тело Хэллара под ним. Его глаза горели безумием, не садистским, а... одержимым. Голодным до большего. До глубин. До самой сути.
"Моя... очередь." прошипел он, и голос его был хриплым от напряжения и боли в горле. Его черные ногти, уже длиннее и острее, чем обычно, будто отточенные адреналином и яростью, впились в запястья Хэллара, пронзая кожу, чувствуя упругость связок под ней. Золотая кровь выступила каплями. Хэллар застонал, выгнув спину, но не сопротивляясь. Его хвост бил по полу в такт его учащенному дыханию.
Яхве наклонился. Не для поцелуя. Его тонкие черные губы прижались к груди Хэллара, к одной из уже нанесенных ран - рваному каналу, из которого сочилось золото. И он впился. Не зубами. Ногтями. Длинные, черные, как стилеты, когти правой руки вонзились в рану и... развели ее края. Мышцы, сухожилия, фасции - все расступалось под нечеловеческой силой. Он рвал глубже, с хрустом и влажным звуком рвущейся плоти. Глубже, чем раньше. До ребер. Белая кость мелькнула на миг, прежде чем ее скрыл новый поток золота, горячего и обильного, как расплавленный металл. Хэллар взревел - не от боли, а от экстаза, его тело затряслось под Яхве, шея выгнулась дугой.
"Видишь?" Яхве выдохнул прямо в зияющую рану, его губы были в золоте. "Видишь, как я тебя открываю? Как я добираюсь до твоей сути?" Его левая рука соскользнула вниз, к животу Хэллара. Ногти, такие же длинные и острые, впились в гладкую бледную кожу ниже разорванного халата. Не царапая. Вонзаясь. Прокол. Разрез. Глубже. Через мышечный корсет. Внутрь. Яхве почувствовал под ногтями что-то гладкое, упругое, пульсирующее. Кишечник? Или что-то иное, чужеродное? Неважно. Он чувствовал. Он был внутри. Золотая кровь хлынула, заливая его руку до локтя, смешиваясь с черной кровью из его собственных ран.
Хэллар бился в его захвате, его стоны превратились в непрерывный, низкий, вибрирующий вой экстаза. Его крылья за спиной судорожно трепетали, глаза на них были широко раскрыты, немигающие. Его змеиный хвост обвил бедро Яхве, сжимая с безумной силой, пластины впивались в плоть даже через одеяние. Но это не было попыткой остановить. Это было объятием. Приглашением. Еще!
И тогда Хэллар ответил. Не пассивно. Его руки, прижатые к полу, напряглись. Его собственные ногти - длинные, серые, как клыки древнего зверя - внезапно удлинились, стали тоньше, острее. Они проскользнули под руками Яхве, не отрывая их, а... двинулись вверх. К его бокам. Там, где тонкие ребра проступали под бледно-серой кожей, испачканной черным и золотом.
Яхве почувствовал холодное прикосновение серого когтя к своему ребру. Потом - давление. Острое. Неумолимое. И проникновение. Кончик когтя Хэллара пронзил его кожу, мышцы и... скользнул между ребер. Холодная сталь вошла в его грудную полость. Яхве замер. Его дыхание прервалось. Глаза расширились до предела. Не от страха. От шока. От невероятного, ледяного вторжения. От ощущения, как что-то чужое, прохладное и твердое, скользит внутри него, рядом с его нечеловеческими органами, рядом с тем, что могло быть аналогом легких или сердца.
Боль была иной. Глубокой. Холодной. Сокрушающей. Она вырвала у него беззвучный крик. Его тело дернулось, но руки, впившиеся в раны Хэллара, не отпустили. Наоборот, он вдавил их глубже, в золотое нутро супруга, в ответ на ледяное проникновение между своих ребер. Это был вызов. Принятый.
Еще один серый коготь нашел промежуток между его ребрами с другой стороны. Вошел. Холод распространился по его груди, смешиваясь с жаром золотой крови на его руках и жжением его собственных ран. Хэллар смотрел на него снизу, его черно-белые глаза пылали темной любовью, его серые губы были искривлены в оскале блаженной агонии. Его язык - невероятно длинный, гибкий - выскользнул изо рта и потянулся вверх, к ране на шее Яхве. Не просто лизать. Проникнуть. Войти в разорванную плоть, в черную кровь, глубже, к тому месту, где клыки пробили важный сосуд. Яхве почувствовал, как шершавая, прохладная плоть языка скользит внутри его шеи, исследуя, вылизывая, оскверняя и исцеляя одновременно. Задыхаясь, он открыл рот в беззвучном крике, чувствуя, как язык Хэллара движется у него в горле, почти достигая грудной полости изнутри.
Они были сплетены. Пронзены. Открыты. Яхве рвал плоть Хэллара снаружи, его ногти копались в золотых глубинах. Хэллар проникал в него изнутри - когтями между ребер, языком в шее. Их кровь - черная и золотая - смешивалась на коже, на полу, внутри ран, создавая липкую, блестящую паутину их союза. Боль была всепоглощающей, трансформирующей. Она стирала границы между ними. Кто причинял? Кто принимал? Кто владел? Кто принадлежал? Стиралось все. Оставалась только чистая, нефильтрованная ощутимость существования. Через разорванную плоть. Через проникновение в самую глубину. Через обмен самой сущностью, вытекающей черными и золотыми реками.
Яхве рухнул грудью на грудь Хэллара, его лоб уперся в золотую корону супруга. Его дыхание было прерывистым, хриплым, каждое движение когтей Хэллара внутри его грудной клетки отзывалось ледяным пожаром. Но он не просил остановиться. Его пальцы, залитые золотом, сжимали рваные края ран на теле Хэллара. Его тело дрожало в унисон с телом под ним. Стоны их слились в один непрерывный, жуткий гимн боли и экстаза. Глаза на крыльях Хэллара смотрели вниз на них, черные и немигающие, фиксируя каждую деталь этого священного кощунства. Пол под ними был залит смешанной кровью, черной и золотой, как темное небо, усыпанное новорожденными солнцами.
Это было не уничтожение. Это было слияние. Самое глубокое, самое извращенное, самое истинное. Через увечья. Через проникновение до самых органов. Через боль, которая была для них высшей формой близости и единственным лекарством от вечного одиночества божеств. И в этой кровавой луже, на холодном мраморе, они нашли то, что искали: абсолютное, неоспоримое доказательство своего существования - друг в друге, через разорванную плоть и пролитую вечность.
Боль перешла в онемение. Не отсутствие ощущений, а глубокая, пульсирующая тишина после симфонии разрушения. Они лежали на мраморном полу, сплетенные в невозможный клубок тел, ран и застывающей крови. Черное и золотое смешались в причудливые, липкие узоры, растекаясь лужами, похожими на карты неведомых вселенных.
Яхве лежал на Хэлларе, его голова уткнулась в разорванную грудь супруга, прямо под золотой короной, сдвинутой набок. Его дыхание было горячим, прерывистым, каждый вдох заставлял ледяные когти, все еще застрявшие между его ребер, чуть смещаться, посылая новые волны странного, глубокого дискомфорта, который уже не был чистой болью, а скорее... напоминанием. Напоминанием о проникновении. О слиянии. Его руки, ослабевшие, все еще покоились на рваных ранах Хэллара, пальцы погружены в золотистую липкость. Он чувствовал под пальцами медленное, мощное биение - не сердца, а чего-то более древнего, сущностного - внутри поврежденной плоти.
Хэллар дышал глубже. Его огромная грудь поднималась и опускалась, заставляя края зияющих ран на груди и животе слегка шевелиться. Его язык, невероятно длинный, был убран обратно, но его прохладное, шершавое прикосновение все еще ощущалось Яхве внутри шеи, как призрак влажного вторжения. Серые когти между ребер Яхве не двигались, замерзшие в последней точке проникновения, как штыри, скрепляющие их вместе. Его черно-белые глаза были полуприкрыты, взгляд устремлен куда-то ввысь, в темные своды потолка. На его лице застыло выражение глубочайшего, измученного блаженства. Экстаз агонии сменился тяжелой, насыщенной усталостью удовлетворения.
Никто не говорил. Слова были бы кощунством. Они слышали только смешанное дыхание, учащенное сердцебиение Яхве (редкое, глухое) и мощные, размеренные удары чего-то внутри Хэллара. И тихий, почти неслышный звук - капли. Капли черной и золотой крови, падающие с их тел на уже залитый пол. Кап. Кап. Кап.. Отсчет вечности, измеряемый в их сущностях.
Яхве слабо пошевелился. Больно. Везде. Шея, предплечье, грудь, где когти Хэллара все еще сидели между ребер - все горело, ныло, напоминало о недавней ярости и глубине проникновения. Но вместе с болью пришло странное, пустое спокойствие. Скука была сожжена дотла. Вечность сжалась до этой точки - до тепла и холода их тел, до запаха крови и озона, до липкости на коже, до ощущения полноты после акта предельного опустошения через увечья.
Он поднял голову, с трудом. Его серые глаза встретились с черно-белыми. В них не было привычного высокомерия или каприза. Была глубокая усталость. И... признание. Признание в этом чудовище под ним, которое позволило ему войти так глубоко, которое само вошло в него, которое было с ним в этом вихре.
Хэллар медленно, с видимым усилием, поднял одну из своих свободных рук. Она была залита смешанной кровью, черной и золотой. Он нежно, с бесконечной осторожностью, коснулся пальцами щеки Яхве, смазывая черно-золотую патину по бледной коже. Жест был невероятно нежным после той жестокости. Вопрос. Подтверждение. Ты здесь. Я здесь.
Яхве не отстранился. Он прикрыл глаза, прижавшись щекой к окровавленной ладони. Его собственные пальцы слабо сжали край раны на груди Хэллара. Не причиняя новой боли. Просто... чувствуя. Его дыхание начало выравниваться, синхронизируясь с мощными вдохами-выдохами супруга.
Они так и лежали. Скрепленные когтями, залитые кровью, израненные до самых глубин. Мрамор холодил спину Хэллара и колени Яхве. Воздух остывал, пар от их тел рассеивался. Лужи крови начинали густеть, теряя блеск, превращаясь в темные, мерцающие пятна на черном камне. Боль медленно отступала, уступая место глубокой мышечной усталости и странному, пустотному покою.
Раны начинали затягиваться. Медленно, не так быстро, как могли бы - словно сами божества не спешили отпускать следы этого священного насилия. Края разорванной плоти на груди Хэллара сближались, золотой свет тускнел, превращаясь в новые, сложные узоры на его бледной коже. Черные линии на предплечье и шее Яхве бледнели, превращаясь в тонкие серебристые шрамы. Когти Хэллара между ребер Яхве постепенно теряли твердость, становясь просто пальцами, которые все еще лежали на его боку, но уже не проникали внутрь. Ощущение инородного тела в шее исчезло.
Но воспоминание осталось. В каждой новой ткани, в каждом едва заметном шраме, в глубокой усталости костей. В тишине, которая была громче любых слов.
Яхве наконец оторвался. Не резко. Медленно, с тихим стоном, поднимаясь на дрожащих руках. Серые когти Хэллара мягко соскользнули с его боков, оставив лишь чувствительные точки входа. Он встал на колени, глядя вниз на своего супруга. Хэллар лежал, его глаза были закрыты, грудь поднималась и опускалась ровно. Его раны уже не зияли, а были покрыты тонкой пленкой новой, бледной кожи, сквозь которую просвечивали золотые прожилки - шрамы их сегодняшнего единения. Его змеиный хвост расслабился, лежа тяжелым кольцом на полу.
Яхве поднял руку. Его собственные шрамы серебрились на предплечье. Он посмотрел на смесь черного и золота на своих пальцах, на коже. Потом его взгляд упал на одно белое, пушистое перо, выпавшее из гривы Хэллара во время борьбы и прилипшее к луже их крови на полу. Он поднял его. Оно было тяжелым, пропитанным ими обоими.
Без слов, шатаясь, он поднялся на ноги. Остатки черного одеяния висели на нем лохмотьями. Он посмотрел на спящего (или просто отдыхающего с закрытыми глазами) Хэллара. Ни капли жалости. Ни капли сожаления. Только глубокая, изможденная удовлетворенность и... знание.
Завтра скука вернется. Завтра ему снова понадобится буря. Завтра он придумает что-то новое, чтобы разорвать ткань вечности и почувствовать себя живым. И Хэллар будет там. Как всегда. Готовый принять. Готовый отдать. Готовый впустить его в самые глубины и войти в него самому.
Яхве разжал пальцы. Белое перо, пропитанное черным и золотом, упало обратно на мрамор, в лужу их смешанной крови. Знак. Памятник. Обещание.
Он развернулся и, не оглядываясь, побрел вглубь своих покоев, оставляя за собой следы черно-золотых отпечатков на темном камне. Хэллар остался лежать среди луж вечности, его дыхание ровным эхом отдавалось под сводами. Глаза на его крыльях медленно моргнули, следя за удаляющейся фигурой Господа. Завтра. Оно всегда наступало. И оно всегда приносило боль. И блаженство. И еще одну каплю в лужи их странной, бесконечной любви.