26 глава
«Я устала бояться. Я хочу исчезнуть.»
Пальцы Авроры дрожали. Бумага лежала на столе, аккуратно прижатая книгой. Её собственный почерк казался чужим, будто письмо писала не она, а кто-то изнутри. Кто-то сломленный. Кто-то, у кого больше не осталось сил бороться. Слово за словом ложились на бумагу: без крика, без истерики. Только тишина. Только честность.
«Я не злюсь. Не виню. Просто… устала.
Устала бояться. Устала ждать, когда ты снова сорвёшься,
или когда я сорвусь. Устала быть сильной.
Я не исчезаю насовсем. Просто хочу пожить. Без страха.
Прости. Не ищи меня.»
Она подписалась. Оставила лишь первую букву имени. "А."
Письмо пахло чернилами и решением. Оно лежало аккуратно, словно могла передумать — но в глубине души знала: не передумает.
Чемодан стоял у двери. Небольшой. Только самое необходимое. Куртка, смена одежды, кошелёк. Телефон она вытащила из розетки, но выключила. Не хотела слышать, если он будет звонить. Не хотела слышать ничего, кроме собственных шагов по мостовой.
Она ещё стояла у двери, вдыхая привычный запах квартиры: лёгкий аромат кофе, отголосок его парфюма, что впитался в мебель. На секунду — миг дольше, чем нужно, — её пальцы коснулись дверной ручки. И замерли.
Щелчок ключа в замке застал её врасплох. Дверь приоткрылась. Пэйтон.
Он вошёл, в руках — бутылка воды и пакет. Судя по всему, был в магазине. Лоб чуть влажный — либо с улицы, либо от волнения. Увидев её, замер.
Они столкнулись взглядами.
Его глаза — уставшие, хмурые, осторожные. Он перевёл взгляд на чемодан. Потом — на письмо, оставленное на столе. Словно что-то внутри него сжалось. Он подошёл. Молча взял листок. Прочитал.
Она хотела сказать что-то — хоть слово. Но не смогла. Ни оправданий, ни крика, ни даже объяснений.
Он прочёл письмо до конца и медленно сложил его. Не порвал. Не бросил. Просто положил на стол обратно.
Потом — посмотрел на неё.
— Это всё? — спросил.
Просто. Спокойно. Но с этой спокойностью было что-то невыносимое. Как будто он сдерживал всё, что рвалось наружу. Не ревность. Не злость. Отчаяние. Оголённое, стиснутое в кулаки, в зубы, в мышцы на лице.
Аврора кивнула. Неуверенно. Глубоко внутри — хотелось, чтобы он остановил. Не силой. Не угрозой. А… собой. Тем, каким он был на кухонном полу. В ту ночь. Или когда держал её, когда она исчезла.
Но он не подошёл.
Он просто выдохнул. И сказал:
— Я не знаю, что сказать.
Молчание между ними натянулось, как леска. Если дёрнуть — порвётся.
Он прошёл мимо. Сел на диван. Снял кеды. Поставил бутылку на пол. Потёр лицо.
— Я не умею останавливать, — наконец сказал. — Я умею отпускать силой. Или держать силой. А вот просто… вот так… — он махнул рукой — не умею.
Он поднял на неё глаза.
— Но если ты правда хочешь уйти — иди. Я не буду тебя держать.
И замолчал. Не театрально. Не наигранно. Он действительно говорил это — честно. И оттого было больнее всего.
Но она не сделала ни шага. Просто стояла.
Потом пошла в комнату. Медленно, будто шла вглубь самого решения.
Села на кровать. Дотронулась до подушки. Всё было так… по-прежнему. И от этого — страшно.
Она осталась. Ещё на один вечер.
Аврора сидела на подоконнике. За окном моросил дождь — такой, как она любила в детстве. Густой, монотонный. Он всегда казался ей успокаивающим, пока не стал напоминать о больнице, о капельницах, об усталых глазах мамы. Сейчас же он стучал по стеклу, будто подслушивал их мысли.
На столе всё ещё лежало письмо. Пэйтон не убрал его.
Он сидел в кресле. Куртку не снял. Двигался порывисто, будто не знал, что делать с руками, с телом, с собой.
— Почему ты осталась? — наконец спросил он, не глядя на неё.
Она не сразу ответила. Придумывала ли ответ — или боялась правды, не знала.
— Я не знаю, — честно сказала. — Просто не смогла.
Он кивнул. Её признание не было утешением, но было чем-то настоящим. А он начал слишком остро ценить всё настоящее.
Он подошёл ближе. Не вплотную — остался на расстоянии вытянутой руки. В его взгляде не было ни ожидания, ни обвинения. Только усталость. И… какая-то странная мягкость, на которую он сам, кажется, злился.
— Ты ведь ненавидишь меня, — сказал он. Не спрашивая. Констатируя.
Аврора вздохнула. Опустила взгляд.
— Иногда.
— А иногда?
— Иногда… — она осеклась. Вздохнула глубже. — Иногда мне страшно, что если я уйду, мне тебя будет не хватать.
Он закрыл глаза на секунду. Эта фраза была не признанием в любви. Но для него — страшнее.
— Не хватать? — переспросил он с горькой усмешкой. — Того, кто довёл тебя до состояния, где ты хочешь исчезнуть?
— Нет, — ответила она. — Не тебя таким. А… того, кто иногда смотрел на меня, как будто я не сломана. Кто однажды накрыл меня пледом, когда думал, что я сплю. Кто ел мои блины с вареньем, будто это шедевр высокой кухни. Того, кто хотел быть кем-то лучше. Хотя бы пару минут.
Он сел рядом, осторожно, будто боялся, что она встанет и уйдёт.
— Я не умею быть хорошим, — сказал он тихо. — Но с тобой я… хочу попытаться.
Она вскинула взгляд. Его голос дрожал. Не от слабости — от того, что это было впервые. Он никогда не признавался в таких вещах. Никогда не говорил о чувствах так.
— Почему? — прошептала она. — Почему именно со мной?
Он долго молчал. Потом чуть усмехнулся.
— Потому что с другими я даже не пытался. А ты… ты не боишься смотреть мне в глаза. Даже когда тебе страшно.
Ты меня… раздражаешь. Лечишь. Трогаешь. Бьёшь. Не руками. Просто… словом. Тишиной. Присутствием.
Ты — первый человек, рядом с которым мне не хочется врать. Даже самому себе.
Она опустила голову. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
— Это не любовь, — прошептала она. — Это зависимость.
— Возможно, — ответил он. — Но что, если с этого начинается что-то настоящее?
Они замолчали.
Потом он встал. Подошёл к кухне. Включил чайник.
— Останься ещё на один вечер, — сказал он, стоя спиной. — Не навсегда. Не прошу. Просто один вечер. Без криков. Без угроз. Только ты и я. И чай. И дождь.
Она смотрела на него. И видела — не того, кем он был. А того, кем он пытается стать.
Села за стол. Он поставил перед ней кружку. Сел рядом.
— Я начал чувствовать, — сказал он. — Ты ненавидишь это, да?
Она посмотрела в его глаза. И тихо покачала головой.
— Я боюсь этого.
Он кивнул. И положил руку рядом, не касаясь. Просто — рядом.
И весь вечер они говорили. Про маму. Про брата. Про одиночество. Про то, как сложно быть честным, даже с собой.
А письмо так и осталось на столе. Несказанное. Но услышанное.