22 глава
Они ехали молча. В машине, поглощённой тишиной, казалось, не существовало внешнего мира — только дорога, будто вытянутая струна, уводившая всё дальше и дальше от спокойствия. Фонари за окнами мелькали как слёзы на щеке: быстро, испуганно, беспомощно.
Аврора сидела, сжав ладони в замок на коленях, словно одной этой хваткой могла удержать жизнь. Он не смотрел на неё. Держал руки на руле чуть крепче, чем нужно, сосредоточенно вглядывался в трассу, как будто в ней был ответ. Он ничего не спрашивал — впервые не требовал, не подавлял, не указывал. Он просто ехал. И этого было достаточно.
Она прижимала щёку к прохладному стеклу, вглядываясь в ночной город, такой чужой, в котором всё шло своим чередом, как будто её мир не рушился.
Внутри горело. В груди — пустота, как после выстрела. В голове — молитва, даже если в Бога она не верила. Только бы мама открыла глаза. Только бы она не успела уйти. Только бы.
Больница встретила их ослепительным светом коридоров и запахом антисептика. Удары каблуков по плитке, скрип дверей, шёпот медсестёр — всё было невыносимо громким. Мир будто специально усиливал звуки, чтобы заглушить главное: сердце, которое ещё надеялось.
— Палата шесть, — сказала женщина за стойкой, и в её голосе не было ни участности, ни злости. Просто работа.
Пэйтон не пошёл с ней. Остался в холле. Он понимал: это должно быть только её. Только дочка и мать. Никто больше.
Аврора вошла в палату, почти не дыша.
Мама лежала на том же боку, что и в прошлый раз. Только взгляд её был направлен в потолок, расфокусированный, стеклянный. Кожа — тонкая, почти прозрачная. Морщинки вокруг глаз — глубокие, но такие родные. Казалось, если она заговорит, это будет о чём-то простом: «Ты ела?», «Почему глаза такие красные?», «Ну-ка иди сюда, расскажи.»
Но она молчала. Аппарат рядом с кроватью издавал однообразный, ровный писк. Монотонный, лишённый жизни.
— Мама? — голос сорвался. Как будто где-то глубоко внутри ребёнок ещё надеялся, что это не правда.
Она шагнула ближе. Тихо. Словно не хотела потревожить. Руки дрожали.
— Мама, я пришла. Прости, что не раньше... Прости, что не всегда говорила, как люблю тебя. Прости за всё, что не сделала...
Она опустилась на колени у кровати. Уткнулась лбом в простыню. Плакала. Беззвучно. Только плечи вздрагивали.
Время не двигалось. Оно распалось. Растворилось в тишине.
Через какое-то время дверь открылась. Тихо. Он стоял на пороге, в руках — её пальто, которое она оставила в машине. Не произнёс ни слова. Просто ждал. Потом вошёл, подошёл к креслу у окна, сел. Посмотрел в одну точку на стене.
Она не слышала, что он сказал. Не сразу. Он произнёс это почти шёпотом:
— Я сделаю всё, чтобы тебе было легче.
Но она не слышала. Сердце не впускало слов. Оно слишком громко рвалось от боли.
Пэйтон понял. Он не стал повторять. Он не прикоснулся. Не сделал ни одного лишнего движения. Просто остался. Чтобы быть.
Позже она даже не вспомнит, как вышла из палаты. Как её вели по коридору. Как кто-то предложил воды. Всё будет размыто, как пленка старого фильма.
Но она запомнит руку, которая держала её за плечо, когда она шла в пустоту. Не крепко, не требовательно. Просто была рядом.
Потому что когда умирает единственный свет — тьма уже не пугает.
Она просто становится домом.