16 глава
«Я ненавижу тебя. Но почему мне легче, когда ты говоришь?»
Рассвет пробирался сквозь шторы, но она не спала. Сидела на том самом диване, завернувшись в тёплый плед. Взгляд был уставшим, но в нём больше не было страха. Осталась только тоска. Глухая, сдавленная — как звоночек внутри груди, от которого никак не избавиться.
Пэйтон вошёл в комнату молча, почти на цыпочках. Он не знал, что именно толкнуло его — раскаяние или усталость от самого себя. Он всё ещё чувствовал на пальцах прохладу перил с балкона. Ветер, проносившийся сквозь него, будто выдувал мысли из головы. Но одна осталась.
Она здесь. И она всё ещё молчит.
Он подошёл ближе и сел в кресло напротив. Её глаза немного прищурились — ожидание или усталость? Может быть, равнодушие. И он вдруг понял: боится этого больше всего. Равнодушия.
— Не спишь? — спросил он, нарушая тишину.
Она покачала головой.
Он потер пальцами виски, потом посмотрел на неё. На то, как дрожит её подбородок. Она держалась. Черт побери, она всё ещё держалась.
— Я... — начал он, но голос предательски сел. Пришлось замолчать, собраться. — Я просто... не знаю, как с тобой быть.
Она усмехнулась, чуть заметно. Не злобно. Скорее — устало.
— Наверное, как со всеми остальными. Сломать — и забыть.
Он сжал кулаки. Не от злости — от бессилия. Он не хотел её ломать. Он не хотел ничего этого. Но всё уже было сделано.
— Я рос в доме, где нельзя было быть слабым. — Его голос стал чуть тише. — Мой отец говорил, что доброта — это путь в яму. Что мужчина должен быть железом. Не гнуться, не просить, не чувствовать. Особенно — не чувствовать.
Она не отвечала, но теперь смотрела прямо на него. Её руки всё ещё были спрятаны под пледом, но плечи чуть выпрямились.
— Я не помню, чтобы он хоть раз меня обнял. Даже когда умирала мать. Даже тогда.
Слова дались ему трудно. Он будто вытаскивал их из себя крюками. Но они выходили — наконец-то.
— Мне казалось, что если я стану сильным — никто не сможет меня сломать. Никто. А потом появился бизнес. Ответственность. И твоя мать... её лечение. Всё — на мне. Как будто я один отвечаю за мир.
Он засмеялся, хрипло. Горько.
— А ты... ты появилась как напоминание, что всё не под контролем. Что даже если я спасаю, даже если я вкладываю душу — меня всё равно можно ненавидеть.
Она молчала. Но глаза её стали влажнее.
— Я не оправдываю себя, Аврора. Я просто... Я не знаю, как быть по-другому. Всё, что я умею — это держать, сжимать, контролировать.
Он замолчал. Тяжесть повисла в воздухе.
— Знаешь, что странно? — вдруг произнесла она. — Я ненавижу тебя. Всеми фибрами. За всё, что было. За каждый раз, когда я боялась взглянуть вверх. За каждую ночь, когда я слышала твои шаги и замирала. Но... — она перевела взгляд на пыльную лампу, — …почему мне легче, когда ты говоришь?
Он не знал, что ответить. Он хотел было подойти, сесть ближе, но сдержался. Он чувствовал, что любое лишнее движение — и она исчезнет. Внутренне. Замкнётся.
— Я боюсь, Пэйтон, — продолжила она, уже тише. — Боюсь, что если ты станешь мягким, я позволю себе чувствовать. А потом ты станешь собой. И это больно. Слишком.
Он кивнул. Только кивнул. Потому что понимал. Потому что впервые в жизни начал признавать: он сам не хочет быть собой. Тем собой, каким она его знает.
Они сидели напротив. Два человека. Две трещины. Два мира, неумело пытающиеся соединиться.
Она впервые сказала:
— Что ты чувствовал тогда? Когда я плакала на кухонном полу? Почему ты просто... был рядом?
— Потому что иначе бы я себя возненавидел. Больше, чем сейчас.
Она закусила губу. Медленно опустила голову. Потом, едва заметно, кивнула.
— Спасибо, что не ушёл. В тот вечер.
Он встал. Медленно подошёл. Сел рядом, не касаясь. Просто сел.
Молчание снова заполнило комнату, но теперь оно не было мучительным. Оно было... нужным. Целительным.
Он не обнимал её. Не держал за руку. Но его плечо оказалось рядом. И этого оказалось достаточно.
Для неё — чтобы снова дышать.
Для него — чтобы не исчезнуть совсем.