24 глава
«Я привязался. Прости. Я не умею отпускать.»
Комната была полна тишины. Не той, что уютная. Не той, что вечерняя. А той, от которой хочется выбежать в ночной дождь и орать, пока не сорвёшь голос.
За окном — серое небо. Пыльное, уставшее, с обрывками розоватых облаков, как будто и оно плакало весь день и теперь просто лежало — в выжатом молчании.
Аврора стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Там, за стеклом, размывались силуэты деревьев, мокрые качели, кто-то шёл с зонтами — жизнь продолжалась, но не её. В её мире всё застряло где-то в промежутке между "ещё жива" и "уже не здесь".
Пэйтон был в комнате. Сидел на краю дивана, опершись локтями о колени. Не шевелился. Казалось, даже не дышал.
Она почувствовала его взгляд, но не обернулась. Лишь сжала пальцы, оставляя на ладонях вмятины от ногтей.
— Ты давно молчишь, — прошептал он, почти неуверенно.
— А ты давно ничего не слышишь, — ответила она, всё ещё не поворачиваясь. Голос звучал слишком ровно. Слишком спокойно, как перед бурей.
Он встал. Медленно, будто каждое движение отдаётся болью в теле. Подошёл ближе.
Она услышала его шаги, различала по звуку, как глухо скрипнул пол под его весом.
— Я не знаю, как с тобой быть. Но я рядом, — произнёс он глухо. — Я рядом, Рора…
— Не называй меня так.
Он замер.
— Не называй меня ласково. Не сейчас.
Тишина снова обрушилась между ними. Словно комната решила замереть в напряжении, в ожидании чего-то, что всё изменит.
Она обернулась. Медленно. И впервые за долгие дни посмотрела ему прямо в глаза.
— Отпусти меня.
Он будто окаменел. В его глазах мелькнуло — не удивление. Боль. Слишком быстрая, слишком жгучая. Та, которую не успеваешь спрятать.
— Что?
— Отпусти меня, Пэйтон. Просто... отпусти. Не держи. Ни взглядом. Ни домом. Ни воспоминаниями.
Он покачал головой. Один раз. Будто пытался выкинуть это слово из воздуха, из мыслей.
— Нет, — выдохнул он. — Нет. Я привязался. Я не умею отпускать.
— Я не просила тебя привязываться.
— А я не хотел. Чёрт, я тоже не хотел этого!
Он поднял голос. И тут же опустил.
— Я думал, это игра. Власть. Контроль. Спасение себя за твой счёт.
А теперь я смотрю на тебя — и мне страшно. Потому что я не знаю, кем стал.
Она подошла ближе. Совсем. И стояла прямо перед ним — уставшая, пустая, сломанная, но в глазах ещё что-то дрожало. Не ненависть. Даже не отвращение.
— Не люби меня, Пэйтон. Я не сделана для любви. Я сделана для горя.
Он смотрел на неё, как человек, который впервые понял, что тонет. А берег — не здесь.
— Ты боишься, — прошептал он.
— Конечно, боюсь, — её губы дёрнулись. — Я начинаю забывать, каково это — жить без боли. Я начинаю верить, что ты умеешь не только ломать. А я не должна верить.
Он сделал шаг ближе. Поднял руку, хотел коснуться её щеки. Она не отстранилась. Но и не позволила. Просто тихо сказала:
— Не надо.
Он опустил руку.
— Тогда скажи. Что мне делать?
Она улыбнулась. Такая усталая, будто прожила лет девяносто.
— Пропасть.
Пэйтон не двинулся. Не произнёс ни слова. Просто стоял и смотрел на неё — так, будто именно сейчас мир сделал шаг назад и позволил ему остаться наедине с тем, от чего он всегда бежал.
От вины.
От потери.
От слабости.
— Ты серьёзно? — тихо, с глухим эхом. — Хочешь, чтобы я просто… исчез?
Аврора с трудом вдохнула. Нос щипало. Щёки жгло. Но слёз не было — не теперь, не перед ним.
— Я хочу научиться дышать без твоей тени. Без этого... гнетущего ожидания боли. Хочу утро без страха. Вечер без тревоги.
Он отвернулся. Плечи его дёрнулись, но он сдержался. Медленно подошёл к стене, прислонился лбом. Постоял так несколько долгих секунд.
— Ты думаешь, мне легко? — голос стал низким, хриплым. — Думаешь, я не замечаю, как ты отодвигаешься? Как сжимаешься, когда я просто захожу в комнату?
Он развернулся — глаза налились болью. Но уже без злости. Лишь тоской.
— Я не чудовище, Аврора. Я просто не умею быть другим.
Я… не знал, что можно быть мягким, не ломая. Что можно не кричать, чтобы тебя услышали. Что рядом с тобой можно говорить тише.
Она смотрела на него — и сердце стучало глухо, неровно. Этот человек, которого она боялась, злилась на него, ненавидела — теперь говорил так, как не говорил никто.
— Я не прошу тебя стать кем-то, кем ты не являешься, — прошептала она. — Я прошу тебя уйти. Чтобы я могла остаться собой.
Он шагнул к ней. Один. Второй.
И остановился.
В его руке дрожала зажата бумага. Он поднял её — та самая, где лежали все данные о наследстве, доме, деньгах, обещаниях.
— Я... — он проглотил ком в горле. — Хотел, чтобы у тебя было хоть что-то, когда всё остальное рухнет.
— Всё уже рухнуло, — ответила она. — Ты просто стоишь на обломках и называешь это защитой.
Он медленно опустил бумагу на стол. Она даже не посмотрела. Не прикоснулась. Просто сделала шаг назад.
— Я не ненавижу тебя, — тихо.
— Лучше бы ненавидела.
— Я просто устала бояться.
Они оба замолчали. Слов больше не было. Лишь дыхание. Его — сбивчивое. Её — слишком медленное. Она чувствовала, как дрожат руки. Хотела сдержаться. Но тело больше не слушалось.
— Прости, — прошептал он, почти не слышно. — Прости, что я не тот, кем тебе нужен был человек. Не тот, кем ты могла бы…
Он осёкся. Даже не додумал.
Она молча подошла к двери и открыла её.
Он понял. Всё понял.
Прошёл мимо. Не тронул. Даже не оглянулся. И только когда она прикрыла дверь, он позволил себе сделать шаг назад.
Услышать, как она заперлась изнутри.
И всё.
Тишина.
Абсолютная.
Он не ушёл далеко. Просто спустился на первый этаж. Остановился у кухни, упёрся руками в стол.
— Я не умею отпускать, — прошептал он в темноту. — Чёрт возьми, я не умею…
Наверху — тишина.
И только сердце в груди Авроры стучало слишком громко. Словно кричало на месте тех слов, которые она не осмелилась сказать.
Позднее, когда весь дом погрузился в темноту, она лежала, не касаясь подушки головой. Просто смотрела в потолок.
В голове — голос мамы: «Ты не обязана быть сильной всё время. Иногда уход — это не слабость. Это выбор дышать».
И ей хотелось дышать.
Но почему так больно?