17 глава
«Это не про любовь. Это про передышку в аду.»
Ночь опустилась на дом мягко, почти ласково.
Так не бывает — чтобы темнота не пугала, а укрывала. Но в ту ночь она была именно такой. Не глухой, не давящей — почти нужной. Как тёплое покрывало после тяжёлого дня.
Аврора лежала на кровати, лицом к стене. Не спала.
Сны давно были роскошью.
Свет из коридора пробивался сквозь щель под дверью — едва уловимое свечение, но оно делало пространство реальным. Напоминало: ты здесь. Ты живая. Ты не одна.
Из гостиной доносился слабый звук телевизора — кто-то включил его на минимальной громкости. Она знала — это Пэйтон. Его бессонница стала чем-то привычным. Он не скрипел полом, не гремел дверьми. Он просто был. Бродил. Искал, наверное, не место — воздух. Себя.
Она не знала, что именно изменилось между ними.
Никаких объятий. Никаких обещаний. Ни намёка на близость. Только тишина. Но теперь эта тишина звучала иначе. Не как молчаливое напряжение, не как ожидание бури. А как… передышка.
Когда она услышала, как дверь тихо приоткрылась, не обернулась. Лишь крепче сжала плед. Но не от страха.
Он вошёл неуверенно. Шагнул в комнату, замер. Наверное, ждал, что она выгонит его. Или что она снова врежется в него словами.
Но она не произнесла ни звука.
Он прошёл мимо и сел на пол, прислонившись к стене. Тихо выдохнул.
— Не могу спать, — сказал он.
Голос был ровный. Не просящий. Просто факт.
Она кивнула. Медленно.
— Я тоже.
Никаких дальнейших слов. Никаких вопросов.
Он остался на полу, чуть откинув голову назад. Смотрел в потолок. Она слышала его дыхание. Спокойное. Тяжёлое.
Прошло, может быть, десять минут. Или час. Они не считали.
И вдруг он прошептал:
— Я всё время думаю… если бы я родился другим. Лучше. Мягче. Может, всё было бы иначе.
Она перевернулась на спину.
Потолок казался ближе, чем обычно. Она не ответила сразу. Только спустя пару минут:
— Я всё время думаю, что если бы родилась храбрее — то ушла бы. Ещё тогда.
Снова тишина. Но теперь — она объединяла.
Он не подошёл. Не прикоснулся. Но присутствие его больше не было тяжестью. Не было капканом.
Она закрыла глаза.
— Это не про любовь, — тихо сказала она, почти в себя.
— Что?
— То, что сейчас. Это не про любовь. Это про передышку в аду.
Он не спорил. Не философствовал. Только сказал:
— Иногда передышка — единственное, что спасает.
И этого оказалось достаточно.
--- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- --- ---
Он всё ещё сидел у стены, скрестив руки на груди. Глаза были прикрыты. Но не спал. Она чувствовала. По дыханию. По тому, как время от времени напрягалась его рука, как он сглатывал, будто проглатывал слова, которые всё равно не решался произнести.
Аврора молчала. Иногда боль тоже имеет голос — даже если ты его не издаёшь. Её боль сейчас звучала в том, что она не выгнала его. Не замкнулась. Не спряталась.
Пейзаж за окном был почти картинный. Густая ночь, несколько слабых огоньков фонарей, дрожащих в стекле. Она подошла, медленно, босиком, укрытая пледом, и села на подоконник.
Не смотрела на него. Только наружу. Дышала.
Он открыл глаза. Повернул голову.
И она почувствовала это — взгляд. Не как приговор, не как угроза. Просто — взгляд, который есть. Который фиксирует, что ты существуешь. Что ты здесь.
— Я в детстве прятался на чердаке, — сказал он вдруг, голосом, будто вспоминая чужую жизнь. — Когда было слишком громко. Когда отец бил посуду. Когда мать плакала, а я делал вид, что не слышу. Мне было девять. Тогда я понял, что тишина может быть громче крика.
Она не обернулась. Не сказала: «Мне жаль». Не спросила: «А что потом?»
Просто позволила этому существовать. Внутри комнаты. Между ними.
— Иногда я думаю, что стал таким, чтобы выжить, — продолжил он, — но когда ты становишься тем, кто причиняет боль… ты уже не выживаешь. Ты просто передаёшь дальше.
Её горло сжалось.
Она не должна была его жалеть. Не могла. Но что-то в этих словах оставляло на коже следы. Не ожоги — синяки, как от старой памяти.
— Я больше всего боюсь тишины, — прошептала она. — Но сегодня… она другая.
Он чуть шевельнулся. Поднялся. Сел рядом, у окна, на полу. Не касаясь. Не ближе, чем нужно.
— Она не режет, да? — тихо спросил он.
Она качнула головой.
— Не сегодня.
Они сидели рядом. Между ними всё ещё было расстояние. И не физическое — оно было другим. Осторожным, но не враждебным. Как будто за этой ночью не стояло прощения, не стояло любви — но стояло понимание. Или хотя бы попытка.
За стеклом завыла собака. Потом — снова тишина.
— Помнишь, как ты вцепилась в меня, когда я впервые закричал? — спросил он. — Я подумал тогда, что ты хочешь ударить. А ты просто… защищалась. Так… не по-детски. Так будто ты уже это проходила.
Она прикрыла глаза.
— Я всегда это проходила. Просто раньше молча.
Он сжал кулаки. Не от злости. От бессилия, которое так редко позволял себе.
— Я не хочу больше быть частью этого.
— Ты уже часть, — без укора, без осуждения, просто факт. — Мы оба. Но, может, мы не обязаны быть тем, чем нас сделали.
Он не ответил. Только кивнул.
Она не знала, что именно он чувствует. Не уверена, что и он знал. Но он остался сидеть. И не ушёл даже тогда, когда за окном первый раз поблёскивал свет рассвета.
Аврора чуть наклонилась, уронила голову на колени. Плед съехал с плеча, и она не дёрнулась. Не подняла. Не испугалась.
Пэйтон, поколебавшись, снял с себя толстовку и молча накинул ей на плечи. Не сказал: «не простудись», не спросил: «ты мёрзнешь?». Просто — сделал.
Она выдохнула. Глубоко. Словно вдыхала за многие месяцы впервые.
Он остался рядом. Не как герой. Не как спасатель. Просто… как человек, который сам впервые остановился. Не от страха. А потому что не мог идти дальше прежним.
И в этой странной, тяжёлой, надломленной ночи, между окнами, чужими воспоминаниями и шероховатыми словами — они оба впервые не были врагами.
Не были любимыми. Не были сломанными врозь.
Они были просто… вместе. На ночь. На один рассвет. Без боли.
Когда тьма наконец начала уступать свету, комната медленно наполнялась приглушённым золотом. Он не заметил, как провалился в сон. Пожалуй, впервые за много лет его тело не дрожало во сне, не вздрагивало от снов, где он снова мальчишка, прячущийся от криков.
Он спал сидя, у окна, облокотившись на стену, слегка съехав плечом в сторону. Его руки были сложены, а брови — не нахмурены, как обычно. Спокойствие выглядело на нём непривычно. Почти чуждо. Но именно таким она его и увидела, когда обернулась.
Аврора стояла посреди комнаты, всё ещё закутанная в его толстовку. Не снимала. Не могла. Она пахла странно приятно — не парфюмом, не машинным маслом, а чем-то, что напоминало дорогу в четыре утра, мокрый асфальт и горьковатое кофе из автомата. Слишком много ассоциаций для простого предмета одежды.
Она подошла ближе. Осторожно. Как будто любое неловкое движение могло разрушить эту тонкую тишину между ними.
Он спал. Беззащитно. Почти по-детски.
Она присела на корточки рядом. Смотрела на него, не зная, как быть. Слова казались слишком шумными. Действия — слишком откровенными. А просто уйти, не сделав ничего, — трусостью.
Протянула руку. И, почти не касаясь, положила пальцы на его плечо. Лёгкое, тёплое касание. Почти незаметное.
Он не проснулся. Но словно вздохнул глубже, спокойнее.
Она не оставила поцелуя. Не прошептала «спасибо». Просто смотрела ещё мгновение.
А потом встала и ушла.
Медленно. Тихо. Словно эта ночь и не произошла.
Но она произошла.
Когда он открыл глаза, солнце уже било в стекло. Было поздно. И пусто.
Тело ныло от неудобной позы, но он не жаловался. Не злился. Не испытывал злобы к себе, как раньше.
Пэйтон медленно поднялся, провёл рукой по лицу, глядя на окно.
Она ушла.
Он потянулся — и вдруг понял, что её тонкий, выцветший плед всё ещё лежал на спинке стула. А на подоконнике осталась его толстовка. Сложенная. Осторожно. Как будто она не хотела, чтобы он подумал, что это был долг.
Он подошёл. Прикоснулся к ткани.
И впервые с самого детства подумал, что может быть утро… где не больно. Где ты просыпаешься — и не горишь стыдом. Где просто дышишь.
Он прошёлся по комнате, ещё не решаясь выйти. Не знал, что говорить, если встретит её снова. Не знал, будет ли эта ночь повторяться. И не просил.
Она была не про то.
"Это не про любовь. Это про передышку в аду."
И даже если всё сгорит к чёрту завтра — они оба знали: была одна ночь, где не болело. Где они не были врагами. Где они были живыми.