37 глава
«Некоторые возвращаются, чтобы мстить. Мы — чтобы начать заново. Потому что любовь — не всегда тишина. Но всегда — выбор.»
Прошло несколько недель.
Мир вокруг будто замедлился. Больше не было резких поворотов, внезапных катастроф. Было утро, похожее на утренний чай — чуть терпкое, но родное.
Их утро не начиналось с идеальных поцелуев. Не с кинематографичного света, падающего на подушки, не с оркестра птиц за окном. Оно начиналось с зевков. С того, как Пэйтон, полусонный, с мятой футболкой и торчащими волосами, вставал и, потягиваясь, шёл на кухню. А Аврора, завёрнутая в одеяло, словно буррито, ворчала из-под подушки:
— Куда ты опять попёрся?
Он только усмехался. Иногда — целовал её в лоб. Иногда — просто оставлял на зеркале в ванной записку.
Её отражение — растрёпанное, с отпечатками сна на щеке — читало: "Ты красивая даже с растрёпанными волосами."
И она улыбалась, не зная, что делает это.
Иногда записка лежала в её книге, между страниц о чём-то сложном и запутанном. "Не забудь позавтракать. И полюбить себя."
А порой — в ящике с ложками. "Ты — мой самый тёплый кофе."
Она их хранила. Даже те, что были просто рисунками. Кривой сердечко. Улыбка. Однажды — набросок её спящего профиля. Он не умел рисовать, но старался.
Она отвечала по-своему. Варила ему кофе. Настоящий, как он любил. Без сахара. Чуть крепче. С каплей корицы — настолько лёгкой, что её чувствовал только он. Этот рецепт она придумала сама. Маленький ритуал. Её способ сказать "я помню".
Их дом был не идеальным. Вечно кто-то спотыкался о ботинки в коридоре. Книги лежали не на полках, а повсюду. Посуду мыли наутро. Иногда ссорились. Из-за ерунды. Из-за погоды. Из-за того, что он опять купил несъедобную лапшу, а она выкинула его старую, рваную футболку, которая «пахла воспоминаниями».
Они не разговаривали целый день. Потом Аврора пришла в его комнату, села на пол и посмотрела. Просто посмотрела. И этого хватило. Он присел рядом. Обнял. Они молчали, пока не заплакали. Потом смеялись. На том же полу. Сквозь слёзы.
Это и была любовь. Не идеальная. Не гладкая. Живая.
Аврора училась снова доверять. Не словам. Поступкам. Пэйтон — беречь. Он больше не кричал. Даже когда хотелось. Даже когда не мог подобрать слов. Он просто уходил. А потом возвращался — не с цветами, а с чем-то настоящим. Иногда — горячими пирожками с её любимой пекарни. Иногда — с пледом. Иногда — с собой, уставшим, но честным.
— Я не хочу быть правым. Я хочу быть с тобой, — говорил он.
И это меняло всё.
Иногда она ловила себя на том, что замирает, когда он проходит мимо и случайно касается её спины. Просто пальцами. Или дыханием. А он — застывал, услышав её смех. Он был его звуком спасения.
И однажды, когда она собиралась в магазин — в рубашке поверх платья, с пакетом под мышкой — он подошёл. Обнял со спины. Уткнулся носом в её шею.
— Не уходи, — прошептал.
Она рассмеялась. Не раздражённо. А мягко, с теплотой, словно сердце откликнулось первым.
— Я за гречкой, Пэйтон.
— Даже на полчаса — не хочу, чтобы тебя не было.
Она провела ладонью по его щеке. Поцеловала лоб. Он закрыл глаза, как ребёнок.
— Я всегда здесь, — ответила она.
И была. Всегда.
_____________________________________
Вечер был обычным. Никаких свечей. Никакой романтики.Просто вечер.
Они смотрели старый фильм. Один из тех, где уже знаешь реплики. Где даже шутки не смешные. Но всё равно — тепло. Потому что вместе.
Аврора лежала, закинув ноги ему на колени. Он перебирал её пальцы. Медленно. По одному. Как будто читал по ним историю. Как будто её ладони — это карта, и он идёт по ней домой.
Они не говорили. Пауза между ними больше не была пустотой. Она стала уютной. Как плед, как лампа в углу, как старые фото в альбоме. Привычной. Родной.
Когда фильм закончился, Аврора повернулась к нему. Подбородок на подушке. Глаза — ясные.
— Ты знаешь… ты — мой дом, — сказала она.
Он не перебил. Не попытался пошутить.
— Не стена, не крыша. А то, что внутри. Тепло. Запах. Голос. Всё, что не видно, но чувствуешь.
Он кивнул. Медленно, как будто каждое её слово проживал телом. Потянулся. Щекой коснулся её лба. И остался так.
— А ты… ты — моя жизнь. Не просто момент. А всё, что даёт смысл. Ты — причина, почему я просыпаюсь. Почему борюсь. Почему верю.
Она прикрыла глаза. Губы дрожали. Не от слёз — от полноты.
— Мне страшно, что это может закончиться, — прошептала она.
Он покачал головой.
— Это может быть не всегда легко. Но я — с тобой. Я выбрал тебя. И буду выбирать. Каждый день. Даже в плохие.
Она прижалась ближе. Он обнял крепко, как будто держал не человека — всё своё спасение.
Они сидели так до ночи. Слова закончились. Остались дыхание. Руки. Сердце.
Больше ничего не нужно было.
Потому что "мы" — стало смыслом.
Их "мы" было домом. Их "мы" было жизнью. Их "мы" — было выбором. Каждым днём. Снова и снова.