27 глава
«Не остановил. Не позвал. Значит - правда отпустил?»
Она стояла в прихожей - босиком, с чемоданом у ног и тишиной в сердце.
Дом, где стены ещё хранили её голос, казался чужим. Пустота между ними больше не пугала - она стала привычной.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел.
Как будто боялся, что если хоть на миг вдохнёт громче - разобьётся то хрупкое, что осталось.
Она прошла мимо него - медленно, словно надеясь, что он поднимет руку.
Скажет: «Останься».
Схватит за запястье, как прежде.
Сквозь злость, сквозь гордость, сквозь всё.
Но ничего не случилось. Ни слова. Ни вздоха.
И она ушла.
______________________________________
Квартира встретила её тишиной, но не той, что разрывает - а той, в которой можно дышать.
Нежные стены цвета топлёного молока будто прижались к ней - «здесь ты в безопасности».
Лёгкие шторы колыхались на сквозняке, будто вздохи новой жизни.
На подоконнике стояла керамическая кружка с ромашками, которые завяли, но всё равно пахли летом.
Маленькие полки, книги, плетёные коробки для уюта - всё было простым, живым. По ней.
Она коснулась деревянного подоконника - гладкий, тёплый, как рука любимой.
Но это была не его рука.
И это было не их утро.
Это было её начало. Её одиночество. Её выбор.
Она опустилась на кровать - постель, застеленная в светло-серое бельё, пахла лавандой.
Слишком тихо. Слишком правильно.
Слово «уют» вплеталось в каждый уголок этой квартиры, но внутри всё всё равно кричало.
Слезы не шли.
Она просто сидела.
Дышала.
И думала: «Он ведь не остановил. Не позвал. Значит... правда отпустил?»
Аврора разложила книги на полке. Осторожно, словно прикасалась к воспоминаниям.
Она перебирала корешки: «Письма незнакомке», «Над пропастью во ржи», «Фаулз»... Каждая история напоминала, какой она была до всего этого.
До боли.
До привязанности, от которой невозможно дышать.
До него.
Квартира была маленькой. Но не тесной - просто правильной.
Диван цвета топлёного сахара, мягкий плед с шероховатой текстурой, винтажные чашки на деревянной кухне.
Здесь всё казалось живым.
Здесь всё было её.
Но вот странность: в этой тишине не пряталась опасность, как раньше.
И всё равно сердце билось слишком громко.
Вечером она открыла окно.
Город шумел где-то внизу: машины, сигналы, чей-то смех.
А у неё в квартире - ветер. И чай, который остыл. И пустой стул напротив.
Всё было на месте. Кроме него.
И в этом не было трагедии. Но было... странно.
Она смотрела на стену - там ещё не висела ни одна картина.
И вдруг в голову пришло: «А ведь он бы повесил криво. И ворчал бы, что молоток неудобный».
Она улыбнулась. Больно.
На следующее утро Аврора надела любимую пижаму - мягкую, молочную, с вышитыми ромашками.
Поставила пластинку. Пахло кофе и новой жизнью.
Она стояла у окна, поджав ногу, и впервые позволила себе плакать.
Не от страха.
Не от боли.
От тишины.
Той самой, которую она просила.
Той, к которой стремилась.
И которая, оказавшись с ней наедине, показалась слишком громкой.
Она думала о нём. Конечно.
Вспоминала не то, как он злился.
А как держал её за плечи, когда она дрожала.
Как дышал рядом.
Как смотрел.
Без слов, но так, что внутри всё рассыпалось.
Но он не остановил. Не сказал: «Останься».
Он выбрал молчание.
И теперь - её тишина.
Её стул.
Её утро.
Без него.
Поздним вечером кто-то постучал.
Она вздрогнула - сердце прыгнуло куда-то в горло.
Подошла. Медленно.
И, как в глупом фильме, задержала дыхание перед тем, как посмотреть в глазок.
Это была соседка с коробкой от соседского переезда.
Ничего важного. Ничего страшного.
Но Аврора смеялась потом целых пять минут - потому что сердце так и не успокоилось.
Она ещё не умела не ждать его.
Она включила свет в коридоре. Белый. Чистый.
На стене висело большое зеркало - то самое, в котором она впервые увидела себя с разбитой губой.
Теперь она смотрела - и там была другая она.
Та, что выжила.
Та, что ушла.
Та, что всё ещё боится.
На третий день в квартире появился запах духов.
Она нашла старый флакон, мамин.
Пшикнула в воздух, и комната наполнилась памятью.
О том, как мама готовила ванильные кексы и пела что-то вполголоса.
О том, как отец смеялся, а брат строил замок из подушек.
Но в этой комнате теперь была только она.
И время.
И стены, которые учились быть её домом.
Когда вечером пошёл дождь, она не закрыла окно.
Она сидела в кресле, обернувшись пледом, и слушала, как капли бьются о подоконник.
И впервые за долгое время не ждала, что кто-то откроет дверь, бросит куртку на пол, скажет «Я здесь».
Она просто была.
Живая.
Уставшая.
Но свободная.
В какой-то момент она нащупала на шее цепочку.
Маленький кулон с буквами - старый подарок.
Она почти забыла про него.
Но в пальцах он показался горячим, будто знал - её всё ещё лихорадит от всего, что было.
Аврора закрыла глаза.
Представила, как бы он вошёл, если бы захотел.
Как бы молча посмотрел.
Как, может быть, сказал бы: «Я скучаю».
Но дверь осталась закрытой.
_____________________________________
Она не знала, сколько прошло времени.
Три дня? Неделя?
Всё смешалось.
Утро с ночью. Покой с тревогой. Надежда с пустотой.
Она пыталась писать.
Но слова не шли.
Только чернила на бумаге, которые растекались, будто слёзы.
И всё, что рождалось на листе - это боль.
Но с каждой чашкой чая, с каждым рассветом, с каждой книгой, поставленной на полку, с каждым «добрым утром» самой себе - она вырастала.
Из страха.
Из зависимости.
Из боли.
Из него.
И всё же...
Когда вечером включался свет на кухне, она иногда ловила себя на том, что ждёт шагов за дверью.
Как будто любовь - это не нежность, а ломка.
Как будто, чтобы быть свободной, ей нужно снова сломаться.
Но она больше не хотела.
И всё-таки - даже через боль, через страх, через попытки начать заново -
эта квартира пахла началом.
Новой кожей.
Новой жизнью.
Новой Авророй.
Той, которую он не остановил.
Той, которую он отпустил.