Глава 6
Наше время
Она смотрела на него так, будто все еще продолжала считать своейгаллюцинацией. А Вячеслав не был уверен, что знает, как начатьразговор. И как объяснить то, что не сумел вытащить ее раньше, чтопо его вине она прожила этот кошмарный год в аду.
Впрочем, тупо стоять у двери купе он тоже не собирался. ЕслиБоруцкий во что-то и верил, так это в эффективность действия. Любоедвижение для него было предпочтительней вязкой и бессмысленнойосторожной буксовки.
Потому он решительно шагнул к полке, на которой сидела Агния.Однако ни сказать, ни сделать ничего не успел, двери отъехали всторону, и на входе появилась проводница.
- Ваш чай. – Объявила сонная женщина и, протиснувшись мимо него,поставила два стакана в подстаканниках на скатерть, укрывающуюстолик.
Бросила рядом комплекты постельного белья в пакетах.
Агния даже не вздрогнула, и взгляд не перевела. Он не стал бызакладываться и на то, что она дышит.
Развернувшись, проводница уже собралась уйти.
- Стойте. – Боров глянул на ту через плечо. – Принеситеводки.
- Мы не продаем крепкие алкогольные напитки. – Заученнымисловами забубнила женщина. - Есть вагон-ресторан...
- Да, ладно. – Он бросил на стол деньги. – Я никому не расскажу.Только нормальной, не паленной.
Женщина воровато глянула на открытые двери купе, и взялакупюры.
А Агния вдруг фыркнула. Весело так. И рассмеялась. Не так, каквсегда. Не так, как он помнил. Хрипло, будто «надтреснуто». И всеже, это был смех. Вячеслав резко обернулся, пожирая взглядом лицожены.
- Не надо водки, Вячек, серьезно. – Агния поднялась с топчана, ив купе стало совсем тесно.
Видимо потому проводница решила быстро ретироваться, даже двериза собой закрыла. Впрочем, ни он, ни Бусинка не обратили на этоособого внимания.
Оба замерли на расстоянии одного шага, пожирая друг другавзглядами.
Ему хотелось схватить ее, обнять так крепко, чтобы каким-тообразом заслонить собой все мысли и воспоминания о случившемся. Новместо этого Вячеслав наблюдал, пытаясь оценить ее состояние.
- Ты всегда считал водку лучшим антистрессовым препаратом, да? –Усмехнувшись, она на полшага приблизилась к нему, немногопошатываясь в такт движения вагона.
Но ее усмешка была такой пронзительно-грустной, настольконелегкой, что у него руки сжались в кулаки, от дикого, глупого инереального желания вернуть ее былую улыбку.
- И это всегда работало, насколько мне помнится. – Голос сипел,ну и черт с этим. Она и так знает, что с ним творится. Не может поглазам не видеть.
Вячеслав подался вперед, собираясь преодолеть оставшееся междуними расстояние, но Агния опередила его, чуть ли не упав вперед,так, что он обхватил ее, поддерживая. Прижал к себе. А она уперласьмакушкой в его грудь.
- Я уже пила сегодня. Утром. – Срывающимся шепотом призналасьего Бусинка.
Не поднимая головы, она пошевелилась, и Вячеслав ощутил, как ееладошка легла на его руку. Правую. Как ее пальчики обхватили ипотянули его ладонь. Он не хотел. Не считал необходимым для неесмотреть на это. Но и отказать, запретить – не мог, и непосмел.
- За упокой. Не хочу больше. Еще сопьюсь. Мне только этого и нехватало для полного комплекта. – Продолжала шептать она.
Он зажмурился, ощущая горячие, сухие губы, прижавшиеся к шрамамна его руке. И такие же горячие слезы, капающие на его ладонь.
- Он хотел, чтобы я подтвердила. – Тихо и невнятно прошепталаона, отрываясь от его кожи, и тут же снова бросалась ту целовать. –Чтобы сказала, действительно ли это твои пальцы... И кольцо...таксложно было его снять ... О, Вячек, Господи! Бедный мой! – Ее телозатряслось.
А у него перед глазами потемнело от ярости, от боли. И в животеплеснулась кислотой ненависть. Скрутило все внутри от ужаса,пришедшего с осознанием, что именно приходилось выдерживать еголюбимой.
Боруцкий не был дураком, и оптимистом тоже. Он реально знал, какпоступают с женами и любимыми врагов такие, как Шамалко. Счастье,что Агния еще жива.
И, казалось, подготовил себя ко всему. Однако оказалось, чтознать об этом, и слышать от нее – разные вещи. Проклятье, этиотрывочные, разорванные слова, что она бормотала шепотом, будто бысдирали с него живьем кожу.
- Не плачь, Бусинка. Не стоит оно того. Только бы ты была целая.– Прохрипел он, не имея понятия как, но очень сильно желаяуспокоить, заставить забыть, стереть все это из ее памяти.
Оперся лбом о ее голову.
Ее губы продолжали касаться обрубков его пальцев короткими,обжигающими поцелуями.
- Ты сказал, что потом будет можно. – Возразила Агния голосом,срывающимся от рыданий.
- Я соврал! – Рыкнул он, заставив ее рассмеяться, пусть и сквозьслезы. - Не выношу, когда ты плачешь, ты же знаешь, малыш. –Вячеслав сжал зубы. - Мне убить кого-то хочется, лишь бы тыперестала. – Честно признался он, обхватив ее затылок свободнойрукой, загреб волосы полной пригоршнею.
Те были теперь такими короткими.
Но ему не помешало это зарыться в светлые пряди лицом. И он,наконец-то, обнял ее. Не так крепко, как хотелось. Но все же. УВячеслава перехватило дыхание, и он, действительно, пристрелил бысейчас того, кто попробовал бы встать между ним и женой. Но так ине придумал, как хоть немного облегчить это все для нее, какуспокоить.
- Может, все-таки, хлопнешь водки, а? – Без особой надеждыпредложил он.
- Вячек! – Агния и плакала, и смеялась одновременно.
Казалось, что и она задыхается. Бусинка вскинула голову, ипринялась жадно целовать его лицо, коротко касаясь уже мокрыми отслез губами его щек, подбородка, шеи.
- Что? – Хрипло и немного виновато огрызнулся он, стараяськонтролировать себя. – Это же, и правда, всегда действовало.
- Не хочу. Не хочу. – Замотала головой Агния, и потерлась щекойоб его шею. – Господи, я же тогда не поверю, что это правда, решу,что напилась, просто.
- Можно подумать, ты хоть раз напивалась. – Хмыкнул Вячеслав. –Я всегда силой в тебя пытался влить хоть рюмку...
Он не выдержал, подхватил ее на руки, сильно сжав талию жены.Приподнял, притиснул к своему телу, игнорируя раскачивание вагона.Оперся о двери для надежности. Бусинка тут же обняла его шеюруками, принялась скользить ладонями по коротким волосам. Обхватиланогами его пояс, путаясь в складках длинного платья.
Движения обоих были порывистыми, горячечными, жадными. Словнотолько теперь оба в полной мере осознали, что действительнообнимают друг друга, и не могли насытиться. Оба хотели еще больше,еще полнее ощутить близкого человека.
- Напивалась. – Вдруг призналась Агния, спрятав лицо у него вшее.
Ее ладони скользили по его щекам, как будто жена не верила, и наощупь пыталась узнать его черты, убедиться, проверить. Пальцыдобрались до жесткого ворота рубашки. Скользнули, потянулипуговицу.
- После того, как... Вячек, он...изнасиловал.
Она задохнулась. Закусила губы и мельком глянула ему в лицовзглядом, в котором было столько боли, что у него затылок заломило.И ужас изморозью прошел по его спине, когда он заметил в этихглазах стыд.
– Я потеряла ребенка. – Агния говорила тяжело, принуждая,выталкивая из себя слова. – Виктор, он бил и... Я боролось, но... А онсмеялся. Прости...
Видимо, не выдержав, она умолкла и отвернулась. Прижалась лицомк его голой коже в распахнутом вороте сорочке, которую уженаполовину расстегнула.
Он словно взбесился.
Легко встряхнул ее. Так и не спустив со своих рук, встряхнул,заставляя обратить на него внимания.
- Какого хера?! За что тебя прощать, Бусинка?! – Вячеславсорвался на крик, и тут же оборвал себя. Рыкнул от беспомощности иотчаяния, стукнулся затылком о дверь купе, на которую опирался. –За то, что меня выбрала? Что со мной жила?! Ты не виновата! –Ухватив ее за подбородок, Вячеслав надавил, не позволяя опятьотвести от него глаза. – Ни в чем ты не виновата, слышишь?! – Сиплонастаивал он, пытаясь поймать ее взгляд. – Только я.
Она зажмурилась.
Щеки Агнии уже были сухими, но ее тело, которое он держал,сотрясали беззвучные рыдания. Опустошенные и измученные.
Стоило ему разжать пальцы, как Агния снова спрятала лицо на егогруди. Расстегнула оставшиеся пуговицы, обхватила его своимигорячими, дрожащими руками, будто только так, от самого тесногоконтакта с его телом, его кожей, ощущала хоть какую-то уверенностьи покой.
Она словно отпустила все, позволила самому страшному в себевыйти наружу. Тому, что так старательно прятала, а теперь,опустошенная и сбитая с толку его появлением, не могла удержать,обнажила свою боль и слабость.
Он понял все, что она сказала, и о чем Агнии не хватило силрассказать. Да и, собственно, то, что он не позволял себе об этомдумать в течение этого года, не меняло, и не могло изменитьжестокую реальность его жизни, его мира, куда он, Вячеслав,сволочь, и ее затащил.
- Бусинка, - его голос надорвался, когда Боруцкий прижалсягубами к плотно зажмуренным векам. – Маленькая моя.
Вячеслав пытался заставить ее поднять голову. Целовал волосы,виски, лоб, все, до чего мог дотянуться. Так отчаянно желаяоблегчить это все, дать свою силу, забрать эту боль.
- Я потом напилась. «В хлам», помнишь, Вовка так все времяговорил. – Она усмехнулась, но отвернулась, не позволяя емупосмотреть себе в глаза. И неожиданно закричала. – Только это нихрена не помогло, Вячек! Без тебя ничего не работает и не помогает!Только хуже становится...
Агния зарыдала, серьезно так, что вдохнуть не могла, и началахватать воздух открытым ртом.
Он обхватил ее лицо ладонью и заставил повернуться к нему,несмотря на сопротивление. Посмотрел в глаза, полные боли, и впилсяв распахнутый рот, целуя. Жадно, требовательно, даже не лаская, аудерживая, вытягивая ее из этой истерики, заставляя переключитьсяна него.
- Прекрати ругаться! Сама же меня всегда одергивала! –Отстранившись, тяжело дыша, потребовал он. Прижался своим лбом к еелбу.
Она замотала головой, растирая слезы по его шее.
- Что ж, теперь я знаю, что иногда, действительно, ничего другоене подходит. Только так это высказать можно.
- Выпорю. – Пригрозил он своей давней угрозой, которую, впрочем,ни разу так и не привел в исполнение.
Наклонился, и снова прижался губами к ее рту.
Его Бусинка попыталась улыбнуться. Но хоть больше неотворачивалась.
Он начал оставшимися пальцами правой руки вытирать мокрыедорожки на ее щеках. Погладил скулы.
А она скосила глаза на безобразные бело-розовые шрамы и глухозастонала, в который раз за эти минуты, попытавшись прижаться к темгубами.
- Не надо, Бусинка, не надо. Серьезно, оно того не стоит. Ниодной твоей слезинки или боли. – Вячеслав хотел отнять у нееладонь.
- Люблю тебя. – Вцепившись в его руку пальцами, и не отпуская,прошептала она. – Люблю.
И уже сама прижалась к его рту своим, целуя ничуть не слабее, стакой же жадностью, с такой же нуждой, как и он полминутыназад.
Боруцкий хрипло застонал от этого признания. От ее поцелуя, оттепла ее ладоней, скользящих по его плечам под рубашкой, от того,что она прижималась к нему всем своим телом.
- Господи, спасибо...
Кажется, они синхронно прошептали это.
Оттолкнувшись спиной от двери, продолжая удерживать ее на весу,он шагнул по купе, и опустился на топчан. И все это, не прекращаяпоцелуя, в котором уже вновь завладел инициативой.
Еще девчонкой его Бусинка вила из него веревки, наплевав на то,кто он такой, и сколько грязи за его плечами. Она смотрела на него,и словно бы не видела, что он – Боров, тот, кто заправляеткриминалом всего города. Нет, она видела только «Вячека», мужчину,которого вздумала полюбить. А на прочее – ей было плевать. А он былготов на что угодно, лишь бы и дальше Агния смотрела на него такимвзглядом, если бы видела только это. Потому что благоговел передней десять лет назад, не говоря уже о том, как обожал и боготворилсвою жену сейчас.
Он понимал, что ей не стало легче и проще после этого надрывногои разорванного разговора. Отдавал себе отчет, сколько еще скрыто испрятано у Бусинки внутри. Наверняка, в разы больше того, что онасейчас успела ему открыть, показав лишь верхушку айсберга. И будутеще десятки, сотни таких ночей, полных болезненных слов, рвущихвнутренности на куски.
Но сейчас...
Господи! Он год ее не видел! Только на фотографиях, которыестояли в комнате везде, куда ни глянь. Столько, что Федот, единождыувидев это, несколько раз потом намекал, что знает неплохого «спецапо мозгам». Наверное, в Вячеславе за это время, и правда, появилосьчто-то маньячное, если даже друг, знавший его столько лет, всепонимающий – забеспокоился о состоянии разума Борова. Но с другойстороны, а кто остался бы в своем уме, зная, где его любимаяженщина, что с ней делают?!
Но и эти фото его не спасали от тоски, и жажды по Агнии,настолько сильной, иссушающей просто. Такой, что порой казалось,эта тоска не гложет, а изгладывает его плоть, сдирая ту с костей.Ведь он не мог обнять, поцеловать, не мог дотронуться, не могощутит ее...
Оттого, сейчас, все отчаяние, боль, ярость, и радость отвстречи, облегчение от того, что забрал ее - вдруг, в одномгновение, трансформировались в Вячеславе в немыслимую потребность.В такую нужду и желание, что воздух, казалось, горел внутрилегких.
В голове стало горячо и пусто, а вся кровь, он почти ощутил это,рванула вниз, заставляя его сжать ее крепче, плотно притиснув ксвоему возбужденному телу.
Дыхание Агнии сбилось, и она застонала, похоже, испытывая то жесамое.
Он же знал ее, как себя, каждый вздох, каждое выражение глаз игуб понимал не хуже, чем свои собственные.
Их обоих накрыло так, что ни о чем думать не выходило. Никакиедоводы, неуместности и неудобства не могли перевесить жажды,которая, вдруг, стала главенствующей в этих объятиях. Да и какие,собственно, неудобства? Он, она - они вместе. Когда им еще что-тонадо было для счастья?
Хотя то, что происходило сейчас между ними, сложно было назватьсветлым или легким удовольствием.
Агния давно расстегнула на нем рубашку, и теперь, доводяВячеслава до белого каления, покрывала его плечи, шею, грудь иживот все теми же короткими, горячечными поцелуями. Ее пальцыпорхали по его телу, гладя, царапая, словно требуя чего-тобольшего, такого, чтобы вытеснить из ее разума этот год.
Его собственные руки сжимали ее тело с такой силой, что Вячеслависпытывал опасения, боясь что-то ей сломать. А отпустить, обнятьмягче – не получалось. Вот не выходило, и все.
Он сдернул с ее плеч бретельки платья, со стоном впился губами внежную кожу на груди, понимая, что не целует уже даже, втягивает всебя, прикусывает, наверняка, оставляя засосы.
А она еще сильнее прижимала к себе его голову, и ее рыдания(слава тебе, Господи!), сменились стонами удовольствия.
Освободив одну руку, он собрал пригоршней шелковую ткань,«расплескавшуюся» по его бедрам. Сдвинул белье, уже ставшеевлажным, едва не порвал собственные брюки, расстегивая, и с груднымстоном вошел в ее тело одним движение.
Это не было красиво, медленно или приятно. Они даже не гналисьза удовольствием, не ждали его. Это была потребность, на гранижизненной. Как необходимость сделать следующий вздох. Так же сильноон сейчас нуждался в том, чтоб войти в нее, а она – чтобы Вячеславнаполнил ее тело собой.
Чем-то это напомнило ему их первый раз, такой же бешенный ибезумный. Такой же жадный, когда непонятно было, просто хотели лиони друг друга, или не могли иначе. Это было выше простогожелания.
Словно взрыв – нечто такое же мощное, мимолетное, оглушающее. Иоставляющее после себя выжженное опустошение.
У него не было сил сдерживаться и растягивать. Тело горело,вот-вот грозясь сорваться. И больше чем годичное воздержание недобавляло контроля над собой. Он даже не смог бы сказать, испыталли удовольствие, поняв, что кончил. Куда важнее этого былоосознание того, что они - снова единое целое. И, совсем как впервый раз, Вячеслав знал, что его Бусинка, точно, не получила вполной мере того, что он мог бы ей дать.
Задыхающийся, опустошенный, потный настолько, что долбаннаямокрая рубашка и пиджак, которые он так и не снял, липли к спине,Вячеслав прижался головой к ее груди, ощущая, как внутри егоБусинки бешено колотится сердце.
Его тарахтело так же часто. И в ушах отдавалась эта дробь. Твоюналево! Так, сто пудов, можно получить инфаркт. Тем более в еговозрасте.
Но все-таки, кажется, немного отпустило. Хоть в глазахпосветлело, и разум, не весь, правда, но частично вернулся впустую, как казалось пару минут назад, черепную коробку. Чутьприподнявшись, продолжая поддерживать ее под спину ладонями,Боруцкий повернулся. Одной рукой взял валяющиеся на столике пакетыс постельными комплектами. Зубами надорвав один, он вытряхнулпростыню, и кое-как, криво, конечно, расстелил ту на полке.Осторожно опустил Бусинку на нее.
Его жена казалась такой же опустошенной, каким он ощущал себя.Ее кожа словно светилась, просвечивая темными полосками вен, и подглазами проступили тени, на которые до этого он просто не обращалвнимания. И все же, несмотря ни на что, она улыбнулась ему.Улыбнулась так, что у Вячеслава Боруцкого, человека, непризнававшего ни мораль, ни закон, ценящего очень мало на этомсвете, сердце сжалось, замерев, а потом опять забилось, какбешеное, только теперь от счастья. Уложив ее, он вытянулся на полкерядом, нежно целуя бьющуюся жилку на шее Агнии, лаская ее губы,щеки, спустился на грудь.
Этот поезд, с его сонной тишиной полупустого спального вагона имерным стуком колес, словно выпал из времени и пространства.Подарил им временную передышку от проблем, уже оставленных сзади, итех, что только предстоят впереди, когда они сойдут на перронродного города. Это все еще будет. Неотвратимость наступления утрапонимали оба.
Но сейчас они просто лежали рядом. Были вместе. И наслаждалисьэтим.
У них было в запасе еще несколько часов, которые Вячеслав,совершенно точно, знал, на что потратит. И, определенно, онсобирался сделать так, чтобы она сейчас получила максимумудовольствия.
Десять лет назад
Он заметил, что малявки нет, едва пришел на всеобщее сборище.Семен, конечно, называл это иначе, «корпоративом», общим праздникомв честь наступившего неделю назад Нового года, призваннымобъединить и сплотить коллектив. Боров слабо разбирался в модныхвеяниях и терминах, но в сплоченность команды в любом деле - верил.Потому, поддавшись на аргументы администратора, согласилсязаглянуть, типа «поздравить» подчиненных.
Так вот, все были в сборе, даже какие-то помощники по кухне,которых Вячеслав видел впервые в жизни, а Бусины – не было.
Он послал себя далеко-далеко в уме за то, что зацепился за это.И решил, что просто рано еще, в школе же, наверное, каникулы, и онаиз дому придет. И не торчать же ей здесь целыми днями. А может,вообще, одумалась девка, и перестала приходить, хотя Семен, вроде,ничего такого не докладывал. И все же, спустя двадцать минут,«отстрелявшись» и решив тихо смыться, пробежав по следующимобъектам, пока люди заслуженно отдыхают, не выдержал.
- Здесь все? – Так вот, «не паливно», поинтересовался он,подозвав администратора к себе кивком головы.
- Все, вроде, Вячеслав Генрихович. – Без эмоций отрапортовалтот. Помолчал минуту. Даже губы сжал. И все же заметил. – ТолькоАгния не пришла. Ну, девчонка, певица. – Уточнил Семен, когдаВячеслав сделал вид, что не понимает о ком речь.
- А чего с ней? – Отстраненно уточнил Боров, ну оченьвнимательно оглядывая зал ресторана. И по фигу, что тот сейчас былсовсем пустой, потому как все толпились в бильярдной.
- Не знаю. Просто не пришла. Может, не захотела. Хотя вчера, какбудто бы, собиралась быть, радовалась, что и ее позвали. А сегоднядаже не позвонила. – Семен пожал плечами.
- Так, а ты чего не отзвонился, не выяснил? – Боров взялсигарету и чиркнул спичкой.
- У нее телефона нет, отключили, или что-то такое, она неуточняла. А сама Агния от соседки какой-то, если что, звонила.
- Ясно. – Боров затянулся. – А Лысый что? Приходил? Илиотлынивает?
- Да, нет, вроде, он ваше поручение выполняет. А сегодня толькозаглядывал, сказал, что и в консерватории Агнии не было. Но тамтоже, вроде, каникулы.
- Ладно. – Боруцкий кивнул, выдохнув дым. – Если че узнаешь –позвонишь. Пошел я, Федот еще в клубе решил чего-то сегодняустроить, заеду, гляну.
Он вышел из ресторана и, затянувшись так, что сигарета истлеланаполовину, ругнулся, посмотрев по сторонам.
Не пришла, и не пришла, его, какое дело? Вот, серьезно? Новнутри что-то засело, как пуля, ей-Богу. И так гадко тянуло.
В кармане запиликала мобилка. Выплюнув недокуренную сигарету вснег, Боров глянул, кто звонит.
- Я буду через двадцать минут, Федот, не гони коней! – Рыкнул онв трубку, садясь в машину.
- «То ли леший нынче рьян, то ли воздух нынче пьян». Ты чегобесишься, Боров? – Задумчиво протянул друг.
- Отвали, а.
- Да, я, собственно, не ради лафы побазарить с тобой звоню. –Хмыкнул Федот. – У меня тут Лысый нарисовался. – Друг замолчал.
- И что? – Бруцкий ощутил какое-то пакостное жжение в желудке,будто самогонку вместо нормальной водки тяпнул. А ведь, вообще, ещене пил.
- Он про гроб интересуется. Не поможем ли мы организовать. –Федот замолчал.
Молчал и Вячеслав, не уверенный, что правильно понял.
- «Что молчишь, мил друг Федот, Как воды набрамши в рот?..»
- Заткнись, бл...! Про какой-такой гроб? – Он даже растерялся насекунду. – Если этот урод с ней что-то сделал... - С накатившимбешенством зарычал он.
- Уймись, Боров. Я, ведь, ни слова о твоей девке не сказал. – Толи Федот успел набраться, то ли здорово забавлялся над егореакцией.
- Она на меня работает! Я тебе уже объяснял! – Проорал он так,что будь на улице, в окрестных домах бы услышали.
- Ага, я понял. Потому и позвонил, что она... работает. И тыпристрелишь ее лучше. – Федот хмыкнул. – Я помню.
- Я тебя щас пристрелю! Приеду, и пристрелю. Ты мне внятнообъяснить можешь? – Боруцкий понимал, что закипает. И что зря,понимал. А утихомирить себя не мог.
- Да, я сам не понял. – Наконец, определенно довольный собой,вздохнул Федот. – Проблемы какие-то у девчонки этой дома. Лысый тутураганом пронесся, и обратно к ней пожал.
Еще раз выругавшись, Вячеслав нажал на отбой, ничего уже необъясняя Федоту, тот и так напридумывал себе невесть чего. И выехалс парковки. Правда, двинулся он совсем не к ночному клубу.
Когда он поднялся на ее этаж, двери квартиры Бусины былиприоткрыты, а на лестничной площадке, определенно, только выйдя изэтих самых дверей, стояла пожилая женщина в стареньком халате.Бабка утирала со щек слезы.
Борову что-то, стало совсем хреново.
И от того, что он не понимал, что делает здесь. И от того, чтовнутри притаился страх и беспокойство, которого там не должно былобыть. Точно Семен его паленой водкой траванул, не иначе.
- Вы к кому? – Несмотря на слезы, бабка тут же осмотрела егоподозрительным взглядом.
И замерла на пороге, не давая ему проходу.
Хотелось рыкнуть, что не ее собачье дело. Но он сдержался.
- Сюда. – С угрозой произнес он, кивнув на двери за ееспиной.
- А вы кто такой? – И даже плечи расправила, словно собойсобралась от него двери прикрывать. – Я вас здесь, что-то невидела? Вы покойной кем приходитесь?
- Я к... Агнии. – Ему потребовалась пара секунд, чтобы вспомнитьее настоящее имя. И Вячеслав очень надеялся, что он, как раз, не кпокойной.
- Что вам от девочки надо? Вы кто? – Не отступалась тетка.
Смелая, зараза. Глупая. Но смелая. Он же ее одной рукой удавитьможет. И удавит ведь, если она не отступит. А она, наверняка, видитэто в его лице, а все равно на дверях стоит.
- Я... - Он хрустнул пальцами. – Я знакомый ее родителей. Типа,присматриваю за ней.
Бабка вытянула губы. Он, похоже, не тянул на тех, с кемкорешались родные Бусины. Ну и хер с ними всеми. Достало его. Онуже двинулся вперед, нависнув над бабкой, когда дверь открылась, ина пороге возник Лысый.
Ну, слава тебе Господи.
- Вячеслав Генрихович! – Заголосил пацан с явным облегчением,написанным на лице. – Хорошо, что вы пришли. Я не знаю, чегой мнеделать-то!
И тут бабка, отчего-то, расслабилась.
- Так вы - Вячеслав Генрихович? – Даже обрадовалась она. –Крестный Агнии? Она рассказывала, и мне, и людям из соц.службы провас, и что вы деньгами им с Марьей Ивановной помогаете. Я соседкаих, Алина Дмитриевна, из сорок первой. – Бабка махнула в сторонудвери, располагающейся слева.
Крестный. Инте-р-р-р-есно, мать его так! Ну и, ладно, впринципе, сейчас, не суть важно.
- Да. Крестный. – Кивнул он, так поняв, что упомянутая МарьяИвановна и была той покойницей, про которую его спрашивали вначале.Теперь бы определиться, кем она малявке приходится.
- Хорошо. Девочке сейчас так помощь нужна. Я позвонила вритуальную службу. Но вы же сами знаете, это теперь таких денегстоит. – Бабка со вздохом покачала головой. - Бедная девочка. Какойкошмар. Только родителей потеряла. А теперь вот... - Она снова началаплакать и утирать слезы.
Оттеснив бабку, он прошел в коридор, заметив удивление на мордеЛысого. Ну, елки-палки!
- А вы, это. Вячеслав Генрихович, - прикрыв двери за бабкой, но,не запирая те на замок, как и велела традиция, пацан поплелся заним хвостом. – Чего ж сразу мне не сказали, что она крестница ваша?Я б ее ни в жисть не тронул! И глаз бы с нее не спускал, ни днем,ни ночью. Вот, зуб даю, Вячеслав Генрихович. Падлой буду!
Очень хотелось врезать Лысому.
Вот он, просто, можно сказать, об этом и мечтал, крестным Бусиныстать. Особенно по ночам, когда со стояком просыпался. Но сейчас,так, даже лучше, наверное. Меньше будут думать, с какой-такойрадости, он к какой-то шмакодявке примчался.
Потому, вместо того, чтоб ударить Лысого, Боруцкий осмотрелся. Вквартире было темно. Свет горел только за одной дверью, где,похоже, находилась кухня.
- Лысый, а ты мне кто, чтоб я тебе, как на чистосердечном, вовсем признавался? – Боруцкий зыркнул на пацана через плечо.
Тот стушевался.
- Кто помер-то? – Поинтересовался он.
- Бабка ее, ну эта, чокнутая. – Лысый шмыгнул носом. – Там она.– Он кивнул головой в сторону какой-то двери в темном коридоре.
- А Бусина где? – Продолжая осматриваться, уточнил Вячеслав.
- На кухне, Вячеслав Генрихович. Она, того, приторможеннаякакая-то. – Понизив голос, прошипел парень.
Если ее бабка померла, то это и неудивительно. Кто угодно скатушек слетит, потеряв за полгода всех родных. Тем болеепятнадцатилетняя девчонка.
Как был, в туфлях и пальто, Боруцкий пошел в сторону кухни.Хорошо, хоть ковров на полу не наблюдалось.
Девчонка даже не удивилась его приходу. Подняла голову, глянулапустыми глазами, и снова уронила лицо на ладони, как сидела доэтого. Будто и не узнала. И огонька того, с которым она всегда емув глаза смотрела, упертого и любопытного – не было.
Во рту, почему-то, стало противно горько и кисло.
- Видите? – Снова зашипел рядом Лысый.
Он видел.
- Эй, Бусина. – Боруцкий подошел и наклонился, потормошив ее заплечо. – Давай, не кисни. Я понимаю, что, капец, как тяжело, носейчас разберемся. Организуем все. Слышишь?
Она не отреагировала.
- Так. – Боруцкий выпрямился.
Можно было, конечно, дать девчонке пару оплеух, чтоб в чувствопривести. Но как-то, не хотелось пока. Оглянувшись, он подошел кшкафчикам, висевшим на стене, похлопал дверцами, рассматриваясодержимое. Разочарованно цокнул языком.
- Слышь, Лысый. – Кликнул он пацана, так и мнущегося в дверях. –Сгоняй за водкой. Тут магазин недалеко, за поворотом. Тольконормальной, какой-то возьми.
Пацан кивнул и мигом исчез.
А Боруцкий, еще раз глянул на светлую макушку девчонки и досталмобилку.
- Федот? Слушай, у нас же гробовщики есть свои, вроде?
- Че, все-таки гроб кому-то нужен? – Хмыкнул друг.
- Бабка у нее того. Сам понимаешь. – Тихо ответил Боров,продолжая буравить взглядом склоненную на стол голову Бусины.
- Я сейчас позвоню, подгоню кого-то, адрес дашь?
Боруцкий продиктовал.
- Тебе там помощь не нужна? – После некоторой паузыпоинтересовался Федот, к счастью, без своих любимых цитат.
- Разгребусь, думаю.
- Ну, смотри. – Друг отключился.
«Смотри». Так он это и делает – стоит и смотрит. Только толку отэтого, что-то, никакого нет. И где это Лысого носит, спрашивается?Тут до магазина три минут бегом.
Боруцкий вздохнул, снял пальто, бросив на ближайшую табуретку.Вытянул пистолет. Подумал, и отложил тот подальше от Бусины. Малоли, чего ей в таком состоянии может в голову стукнуть? Скрестилруки на груди и принялся ждать Лысого.