20 глава
«Я привыкла к боли. Теперь пугает тишина.»
Окно наполовину прикрыто занавеской, воздух — плотный, с привкусом лекарств и чего-то тёплого, домашнего. Всё вокруг будто затаило дыхание: старый будильник на прикроватной тумбе больше не тикает, часы давно остановились, но Аврора всё равно на них смотрит. В полумраке цифры кажутся важными. Или просто отвлекают от реальности.
— Ты не спишь? — шепчет мама, и голос её — как хрупкий фарфор.
Аврора вздрагивает, подходит ближе, садится на край кровати. Она осторожно берёт руку матери — тонкую, почти прозрачную. Как будто держит воспоминание, а не живого человека.
— Прости, что разбудила, — говорит она. — Просто... не могла уснуть.
— Ты взрослая уже, Рора, — чуть улыбается мама. — А всё ещё ходишь ко мне, когда страшно.
— Не страшно. Просто... тяжело.
Пауза.
Мама смотрит на неё долго. Словно пытается запомнить всё. Каждую черту, каждую слезу, что застряла в уголках глаз дочери.
— Мне снится папа, — говорит она вдруг. — Он зовёт меня. Тихо так. Глупо, наверное, но... кажется, я скоро пойду к нему.
Аврора цепенеет.
— Не говори так.
— Это не страшно. Не больно. Просто… я устала, Рора. А ты у меня сильная. Сильнее, чем думаешь.
Она сжимает руку дочери. Тепло уходит. Словно кусочек солнца растворяется между пальцами.
— Ты справишься. Даже без меня.
— Я не хочу без тебя, — шепчет Аврора.
— Я всегда с тобой. Даже когда тебе покажется, что одна. Особенно тогда, слышишь? — мама улыбается. — Потому что однажды ты поймёшь, что выжила. Что выбралась. И в тот день, я буду гордиться тобой больше всего.
Она гладит щёку Авроры дрожащими пальцами. И это прикосновение будто разрезает сердце.
— Я люблю тебя, — говорит дочь. — Очень.
— И я. Больше, чем можно сказать
После тех слов мама больше не говорила о смерти. Но палата всё чаще напоминала покой, а не жизнь. Больше тишины, больше молчания. Больше пауз между вдохами.
Аврора чувствовала, как вокруг всё рушится. Медленно, без грома. А с ним, с Пэйтоном… что-то тоже менялось.
Он не трогал её. Несколько дней. Совсем.
И в первый день это было облегчением. Во второй — подозрением. А на третий — тревогой, которая не находила выхода.
Покой — пугал.
Боль — стала привычкой.
--- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- ---
Дом стоял тише, чем обычно. Как будто стены решили не дышать, чтобы не потревожить напряжение, повисшее в воздухе. Ни криков, ни обвинений, ни шагов за спиной. Только звуки мира за окном: дождь, касающийся стекла, и глухие удары ветра по подоконнику.
Аврора сидела на кровати, завернувшись в серое одеяло, слишком тонкое, чтобы согревать. В её руках кружка с чаем, уже холодным, но она не замечала. Смотрела в одну точку — на трещину в обоях, у самого угла. Там, где когда-то отвалилась картина, и никто не повесил её обратно. Как и многое в этом доме — поломано, забыто, но всё ещё на виду.
Пэйтон не говорил с ней третий день. Он не касался её, не поднимал глаза, не заходил в комнату без нужды. Тишина между ними стала чем-то живым — тянущимся, липким, почти болезненным. И впервые за всё это время Аврора поняла: она ждёт. Ждёт, что он снова заговорит. Что снова вспыхнет. Что сделает больно.
Но он молчал.
И от этого было страшнее.
Она не знала, что хуже: его ярость или его равнодушие. Потому что с яростью всё понятно — после удара приходит тишина, после тишины — привычка. А с этим новым... с этим пустым молчанием невозможно справляться. Оно не имело формы, не имело границ. Оно проникало в неё.
Пэйтон сидел на кухне, в темноте. Свет не включал — только лунные блики скользили по мраморной столешнице. Он опёрся лбом о ладони, локти сжались ближе. Ему казалось, что весь мир стал тесным, слишком узким для его мыслей.
Он знал, что тогда сорвался. Но не ударил. Ушёл. Просто вышел, захлопнув за собой дверь, чтобы не услышать её дыхание. Чтобы не услышать себя.
Всё внутри раздиралось. От злости. От бессилия. От странной, незнакомой боли.
Она сказала: «Я скучаю по нормальной жизни.»
А он услышал: «Я скучаю по жизни без тебя.»
Он почти ответил. Почти крикнул, чтобы она замолчала. Но вместо этого ушёл. И теперь, трое суток спустя, молчание рвало его изнутри. Он видел, как она двигается по дому — тише, чем всегда, осторожней, как будто извиняясь за сам факт своего существования.
Но он не мог прикоснуться. Не мог говорить. Не знал, что сказать.
Он впервые за долгое время чувствовал: он не прав. Без условий. Без «но». Он ошибся. Сорвался.
И теперь не знал, как жить в этом.
Аврора спустилась вниз ночью. Время, когда легче дышать, когда дом больше не смотрит на тебя пустыми окнами. Она тихо прошла мимо столовой и остановилась у входа на кухню. Он был там.
Она видела лишь очертания его спины. Луна скользила по его силуэту, делая его почти нереальным, как картина. Он не двигался. Только курил, время от времени делая медленный вдох и выдыхая в никуда.
— Ты… — её голос был тихим, почти неловким. — Ты не спишь?
Он медленно повернул голову. И просто посмотрел. Без злости. Без презрения. Просто взгляд — уставший, тусклый, будто слишком многое в нём выгорело.
— Нет, — глухо ответил он. — А ты?
— Мне тоже не спится, — она опустила глаза. — Слишком тихо.
Он кивнул. Не пригласил, не прогнал. Просто встал и открыл холодильник. Достал два стакана воды. Один поставил на стол рядом с ней.
— Тебе… лучше так? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я просто… не привыкла к тишине. Она будто сильнее тебя.
Он усмехнулся, но без насмешки. Горько, по-человечески.
— Смешно. Всю жизнь мечтал, чтобы кто-то говорил со мной меньше. А теперь молчание убивает.
Они оба замолчали.
Вода в стакане дрожала в её руках. Не от холода. От того, что снова чувствовала — слишком много, слишком быстро.
— Почему ты тогда ушёл? — прошептала она. — Не ударил. Не закричал. Просто… ушёл.
Пэйтон выдохнул.
— Потому что понял. Если я ещё хоть раз… хоть слово… Я бы всё сломал. И уже не смог бы собрать.
Он не смотрел на неё. Только на свои пальцы. Вены под кожей, напряжённые и выжженные.
— Ты боишься меня? — вдруг спросил он.
Она посмотрела на него. Долго. Медленно. И кивнула.
— Да. Но не так, как раньше.
— А как теперь?
— Теперь я боюсь, что однажды перестану бояться.
Эта фраза повисла между ними, как занавес из льда. Он не знал, как на неё реагировать. А она — не собиралась объяснять.
В спальне она легла раньше него. Лицом к стене, спина напряжённая. Он вошёл тихо, без лишних звуков, лёг с другой стороны кровати. Между ними — пустота. Но не враждебная. Просто — пустота, как пауза между двумя незнакомыми словами.
Она не уснула сразу. Слушала его дыхание. Медленное, выровненное. И каждый вдох был как отсчёт до следующей главы, которую они ещё не придумали.
Когда он повернулся, его рука скользнула по подушке. Почти коснулась её. Она сжалась — инстинктивно. Он отдёрнул ладонь.
Но она не отвернулась.
Просто закрыла глаза.
И впервые за долгие месяцы не плакала перед сном.
Следующие дни были странными. Ни одного крика. Ни одного обвинения. Но и ни шагов навстречу. Они жили рядом, как будто кто-то оставил их в одном пространстве и выключил звук.
Но каждый раз, когда она проходила мимо — он смотрел. Каждый раз, когда она ставила чашку в раковину — он замечал.
И это было больнее, чем любое прикосновение.
Она перестала бояться шагов в коридоре. Но сердце каждый раз подскакивало, когда слышала, как он открывает дверь.
Однажды она оставила книгу на диване. Он прошёл мимо — и положил её на стол. Не сказал ни слова. Но жест этот казался слишком личным, почти интимным.
И она снова не поняла, чего ждёт.
Когда привыкаешь к боли, тишина становится чем-то пугающим. Она не даёт ни ответа, ни конца. Только возможность — додумывать. А додумывать с ним рядом — значит снова строить стены в голове, через которые ни он, ни она, не смогут достучаться.
И всё же в этой тишине что-то ломалось. Не между ними. Внутри них. Как сломанные привычки. Как сбившиеся с ритма сердца.
Это была не любовь. И даже не понимание. Это была… передышка. Между ударами.
Пока что.