18 глава
«Что, если монстр научится гладить, не ломая?»
На ней было чёрное платье. Строгое, гладкое, с открытыми плечами. Его вырез почти не оставлял пространства для дыхания — как напоминание: сегодня ты снова играешь. Снова выходишь в мир, где улыбаешься, когда внутри хочется кричать.
Он подошёл молча. В дорогом костюме, с непроницаемым лицом. Привычным жестом взял её за руку.
Но в этот раз…
что-то было иначе.
Не сцепление, чтобы удержать.
Не демонстрация — «моя».
А будто он искал в этом прикосновении устойчивость для себя.
Словно между ними вдруг возникла тонкая ниточка, невидимая, как интуиция.
Пальцы не сжимали — касались.
И это касание было страшнее любого крика.
Фотографы слепили вспышками. Пэйтон чуть подался вперёд, как обычно, заслоняя её собой.
И она смотрела на него — в профиль, со стороны, как будто впервые. Как будто этот человек рядом с ней был не тем, кто кричал, ломал, давил, прижимал к стенке словом и взглядом.
А кем-то другим.
На публике он выглядел безупречно: холодный, уверенный, сосредоточенный. Но рядом с ней в этот вечер он делал странные вещи.
Открывал ей дверцу машины.
Спрашивал, не холодно ли.
Ждал, пока она допьёт воду, прежде чем идти дальше.
Это были мелочи. Незаметные окружающим. Но в ней они врезались — как нож.
Внутри зала звучала музыка, была еда, фальшивые диалоги, деланные улыбки. Всё шло по сценарию.
Но где-то среди этого она поймала его взгляд.
Он смотрел на неё.
Не выжидающе. Не с вызовом. Не как на мишень.
А как будто что-то внутри него тоже боялось.
Словно он впервые замечал, что у неё дрожат руки, когда он приближается.
Что она отводит взгляд не из гордости, а потому что боится провалиться.
И — хуже всего —
что, возможно, она больше не хочет отводить его.
Когда они остались одни в короткий момент между разговорами, он снова взял её за руку.
Она вздрогнула.
Он это почувствовал. И… не отпустил. Но и не давил.
Просто медленно, осторожно переплёл пальцы с её. Как будто не хотел причинить боль.
Как будто впервые в жизни пытался касаться, не ломая.
Она смотрела вниз.
На их руки. На его пальцы.
На то, как он чуть выровнял её цепочку, когда она соскользнула с плеча.
На то, как впервые за всё время он был рядом не потому, что должен, а потому, что хотел.
И в груди поднималось что-то похожее не на влюблённость —
а на страх.
Страх, что он может измениться.
Что монстр вдруг перестанет кусаться.
Что чудовище научится гладить.
Что вдруг она поверит.
Они стояли на балконе. Ветер трепал её волосы, и он убрал прядь с её щеки. Осторожно.
Как будто это был тест.
На её реакцию. На доверие.
На возможность быть… другими.
Она не отпрянула.
Но внутри сжалась.
Всё тело напряглось, как перед ударом, — и всё же удар не последовал.
Он просто стоял рядом.
Говорил что-то о погоде.
О старом друге, которого встретил.
О том, как не может больше носить галстуки — душит.
И она слушала.
Слушала и думала:
«Что, если он действительно другой? Что, если я поверю — и снова стану уязвимой?»
А потом — всё рухнет.
Когда они вышли в холл, он обернулся и бросил ей куртку. Не холодно. Просто чтобы не застудилась.
И когда двери лифта закрывались, она в последний раз посмотрела на него.
В этот раз — без злобы.
Без боли.
С болью — но другой.
Как будто теперь она боялась уже не его.
А того, что он может не быть таким, каким она его рисовала всё это время.
Что монстр — не монстр.
А просто сломанный человек, который учится держать руку, не ломая.