9 глава
«Иногда боль просыпается раньше, чем ты сам.»
Солнечный луч пробрался сквозь белую занавеску, мягко скользнул по щеке и заставил её вздрогнуть. Веки дёрнулись, но не поднялись. Хотелось остаться там — в темноте, где не существует воспоминаний, где не было его крика, тяжёлых шагов, ударов, её дрожащего тела, согнувшегося на полу. В темноте не было синяков.
Но утро настойчиво вытягивало её в реальность.
Она медленно разлепила глаза. Потолок над ней был чистым, белым. Простыня — скомкана и тянула за собой ноющее чувство липкости и чуждости. Внутри будто пусто, но в теле — каждый сантиметр пульсировал от боли. Спина горела, губы были разбиты. Она осторожно коснулась подбородка — и резко втянула воздух: опухло. Даже дышать было больно.
Медленно повернув голову, она заметила, что комната пуста. Его нигде не было. Ни голоса, ни шагов, ни взгляда, прожигающего насквозь.
Ей хотелось закричать.
Нет, не от страха — от безысходности. От того, что она знала, что вернётся. Что снова придёт. Что снова скажет, будто всё делает ради неё. Ради её матери. Ради "помощи".
Она закрыла глаза. Перед ней снова всплыло: как он закричал на неё, как бил, будто его злость — это её вина. Он орал о деньгах, о правилах, о том, что она «неблагодарная». А она просто хотела выйти. Подышать. Почувствовать себя живой, хоть на секунду.
Но свобода снова оказалась преступлением.
Она с трудом поднялась, ноги дрожали. В зеркало смотреться не хотела — знала, что там. Но взгляд всё равно упал на отражение в зеркале шкафа.
Она не узнала себя.
Глаза были тусклыми, под одним — синяк, губа опухла. Следы пальцев на руке, багровые, будто кто-то пытался оставить на коже клеймо. Ненависть к себе снова накрыла: почему она осталась? почему терпит? почему молчит?
Ответа не было. Был только голос в голове:
Мама. Ради неё.
Но как долго ещё?
Стук. Дверь открылась.
Он. Пэйтон.
На нём свежая футболка, в руках — бутылка воды и мазь. Он даже не смотрит на неё как на жертву. Нет ни вины, ни сожаления. Только тяжёлый взгляд и раздражение, спрятанное за ледяным спокойствием.
— Встань. Надо обработать. — Голос сухой. Будто ничего не было.
Она не двинулась.
— Я сказал, встань, — голос стал холоднее, а в глазах мелькнуло раздражение.
Она поднялась. Медленно. Гордо — насколько могла. Не ради него. Ради себя. Чтобы не дать ему последнюю каплю унижения.
Он подошёл ближе, сел рядом и намазал мазь на скулу. Пальцы касались аккуратно — слишком аккуратно после того, как вчера они били.
— Ты не должна была выходить, — сказал он глухо. — Я плачу, чтобы тебе было спокойно. Твоя мать получает лучшее лечение. Я жертвую временем, деньгами, репутацией. А ты? Ты не можешь выполнять простое правило?
Он повысил голос:
— Один шаг за порог — и ты кидаешь всё к чертям. Как будто тебе плевать! Ты хоть понимаешь, чем я рискую? Ради тебя!
Она не сдержалась:
— Это не ради меня. Это ради власти надо мной. Ради контроля. Ты хочешь, чтобы я была красивой куклой, которая улыбается, когда ты рядом. Но я — не игрушка.
Он смотрел, молча. Жила на его шее дергалась.
— Хочешь уйти? — медленно спросил он.
Она замолчала. Он ждал ответа, но не дождался. И тогда, тихо, почти не слышно добавил:
— Тогда уходи. Но знай — тебя нигде не ждут. И помощь матери закончится. Живи как хочешь.
Он встал. Вышел. Закрыл за собой дверь.
А она осталась.
Одна.
С дрожащими руками. С болью. С ненавистью.
К нему. К себе. К этой жизни.
Она поднялась, подойдя к окну. На улице было светло. Солнечно. Город жил своей жизнью. Смеющиеся дети. Машины. Лето. Какой-то счастливый мир, где нет её реальности.
Слёзы снова покатились по щекам.
Она просто хотела глоток свободы.