7
Бутылка опустела. Последние капли тихо упали в бокалы, и вино уже отдавало теплом по венам, делая воздух вокруг гуще, чем раньше.
Я смеялась тише, чем обычно, но внутри было странное ощущение лёгкости и... опасности. Шарль тоже уже не скрывал ленивой расслабленности — сидел, откинувшись в кресле, бокал держал в пальцах небрежно, но его глаза были прикованы только ко мне.
Мы одновременно сделали последний глоток и поставили бокалы на стол. Тишина повисла между нами, и в этой тишине я вдруг заметила: он чуть наклонился вперёд.
А я... тоже.
Сначала это было как будто случайно. Его рука скользнула по столу ближе к моей, мои пальцы нервно задели край скатерти. Мы оба замерли, взгляды сцепились.
И потом — без слов. Я потянулась к нему, а он к себе.
Наши губы встретились резко, но не как раньше — не только его жадность и давление. В этот раз я сама сделала шаг навстречу. Его ладонь мгновенно обхватила моё лицо, вторая скользнула к талии, прижимая ближе. Я вцепилась в его рубашку, отвечая на поцелуй с той самой безрассудной смелостью, что давало вино.
Это было по-другому. Не его игра — наша. Оба.
Поцелуй углубился, дыхание стало горячим, сбивчивым. Я слышала, как стул скрипнул, когда он подался ближе, и почувствовала, как мои колени едва держат.
— Чёрт... — выдохнул он, отрываясь лишь на секунду, прижимаясь лбом к моему. — Наконец-то ты перестала сопротивляться.
— Замолчи, — прошептала я, снова потянувшись к нему.
И он рассмеялся низко, прежде чем снова накрыл мои губы.
Спустя мгновение мы оказались в его спальне. Его поцелуи стали спускаться все ниже по моей шее оставляя легкие засосы на моей шее. Я стояла перед ним почти обнажённая, в одном нижнем белье. Он стянул рубашку с себя, и я будто увидела его впервые — настоящего, тяжёлого, взрослого.
Он потянулся ко мне. Я замерла. Он целовал меня, будто хотел доказать что-то — себе, мне, всему миру. Его поцелуи спускаются ниже к моей шее оставляя легкие засосы. Руки сильные, жаркие, уверенные. Желание обжигало, и я... позволяла.
Пальцы легли на бёдра, скользнули выше.
— Шарль...
Он не остановился. Тяжело дышал. Пальцы были горячими, требовательными.
Я сжала его руку.
— Шарль... подожди.
Он прошептал:
— Bce xopoшо, не бойся — и продолжил.
Он был ближе, чем когда-либо. Тело к телу. Дыхание в такт. Но где-то внутри всё дрожало.
Когда он вошёл — стало больно, не только физически, но и морально. Слёзы катились по моим щекам, пока я вжималась в подушку лицом, стараясь не издавать не звука. Он будто меня не слышал, не замечал того как дрожит мой голос, когда он делает грубые толчки, и как он шепчет себе:
— Господи, какая ты узкая — но не останавливался.
Он не заметил. Он не был осторожен. И не спросил больше ни разу. Он был в своём желании. А я — в своей тишине.
Когда все закончилось, я просто лежала рядом, он отвернулся на свою сторону кровати, а я на свою. В комнате стояла тишина, но только наше дыхание нарушало её. Слезы все также катились по мои щекам. Боль и обида жгли внутри — не от самой близости, а от того что он меня не услышал.
И в первые я почувствовала себя настолько одиноко...как ещё не когда не чувствовала.
Со временем веки потяжелели, и сон все же настиг меня сквозь слезы.
Утро было самым тяжёлым в моей жизни.
Когда я открыла глаза, комната была пуста. Его рядом не было. В горле стоял комок, тело болело до отказа — живот, ноги, всё, что ниже. Казалось, каждая клеточка напоминала о том, что случилось ночью.
Я едва поднялась с кровати, опираясь руками на матрас, и заставила себя идти в ванную. Душ обжёг горячей водой, но боль никуда не делась. Я стояла, сжимая ладонями стены, пока капли стекали по лицу, смешиваясь с остатками слёз.
Когда спустилась вниз, в доме было тихо. Его нигде не было видно. Я включила кофемашину, стараясь сосредоточиться на звуке капель, которые падали в чашку, лишь бы не думать.
И вдруг — сильные руки сомкнулись вокруг моей талии.
Я вздрогнула так, что едва не уронила кружку. Его дыхание обожгло кожу на шее.
— Доброе утро, принцесса, — прозвучал его голос тихо, но слишком уверенно.
Я застыла. Сердце бешено заколотилось, в груди смешались паника и злость.
Он держал меня крепко, прижимая к себе, будто не было ни вчерашнего ужина, ни ночи, ни моих слёз. Будто для него всё это было... естественно.
Я сжала кружку так, что пальцы побелели.
— Отпусти, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул.
Я вырвалась из его рук и резко обернулась. В глазах стояли слёзы, но теперь они горели не только от боли — от злости.
— Что с тобой не так?! — выпалила я, голос дрожал, но каждая фраза резала воздух. — Ты даже не понимаешь, что сделал!
Шарль нахмурился, его взгляд потемнел.
— Что я сделал? — спросил он жёстко, шагнув ближе. — Ты сама пришла ко мне, ты сама...
— Я просила остановиться! — выкрикнула я, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я просила, а ты не услышал. Ты не слышишь никого, кроме себя!
Он замер. Его губы дрогнули, но он ничего не ответил. Только молчал, сжимая челюсть.
Я вдохнула резко, слёзы всё же скатились по щекам.
— Как тебя вообще отец воспитывал? — выпалила я сквозь слёзы.
Мгновение повисла гробовая тишина. Его глаза вспыхнули так, будто я вонзила нож прямо в сердце.
Он шагнул ближе, голос сорвался, глухой и опасный:
— Заткнись. — Его челюсть напряглась, взгляд пронзал. — Никогда больше не смей произносить это. Ни разу. Ты слышишь?
Я сглотнула, но слова уже были сказаны.
Он резко дернул рукой по столу, кружка с кофе с грохотом упала и разлетелась о плитку, капли брызнули на мои ноги. Я вздрогнула от неожиданности, но он даже не посмотрел на осколки.
— Ещё раз скажешь хоть слово про моего отца — и пожалеешь, что вообще открыла рот, — бросил он резко.
И прежде чем я успела ответить, он отвернулся и широким шагом пошёл к двери. Рывок. Громкий хлопок.
Дверь содрогнулась, а я осталась одна, прижав ладонь к губам. Слёзы хлынули, сердце сжалось так сильно, что дышать стало больно.
Всё внутри кричало, что я зашла слишком далеко. Но обида не давала мне пожалеть.
Тишина оглушала.
Я стояла посреди кухни, глядя на осколки чашки, которые всё ещё лежали на полу. Кофе расползся тёмным пятном, но я не могла пошевелиться. В ушах звенел звук хлопнувшей двери, и от него внутри всё сжималось.
Я опустилась на стул, прижав ладони к лицу. Слёзы текли бесконечно, горячие, обжигающие. Я снова и снова прокручивала последние минуты — его взгляд, его голос, резкий удар рукой по столу.
И мои слова.
«Как тебя вообще отец воспитывал?»
Я задела самое святое. И знала это. Но обида, горечь, боль во мне были сильнее, чем разум. Я хотела, чтобы он понял, что значит — когда тебя не слышат. Хотела, чтобы хоть на секунду он почувствовал то, что чувствовала я.
Но сейчас я чувствовала только пустоту.
Дом казался чужим. Просторные комнаты, белые стены, свет — всё это давило на меня, будто я была здесь всего лишь гостьей.
Я сжала руками виски, пытаясь остановить поток мыслей. Хотелось закричать, но голос не выходил.
Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он не услышал. За то, что сделал мне больно. За то, что довёл меня до слёз. И ещё больше ненавижу себя за то, что мне так важно, что он подумает.
Я сидела долго, пока слёзы не высохли, оставив после себя только пустоту и тяжёлую усталость.
Шарль Леклер
Руль скрипел под моими пальцами. Я сжал его так, что костяшки побелели. Машина резво врезалась в ночной город, мотор ревел, а я давил на газ сильнее, чем нужно было.
Злость кипела в груди. Такая, что хотелось разбить всё к чёрту.
«Как тебя вообще отец воспитывал?»
Её слова били в виски снова и снова. Она не имела права. Никто не имеет. Это единственное, чего я не прощаю.
Светофоры мелькали красным, зелёным, витрины отражали мой силуэт. Я ехал быстро, но даже рев двигателя не заглушал голос в голове.
Я хотел выгнать из себя эту злость, но не получалось. Перед глазами стояло её лицо: заплаканное, обиженное. Эти слёзы... они рвали меня изнутри.
Но я тоже был ранен.
Я потерял отца слишком рано. Я знаю, что значит, когда не успеваешь сказать главное. И слышать от неё такие слова... будто нож в сердце.
Я ударил ладонью по рулю, стиснув зубы.
— Чёртова принцесса, — прошептал я сквозь зубы. — Ты понятия не имеешь, с кем играешь.
Я притормозил у набережной. Вышел, вдохнул холодный воздух. Морской бриз бил в лицо, но не охлаждал. Внутри всё горело.
Я не знал, что будет дальше. Только одно было ясно: я не позволю ей поставить точку.
Я не повернул к дому. Руки сами вывели руль в другую сторону — туда, где жил Лоренцо.
Когда дверь открылась, он сразу понял: что-то случилось. Взгляд брата упал на меня — злой, измотанный, сжатые челюсти, пальцы белые от того, как я держал ключи.
— Ты как будто только что вышел с трассы, — сказал он спокойно, но серьёзно. — Заходи.
Внутри было тихо, пахло кофе. Лоренцо сел напротив, скрестил руки на груди. Я опустился на стул, уткнулся взглядом в пол и выдохнул:
— Она... сказала про отца.
Он нахмурился, но не перебил. Я выложил всё: нашу ссору, её слёзы, мои нервы, разбитую чашку, хлопнувшую дверь. И ту фразу, которая зазвенела у меня в ушах, как выстрел.
Лоренцо тяжело выдохнул, откинувшись назад.
— Это удар ниже пояса, Шарль. Но я знаю тебя. Ты, скорее всего, тоже был резким.
— Я... — я сжал кулаки. — Я не услышал её. Я был слишком... я не знаю, ослеплён, увлечён. И теперь она смотрит на меня так, будто я монстр.
Лоренцо наклонился вперёд, его голос стал твёрдым, но тёплым:
— Слушай. Ты ошибся. Серьёзно. Но, Шарль, если ты её правда хочешь рядом, тебе придётся показать, что ты умеешь слышать. Иначе ты потеряешь её окончательно.
Я сжал челюсть, взгляд опустился вниз. В груди всё ещё горела злость, но под ней копилась вина.
Лоренцо похлопал меня по плечу, как всегда делал, когда хотел встряхнуть:
— У тебя ещё есть шанс. Но завтра ты должен быть другим. Без игры. Без давления. Просто покажи, что рядом.
Я молча кивнул. Впервые за весь вечер в груди стало тише.
Я сидел на краю дивана, пальцы нервно теребили ключи, а внутри всё ещё клокотало. Лоренцо молчал какое-то время, просто смотрел. Его взгляд всегда был тяжелее любого слова — он умел читать меня, даже когда я сам не хотел ничего признавать.
— Шарль, — наконец сказал он, спокойный, как всегда. — Ты весь дрожишь от злости. Но это не только злость. Ты сам понимаешь?
— Я не знаю, — выдохнул я, вжимая руки в лицо. — Она... она сказала про отца. Ты понимаешь, Ло? Про отца!
— Понимаю, — он кивнул, голос его был мягким, но твёрдым. — Это больно. Но, Шарль... она ведь не знает, как для тебя это важно. Она ударила, потому что сама ранена.
Я резко поднял голову.
— Но я не услышал её! — в голосе прозвучала злость на самого себя. — Она просила... и я... я был слишком ослеплён.
Лоренцо смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Значит, теперь твоя очередь слушать. По-настоящему.
Я сжал челюсть, пальцы сжались в кулак. Всё внутри разрывалось — между желанием оправдаться и пониманием, что оправдания не будет.
Лоренцо встал, налил мне стакан воды и поставил на стол.
— Сначала остынь. Сегодня ты домой не возвращаешься. Переночуешь здесь, — сказал он.
Я хотел возразить, но он не дал.
— Завтра... если не справишься один, я поеду с тобой. Понял? Ты не обязан сразу всё чинить. Но ты обязан показать ей, что ты рядом. Даже если словами пока ничего не исправишь.
Я уставился в стакан, который так и не взял. Сердце билось неровно, в груди гудела вина.
— Ты думаешь, я смогу вернуть её? — спросил я тихо, почти ребёнком.
Лоренцо положил руку мне на плечо, крепко, по-братски.
— Если перестанешь играть в сильного и научишься быть рядом — да. У тебя получится. Но завтра будет первый шаг.
Я кивнул, впервые за вечер чувствуя, что злость уходит, а остаётся только тяжесть и решимость.
Мишель де Сен-Клер
Утро встретило меня тишиной.
Не той спокойной, которую я любила в детстве, а тяжёлой, давящей.
Я открыла глаза и сразу поняла: его не было всю ночь. Кровать рядом пустая, простыни холодные. Ни шагов в коридоре, ни звука открывающейся двери — ничего.
Я медленно поднялась. Тело всё ещё болело, каждая мышца напоминала о вчерашнем. Голова кружилась, ноги казались ватными. Я пошла в ванную, включила воду, но даже душ не помог. Боль внутри была сильнее, чем любая физическая.
Спустившись на кухню, я застала только идеальный порядок. Стол чистый, бокалы убраны. Как будто всего вчерашнего вечера не существовало.
Я наливала себе кофе, а руки дрожали. Пустой дом гудел в ушах.
Он ушёл. Даже не вернулся. Даже не попытался.
Я села за стол, вцепившись в кружку, и впервые за долгое время позволила себе вслух прошептать:
— Ненавижу его.
Но в груди от этого стало ещё тяжелее. Потому что я знала — ненависть не может быть такой жгучей, если внутри нет чего-то большего.
Слёзы подступили к глазам, и я быстро вытерла их ладонью. Я не хотела снова плакать. Но пустота дома только усиливала чувство, что меня оставили одну.
Ближе к обеду я сидела на кухне. Передо мной остывал кофе, но я даже не притронулась. Дом всё так же был пустым и холодным, и я уже успела привыкнуть к этой тишине.
И вдруг дверь хлопнула. Знакомые шаги в коридоре. Его шаги.
Я резко подняла голову, и сердце болезненно кольнуло. Шарль стоял в дверях кухни — уставший, с мрачным лицом, но всё таким же до невозможности уверенным в себе.
— Принцесса, — произнёс он тихо, будто пробуя слово на вкус.
Я встала, схватив кружку так, что пальцы побелели.
— Я не хочу с тобой разговаривать, — выпалила я, обойдя стол и направляясь к выходу.
— Мишель, подожди, — он шагнул вперёд, голос стал твёрже. — Нам нужно—
— Нет! — я резко обернулась, в глазах стояли слёзы. — Я не хочу слышать тебя!
Я сделала шаг, но вдруг пол ушёл из-под ног. Голова закружилась, всё вокруг потемнело. Колени предательски подогнулись, и кружка с кофе выпала из рук, ударившись о пол.
— Мишель! — его голос прозвучал резко, срываясь.
Я попыталась оттолкнуть его, когда он подхватил меня на руки.
— Не трогай меня... — прошептала я слабым голосом, с трудом удерживая сознание.
— Замолчи, — выдохнул он хрипло, крепче прижимая меня к себе. — Ты сейчас не можешь идти сама.
В его глазах мелькнул страх. Настоящий. Не злость, не дерзость — именно страх потерять контроль.
Я чувствовала, как он держит меня слишком бережно, словно я могла сломаться от одного прикосновения. И от этого мне стало ещё больнее.
Он держал меня на руках крепко, но осторожно, будто я была хрупким фарфором. Его шаги гулко отдавались в коридоре, сердце билось слишком быстро — и я не понимала, моё ли это или его.
Дверь в мою спальню распахнулась. Он аккуратно уложил меня на кровать, поправил подушку, накрыл одеялом.
Я попыталась отвернуться, не глядеть на него, но сил не хватило. Голова кружилась, веки тяжелели.
Он сел рядом, на край кровати, и какое-то время просто смотрел. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он дышал тяжело, будто сдерживал тысячу слов, но так и не сказал ни одного.
Только взгляд выдавал всё: тревогу, злость на самого себя, вину.
Я закрыла глаза, не желая видеть этого. Слёзы снова подступили, и я прижала ладонь к губам, чтобы не всхлипнуть.
Тишина давила. Но впервые в этой тишине я чувствовала, что он не играет и не дразнит — он просто рядом.
И от этого было ещё больнее.
Я провалилась в сон, а он так и остался сидеть. Его рука пару раз тянулась к моей — коснуться, погладить, стереть слёзы. Но каждый раз он сжимал пальцы в кулак и отдёргивал её.
И только прошептал, едва слышно, так что я не могла услышать:
— Прости.
Утро.
Я проснулась рано. Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, и воздух в комнате был прохладным.
Сначала я подумала, что всё это мне приснилось. Но потом повернула голову — и увидела его.
Шарль сидел в кресле у окна, ссутулившись, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. На лице — усталость, тени под глазами. Он даже не спал.
Я замерла, сердце болезненно кольнуло.
Он поднял взгляд — и наши глаза встретились. Только на секунду. Я тут же отвернулась к стене, делая вид, что снова засыпаю.
Тишина была такая плотная, что я слышала его дыхание. Несколько секунд он не двигался, потом я уловила лёгкий скрип кресла: он встал.
Шаги по комнате — медленные, осторожные. Дверь приоткрылась, и он вышел, оставив меня одну.
Я сжала ладонь в кулак под одеялом. Слёзы снова подступили, но я не позволила им упасть.
Он сидел рядом всю ночь. Но что толку? Это не стирает то, что было.
Я пролежала какое-то время, стараясь убедить себя, что могу встать. Но голова всё ещё кружилась, тело казалось ватным.
И вдруг дверь тихо скрипнула.
Я повернула голову — и увидела его. Шарль вошёл с подносом в руках. На нём стояла тарелка с тостами, омлетом и маленькая чашка кофе. Всё выглядело слишком аккуратно, как будто он сам тщательно расставлял каждую деталь.
— Ты должна поесть, — сказал он негромко, ставя поднос на прикроватный столик. — После того, как вчера чуть не упала, тебе нужно восстановиться.
Я села, держась за край кровати, но не дотронулась до еды.
— Не надо, — прошептала я. — Мне не хочется.
Он опустился на край кровати, взгляд стал резче.
— Мишель, — его голос прозвучал твёрдо. — Ты не будешь упрямиться. Это не каприз, это твоё здоровье.
Я посмотрела на него, и слёзы предательски блеснули в глазах.
— Ты заботишься обо мне после того, как сам сделал мне больно? — голос сорвался. — Как будто тарелка еды всё исправит?
Он сжал челюсть, пальцы на его коленях дрогнули. Несколько секунд он молчал, а потом тихо сказал:
— Я не могу вернуть ночь назад. Но могу позаботиться о тебе сейчас.
Эти слова прозвучали непривычно — в них не было его обычной дерзости. Только вина.
Я отвернулась, чтобы не видеть его. Но запах еды и кофе всё же заполнил комнату, и внутри было слишком тяжело, чтобы спорить дальше.