Глава 56
*Массимо*
Scotty Doesn't Know — Lustra
Наше собранье в беседке на заднем дворе было странным само по себе. Словно картинка из другого времени, чуть подвыцветшая и не в фокусе. Мы втроем — я, Алессио, Невио. Не как босс и его заместители, не как члены совета, а как... кузены. Просто сидели за столом, заваленным бумагами, бутылками пива и пепельницей. Воздух пах ночной прохладой, табаком и чем-то неуловимо ностальгическим.
Изначально Невио попросил помочь с отчётом за месяц — сводкой по всем клубам, долгам, «неофициальным» доходам. Мы с Алессио, обычно делегирующие такое подчинённым, в этот раз, видимо, оба почувствовали потребность в чём-то рутинном, что не касалось бы напрямую наших личных адов, и согласились. Собрали папки, принесли ноуты. А закончилось всё тем, что отчёты отодвинули в сторону, и мы просто разговаривали. Говорили. Не о деле. О жизни. Такого не было... черт, не помню когда.
Больше всех говорил Невио. Словно прорвало плотину, которую он держал годами. Говорил о сыне. О Баттисте. Мы видели пацана каждый день, но Невио рассказывал так, будто открывал нам секрет вселенной. Как тот вчера впервые сам завязал шнурки (криво, запутав их все, но сам). Как повторяет его интонации, когда сердится. Как упрямо требует, чтобы «мама Аврора» сидела рядом за ужином, и закатывает скандал, если она пытается отойти.
— Представляешь, — Невио улыбался своей редкой, не скованной напряжением улыбкой, — этот чертёнок вчера взял мою зажигалку, посмотрел на меня и закинул под диван. А когда я хотел ее достать, начал кричать, из-за чего прибежала Рори, сказав, что я ребёнка учу только плохому.
Алессио, потягивавший пиво, фыркнул:
— Ты, наверное, сам нашептываешь ему гадости, а теперь удивляешься.
Невио тут же насупился, в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый с детства огонёк готовности к спору.
— Неправда! Он сам всё замечает!
Я усмехнулся, глядя на них. Этот дурацкий, бытовой спор был таким... нормальным. Таким человеческим. В нём не было подковёрных игр, расчётов, угроз. Была просто братская перепалка из-за глупости. И это было невероятно приятно. Словно на мгновение с нас сняли тяжёлые, невидимые плащи «ответственности» и «статуса», и мы снова стали теми мальчишками, которые могли ругаться из-за ничего на заднем дворе родного дома.
Я откинулся на спинку кресла, слушая, как Невио с жаром доказывает, что Баттиста — гений наблюдательности, а Алессио с невозмутимым видом подливает масла в огонь. И в этой простой, шумной сцене было больше исцеления, чем в любых планах по исправлению ошибок. Это было напоминание. О том, что помимо долга, власти и опасностей, есть ещё просто семья. Со своими дурацкими ссорами, гордостью за детей и тёплым пивом в прохладном вечернем воздухе. И, глядя на освещённое огнём зажигалки лицо Невио, впервые за долгое время я почувствовал не тяготу своего положения, а что-то вроде... тихой, усталой благодарности. За этот момент. За то, что, несмотря на всё, мы всё ещё можем вот так просто сидеть и спорить о ерунде. Как братья.
Тишина после очередной шутки Невио повисла комфортной паузой. Я потягивал пиво, глядя на огонёк сигареты Алессио в темноте. И между делом, почти машинально, спросил:
— Кстати, как там твоя Бенита? Брат поправился?
И произошло нечто невероятное. Алессио смутился. Мой старший брат, чьё лицо обычно выражало спектр эмоций от «сурово» до «ещё суровее», вдруг отвёл взгляд. Он потянулся за бутылкой, будто пытаясь выиграть время, и я увидел, как его скулы слегка напряглись, а уши под короткой стрижкой отчётливо покраснели в тусклом свете фонарей.
Невио, который никогда не упускал возможности позлить брата, мгновенно это уловил. Он присвистнул, протяжно и ехидно.
— О-о-о! Смотри-ка! Брат, да ты втрескался по уши, признавайся!
Алессио бросил на него убийственный взгляд, но тот уже не работал — его смущение было слишком очевидным. Я просто поднял бровь, наблюдая за этим редким зрелищем.
Алессио сделал большой, почти отчаянный глоток пива, поставил бутылку на стол с глухим стуком и выдохнул, глядя куда-то мимо нас, в ночь.
— Заткнись, Невио, — пробурчал он, но без настоящей злости. Потом помолчал, снова собрался с мыслями и произнёс уже тише, с непривычной для него неуверенностью: — Я... сам не знаю, что происходит, честно. Но мысли... мысли такие, что я впервые, наверное, хочу, чтобы это всё было... серьёзно. Не так, как раньше.
Невио присвистнул ещё раз, но уже без издёвки, с искренним удивлением.
Алессио провёл рукой по волосам, будто смахивая назойливую муху.
— Думал всегда, что не хочу никаких отношений. Что буду один. Что так проще, чище. Никаких обязательств, никаких проблем. А теперь... блять. Веду себя как полный слизняк. Туплю, когда она рядом. Ловлю себя на том, что думаю, чем бы её удивить, порадовать... — он запнулся, подбирая слова, и это было так на него непохоже. — Не просто в постель затащить. А именно... чтобы она улыбнулась. Чтобы глаза загорелись. Чёрт.
Он замолчал, снова уставившись в темноту, будто признаваясь не нам, а самому себе. В его голосе звучало недоумение, почти растерянность человека, который обнаружил у себя чувство, к существованию которого он себя не готовил. Это было одновременно смешно и по-своему трогательно. Алессио казался сбит с толку простым желанием сделать счастливой какую-то девушку-сотрудника из моего казино.
Невио перестал ухмыляться. Он просто смотрел на брата, и в его взгляде читалось понимание. Он-то знал, что такое безнадёжное, сложное чувство. Я отхлебнул пива, чувствуя лёгкую, странную зависть. У Алессио была ясность. Сложная, пугающая, но ясность. У него была точка, на которой можно было сосредоточиться, кроме работы и долга. А у меня в голове до сих пор был хаос из чувства вины, ярости, тоски по Мирелле и леденящего страха всё окончательно потерять. Но глядя на смущённого брата, я впервые за долгое время подумал, что, возможно, и в моём хаосе когда-нибудь прорежется такой же простой, человеческий луч. Просто хотеть, чтобы кто-то улыбался.
Невио, налив себе ещё пива, с искренним любопытством спросил:
— Ну и как вы, собственно, познакомились-то? Случайно или ты её, как обычно, на трассе подобрал?
Алессио неоднозначно пожал плечами, снова пряча взгляд.
— Смотря что считать знакомством. Первый раз её увидел у Адамо на гонках. Стояла у обочины, в стороне. Смотрела на машины так... будто считала обороты в уме. Потом... потом уже сознательно искал поводы, чтобы оказаться там же. Ну а потом, — он кивнул в мою сторону, — Массимо облегчил задачу, взяв её на работу. Так что формально мой младший братик её начальник. Что делает всё ещё более идиотским.
Невио засмеялся, но в его смехе была горечь.
— Бля, вот бы мне так же помогли. С Рори. Ты вот так же устрой, Массимо, куда-нибудь её на работу под твоё начало. Я следующего ребёнка, ей-богу, в честь тебя назову. Массимо-младший, будь он неладен.
Он шутил, но шутка была тонкой, как лезвие. Мы оба с Алессио понимали — за этим смехом скрывалось настоящее отчаяние. Особенно после того нашего разговора, где я грубо отчитал его, велев отстать от Авроры и дать ей дышать. Он слушался, но чах на глазах.
И тогда Алессио, неожиданно для всех, повернулся ко мне. Его взгляд был уже не смущённым, а пронзительным, каким бывал в самые ответственные моменты.
— А вы с миссис... с «пузатым доктором», — он выбрал своё, грубоватое, но беззлобное прозвище для Миреллы, — ещё не помирились?
Я медленно покачал головой, чувствуя, как скулы сами собой сжимаются от напряжения. Блять. Снова. Даже мимолётное упоминание о ней било током, заставляя вспомнить её пустое место в кровати, её уход в другую комнату, её ледяной взгляд. Я понимал, что проебался по полной. Но как прийти извиняться? Слова «прости» были пустыми, пока я не мог положить к её ногам головы тех, кто всё это провернул. А я до сих пор не нашёл ни Тею, ни тех, кто за ней стоял. Ничего. Полный ноль. И эта беспомощность жгла изнутри хуже любой ярости.
Я ничего не говорил братьям о масштабах своего провала, но по моему лицу, наверное, всё было ясно как день. Каменеющая маска, тень под глазами, это вечное напряжение в плечах.
Невио, отложив бутылку, сказал тихо, но с той самой редкой для него, бескомпромиссной серьёзностью, которая появлялась только в самые важные моменты:
— Делай первый шаг, Массимо. Даже если виноват, даже если горло перехватывает. Иди. Хоть на коленях стой перед её дверью, но будь рядом. Мас, я, блять, не любитель этих всех соплей... но вам нужно быть вместе. Вы оба... вы оба цветёте и пахнете, чёрт возьми, когда вы вместе. Я никогда в жизни не мог подумать, что ты — безэмоциональный камень, который хер знает как сожительствовал с милой, правильной Карлоттой, — сможешь вот так... оттаять. Стать таким... живым. А уж про Миреллу что говорить. Помнишь, год назад, когда она только появилась? Вечно недовольная, колючая, вся в броне. А с тобой, с этим ребёнком... она стала какой-то... домашней. Настоящей. Потерять такое... это просто глупо. Глупее, чем любые дела.
Я сидел, сжимая в руке холодную бутылку, и чувствовал, как его фраза «хоть на коленях стой» отзывается в мозгу навязчивым, пульсирующим эхом. Может, он прав. Может, гордость и принципы — это именно то, что нас и убивает.
Алессио отвел взгляд в сторону, к выходу из беседки, и вдруг его губы растянулись в короткой, но неожиданно живой усмешке.
— Мирелла, что как не родная, иди сюда, — произнёс он, и в его голосе не было ни грубости, ни издёвки. Была какая-то... непривычная теплота.
Всё моё тело мгновенно напряглось, как стальная пружина. Последнее, что она могла услышать... Холодный ужас пронзил меня. Я резко повернул голову.
И увидел её. Она стояла на каменной дорожке, ведущей к дому, залитая мягким светом фонарей. На ней был нежно-голубой, мягкий на вид домашний костюм. Он облегал её фигуру, и внизу, где кофта не сходилась, виднелась полоска обнажённой кожи живота — округлая, хрупкая, невероятно интимная. Она выглядела неловко, слегка скрестив руки, будто пытаясь прикрыться, но не решаясь. Её лицо было бледным в свете ламп.
— Я... наверное, прервала вашу посиделку, — тихо сказала она, и её взгляд скользнул по нам, задерживаясь на мне на долю секунды дольше.
Моё предположение подтвердилось. Она слышала. Хотя бы часть. Сердце упало куда-то в пятки. Невио покачал головой и легко встал.
— Да нет, мы как раз собирались расходиться. Дела. — Он подошёл к ней немного ближе, его взгляд стал деловым. — Кстати, Мирелла, давно хотел спросить. Ты когда последний раз в нашей больнице появлялась? Не в твоей, а в семейной?
Она пожала одним плечом, её взгляд стал отстранённым.
— Несколько месяцев. С тех пор, как... закончила работу над университетским проектом.
Невио кивнул, оценивая.
— А если мне нужно сводить Баттисту к хорошему педиатру... Куда лучше? К вам в больницу или к нашим?
На её лице промелькнула слабая, профессиональная улыбка. Та самая, что бывала у неё, когда она говорила о медицине.
— Если ты самостоятельно принесёшь его ко мне, то я сама отведу его к лучшей женщине, какую знаю. Она не из вашего... пула. Но она гений. Ребёнка обследует так, что ни одна пылинка не ускользнёт.
Невио улыбнулся в ответ, кивнул с благодарностью.
— Договорились. Спасибо. Ну, мы тогда... — он бросил взгляд на Алессио, который уже поднялся и стоял, засунув руки в карманы, глядя куда-то в сторону, будто специально давая нам пространство.
Алессио неоднозначно кашлянул, откашлявшись, сказал грубовато, но беззлобно:
— Да, мы с Невио пойдём. Дела. Не засиживайтесь тут, сыро уже.
И они ушли, их шаги затихли в темноте. Я остался сидеть. Она стояла в нескольких метрах, и тишина между нами была наполненной всем, что было сказано и не сказано. Я смотрел на неё, на этот открытый, уязвимый кусочек её кожи, на её усталое лицо, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Наверное, в силу своих проблем с эмоциями я не мог точно составить то, что хотел ей сказать. Слова были не моей стихией. Действия — да. Угрозы, приказы, расчёты — да. Но это... это было как пытаться собрать рассыпавшийся пазл с завязанными глазами. Я никогда не оправдывался. Не умел. В детстве, если я был уверен в своей правоте, я просто стоял на своём, и отец... отец уважал это. Он не требовал извинений, он требовал результатов. А сейчас результата не было. Была только ошибка, боль и эта невыносимая тишина.
Я собрал волю в кулак, сжал челюсти и вытолкнул из себя слова, которые никогда раньше не говорил:
— Прости меня. Пожалуйста.
И в тот же самый миг, как эхо, её голос произнёс:
— Прости меня.
Мы замолчали, оба ошеломлённые. Потом наши взгляды встретились. В её глазах, широко раскрытых от удивления, мелькнула та самая искорка, что бывала, когда мы с ней понимали друг друга без слов. И мы оба... усмехнулись. Коротко, смущённо, но это был прорыв. Лёд тронулся.
Она медленно подошла и села на ту же лавку, оставив между нами пространство в полметра. Но видеть её так близко, чувствовать её тепло в холодном вечернем воздухе, было невероятно сладко. Как глоток воды после долгой жажды.
Я глубоко вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Я... не умею правильно извиняться, — начал я, глядя на свои руки. — Это не моё. Но я не хотел тебя обидеть. Ты должна понимать... я и моя семья, мы действуем так, чтобы защитить своих. Иногда это грубо. Иногда ошибочно. Даже если я не советуюсь с тобой, это не значит, что я не уважаю твоё мнение. Это значит, что я вижу угрозу и реагирую так, как научили. Так, как считаю нужным в тот момент.
Она слушала, не перебивая, и один раз слабо кивнула, поджав губы. Потом заговорила сама, её голос был тихим, но чётким.
— Из-за того, какие у нас были... хорошие отношения, — она произнесла это слово с лёгким содроганием, — я стала забывать. В каком мире мы живём на самом деле. Что вообще происходит. И что я сама... не святая. Наверное, эти гормоны беременности... они заставляют всё чувствовать в десять раз острее. Всю боль, весь стресс, всю несправедливость.
Она помолчала, глядя в темноту.
— Даже психолог и... Римо, — она произнесла его имя с лёгким удивлением, как будто сама не верила, что говорит это, — сказали мне поговорить с тобой. Что нельзя так. Что это плохо для... для ребёнка.
При этих словах я насторожился, как сторожевой пёс.
— Как ты себя сейчас чувствуешь? — спросил я резко, уже не скрывая тревоги. — Мои люди доложили, что ты была у врача. Если ты не сказала... значит, не хотела меня пугать. Но скажи сейчас.
Она вздохнула, обхватив себя за локти.
— Ничего критичного. Просто... прописали лёгкие успокоительные. Чтобы нервы беречь. — Она посмотрела на меня, и в её глазах была не детская обида, а взрослая, усталая печаль. — Вся эта ситуация... она заставила меня задуматься. О том, что я до сих пор веду себя как ребёнок. Что я не понимаю, как смогу быть хорошей матерью, если не могу разобраться со своими собственными проблемами, не привлекая других и не устраивая истерик. Если я сама не умею жить в этом твоём мире, не ломаясь.
Её слова ударили не в гордыню, а куда-то глубже. В ту самую точку, где таился мой собственный страх — что я втянул её в мир, который её сломает. И что она, такая сильная и светлая в своём, не выдержит тяжести моего.
Я посмотрел ей прямо в глаза, чувствуя, как слова, лишённые всякой дипломатии, рвутся наружу.
— Мирелла, я готов ради тебя сделать что угодно. Перевернуть этот город вверх дном, стереть с лица земли любого, кто посмотрит на тебя косо. Но сейчас... — я сжал кулаки, — сейчас я просто не знаю, что тебе нужно. Что я должен сделать, чтобы это исправить? Скажи. Просто скажи.
Она не отводила взгляда. Её глаза, такие тёмные и глубокие, изучали моё лицо, будто ища ответ на свой собственный вопрос. Потом она глубоко вздохнула, и её голос прозвучал тихо, но не дрогнул:
— Просить тебя извиниться перед Мэй... это будет глупо? И поговорить с Итаном тоже. Просто... поговорить. Объяснить.
Всё внутри меня замерло, а потом сжалось в ледяной, яростный комок. Извиниться. Перед ними. Я почувствовал, как кровь отливает от лица, а скулы напрягаются до боли. Отвел взгляд, уставившись в темноту сада, чтобы не выдать всей бури, что поднялась внутри.
— Ты хочешь, чтобы я перед ними извинился, — произнёс я, и мой голос прозвучал плоским, лишённым интонации. Констатация факта, который казался мне диким, невозможным.
Я. Блять. Я наследник семьи Фальконе. Сын консильери. Тот, перед кем извиняются. Тот, чьё слово — закон, а молчание — приговор. Извиняться — значило признать публичную ошибку, показать слабость. Не просто перед ней — перед всем её миром, перед этим хирургом, перед той девушкой, которая, пусть и не по своей вине, стала пешкой в чужой игре. Это был удар по авторитету. По всему, что держало наш мир на плаву.
Но я же только что сказал, что готов на всё.
Я снова посмотрел на неё. Она ждала. Не требовала. Просто ждала ответа. И в её взгляде не было злорадства или желания унизить. Была боль. И надежда. Надежда на то, что эту рану можно залатать не кровью и силой, а каким-то другим, незнакомым мне способом.
Я поджал губы так, что они побелели. Воздух свистел у меня в лёгких.
— Извиниться... — я произнёс это слово снова, как будто пробуя его на вкус. Оно было горьким, как полынь. — Перед ней. И поговорить с её мужем.
Я замолчал. Мысль о том, чтобы встретиться с Итаном, который наверняка ненавидит меня всеми фибрами души, и объяснять ему... что? Что я ошибся? Что напугал его жену до полусмерти по наводке какой-то стервы? Это было унизительно. Но... разве не этого она просила? Не мести. Не расправы. А человеческого жеста. Того самого, на который я, по её словам, был не способен.
Я сглотнул ком в горле. Это было труднее, чем отдать приказ об устранении. В тысячу раз труднее.
— Хорошо, — выдавил я наконец, и слово вышло хриплым, сдавленным. — Я... поговорю с Итаном. Объяснюсь. А насчёт Мэй... — я замялся, не в силах сразу дать обещание, которое шло вразрез со всей моей природой. — Мне нужно подумать, как это... оформить. Чтобы не было... неправильно понято.
Я не сказал «извинюсь». Но я сказал «поговорю». И для меня, в моей вселенной, это уже был колоссальный, невероятный шаг. Шаг навстречу не её друзьям, а ей. Ради неё. Ради этого ребёнка. Ради того, чтобы вернуть тот свет в её глазах, который сейчас почти угас. И даже мысль об этом вызывала во мне дискомфорт, граничащий с тошнотой. Но я смотрел на её лицо, на слабую, зарождающуюся надежду в её взгляде, и понимал — другого выхода у меня нет. Либо я согну свою гордыню, либо потеряю её навсегда. И выбор, на удивление, был прост.
Миррелла не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня, и её глаза, такие тёмные и выразительные, были полны чистого, безмолвного удивления. Она видела борьбу на моём лице, слышала хрипоту в моём голосе, чувствовала, как каждое слово давалось мне с трудом гранита. Она понимала, что это не мой обычный путь. Не приказ, не ультиматум, не холодный расчёт. Это была уступка. Брешь в моей собственной броне, пробитая её болью и её надеждой.
И тогда, без слов, она просто обняла меня. Нежно, осторожно, как будто боялась, что я оттолкну или разобьюсь. Её руки обвили мой торс, её лицо уткнулось в мою шею. Я почувствовал её тёплый, прерывистый вздох — он обжёг мою холодную кожу, будто прижигая рану. В нём не было торжества. Была... благодарность. И облегчение.
Всё внутри меня сжалось в один тугой, болезненный узел, а потом резко распрямилось, наполнившись таким острым, почти невыносимым чувством, что у меня перехватило дыхание. Моя рука — та самая, что только что сжималась в кулак от ярости и бессилия — сама потянулась к ней, обхватила её спину и прижала её к себе так крепко, как только мог, не причиняя боли.
Это не было страстным, поглощающим объятием, как бывало раньше. Оно было... открытым. Более открытым, чем что-либо, на что я был способен. В нём не было желания обладать или скрыть. Была лишь потребность чувствовать. Чувствовать её тепло, её вес, её живое, дышащее тело, её запах — шампунь, её кожа, что-то неуловимо сладкое. Чувствовать, как под моей ладонью, через тонкую ткань её домашнего костюма, выпирает округлый, хрупкий живот с нашим ребёнком.
Её губы шевельнулись у моей шеи, и я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Звук был сдавленным, приглушённым тканью моей рубашки и её собственным смущением.
— Что? — переспросил я тихо, не отпуская её, но чуть отклонив голову, чтобы взглянуть на её лицо.
Она отстранилась, всего на несколько сантиметров, и я увидел, как она поджала губы в неловкой, почти детской гримасе. Её щёки слегка порозовели в свете фонарей.
— Я спросила... — она начала, потом замялась, опустив глаза, но тут же снова подняла их на меня, с внезапной решимостью. — Мы можем сегодня... спать вместе? В одной кровати?
Я просто смотрел на неё. На её серьёзное, немного испуганное лицо, на её руки, всё ещё лежащие у меня на груди. На этот простой, такой человеческий и такой важный для неё вопрос. И тогда случилось нечто, чего я от себя не ожидал. Уголки моих губ сами собой потянулись вверх. Не привычная холодная усмешка, а настоящая, тёплая, смягчающая всё лицо улыбка. Умиление, нежное и острое, как игла, пронзило меня. После всего — после ссор, молчания, боли — она просто хотела лечь спать рядом.
Мне хватило только двух слов, выдохнутых с облегчением и той самой нежностью, что пульсировала где-то глубоко внутри:
— Конечно.
Её лицо озарилось. Это не было сияющей улыбкой — это было тихое, глубокое сияние, исходившее из самых её глаз. Она снова прижалась ко мне, уже не так осторожно, а всей своей тяжестью, доверчиво и жадно, обвивая мою шею руками. А потом она просто сидела рядом, прижавшись плечом ко мне, улыбаясь в темноту, и её пальцы вновь нашли мою руку и сцепились с ней. В этом простом жесте, в этой просьбе и в этом «конечно» было больше примирения и возвращения домой, чем во всех возможных словах и клятвах. Мы просто сидели. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.
***
Спустившись вниз, я сел в машину и завёл двигатель. Воздух внутри был густым от адреналина и унижения. Я вытер остатки крови с губ, глядя в зеркало заднего вида на освещённые окна высотки. Потом набрал номер.
— Альдо, — сказал я, когда он взял трубку. — Адрес... Нужно завезти извинения. Положить в непрослеживаемый депозит на её имя. И чтобы она об этом знала. Не ему. Ей. Понял?
— Понял, босс, — послышался короткий ответ.
Я положил трубку. Холл сказал, что не хочет денег. Но Мэй... Мэй была умнее. Прагматичнее. У неё хватило бы ума понять, что гордость не накормит и не защитит. Деньги могли стать щитом, дистанцией, гарантией. Я надеялся, что она направит их в правильное русло — на терапию, на переезд, на что угодно, что поможет им забыть этот ад. Это была не взятка. Это была... компенсация. Крошечная, ничтожная в сравнении с причинённым ущербом, но всё, что я мог предложить в рамках своих правил.
Я выехал с парковки и направился к нашим владениям. Но не успел я отъехать и пары километров, как в спину начало сверлить шестое чувство. В зеркале заднего вида — чёрный пикап. Старый, без опознавательных знаков, с тонировкой такой тёмной, что не разглядеть ни лиц, ни даже контуров людей внутри. Он держался на почтительном, но настойчивом расстоянии. Не наши. Наши не стали бы так глупо светиться.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, сменившийся мгновенной, привычной собранностью. Ярость и горечь от визита к Холлам куда-то испарились, уступив место холодному, ясному расчёту. Они вышли на охоту. Или просто решили проверить границы.
Не меняя скорости, я свернул на более пустынную ночную трассу, ведущую к промзоне. Пикап последовал. Отлично. Я резко вывернул руль, и моя мощная машина развернулась поперёк узкой дороги, перекрыв оба направления. Я не стал выходить, оставив работать фары, которые били прямым светом в лобовое стекло пикапа, и сидел, сложив руки на руле, глядя прямо перед собой.
Пикап остановился метрах в двадцати. Он тоже не глушил мотор. Никто не выходил. Мы стояли друг напротив друга в ночной тишине, нарушаемой только тихим урчанием его двигателя и биением моего сердца. Это была игра в курицу. Кто дрогнет первым. Они хотели меня напугать? Следить? Или это была провокация, и из темноты сейчас вывалятся ещё машины?
Я медленно, чтобы это было заметно, потянулся к бардачку, где лежал пистолет. Не доставая, просто положил на него ладонь. Моё лицо в полумраке салона, наверное, было таким же каменным и нечитаемым, как и лица за тонированными стёклами пикапа. Тишина тянулась. Мне некуда было спешить. У меня была ночь. А у них? Они приехали сюда с какой-то целью. И сейчас им предстояло решить, стоит ли эта цель того, чтобы начать стрельбу прямо здесь, на открытой дороге, с Фальконе. Я ждал. С холодным любопытством наблюдая, что же они выберут. Бегство? Или бойню? В любом случае, я был готов. Эта внезапная опасность была почти благом. Она возвращала меня в привычную стихию, где всё было просто: враг, угроза, действие. Где не было места стыду, извинениям и большим, полным страха глазам чужих женщин.
Стекло со стороны водителя в пикапе опустилось. Сначала появилась рука — женская, с коротко остриженными ногтями, без украшений. Она просто помахала в воздухе, как будто здороваясь, или, скорее, дразня. Я прищурился, пытаясь разглядеть что-то в кромешной темноте за тонировкой. Потом послышался голос. Мужской. Низкий, с лёгкой, но отчётливой хрипотцой и тем самым, непередаваемым акцентом, который ставил точку в любых сомнениях. Русские.
Голос доносился из глубины салона, будто тот, кому он принадлежал, сидел сзади.
— Думаю, Фальконе, уже пора принять, — голос звучал насмешливо, почти по-дружески, — что в этой бойне вы — проигравшие.
Я не ответил, просто приоткрыл своё окно на пару сантиметров, чтобы лучше слышать.
— Вас так легко пустить по ложному следу, — продолжил он, и теперь я явно слышал ухмылку в его тоне. — Как собаку на охоте. Бегаете, нюхаете, а дичь уже давно у вас под носом смеётся.
Я сжал челюсти, но на губах сам собой появился холодный, беззвучный оскал. Улыбка. Звериная, лишённая всякой теплоты. И мой голос, когда я заговорил, прозвучал на удивление ровно, почти весело, что, наверное, было для них неожиданностью.
— А вы, кажется, совсем забылись. На чьей территории находитесь.
На той стороне рассмеялись — несколько разных голосов. Тот, главный, парировал без задержки:
— О, нет, поверь, я знаю. А ещё знаю, что половину твоих людей, людей твоих братьев, отца, дядь... уже на мушке у наших. Так что слушай сюда, Фальконе. У вас два варианта. Продолжать пытаться нарыть информацию — план, который уже можно считать провальным. Или... сотрудничать.
Моё лицо оставалось маской. Сотрудничество с ними? Это было равноценно капитуляции и медленной смерти. Но эта парочка в своём железном ящике, видимо, считала, что держит все козыри.
Голос снова зазвучал, став чуть серьёзнее, но не теряя издёвки:
— Сотрудничество простое. Ты отдаёшь свою территорию. А мы... так уж и быть, не будем трогать твою женушку. А, точно, она же ещё не твоя женушка, — он сделал театральную паузу. — Просто та, кто носит отпрыска Фальконе.
Всё. Этого было достаточно. Ебучие эмоции. Та самая ярость, которую я пытался контролировать всё это время, та самая животная потребность защитить своё, взорвалась внутри, вытеснив всю холодную расчётливость. Они перешли черту. Не просто задели бизнес — они ткнули пальцем в самое больное. В неё. В ребёнка.
Дверь моей машины распахнулась с глухим стуком. Я вышел. Не спеша. На мне был только пистолет в кобуре на бедре и холодный сюрикен, спрятанный в специальной манжете на запястье. Я услышал смех из пикапа — наглый, уверенный в своей безнаказанности. Но смех продлился недолго.
Они и правда забыли, на чьей территории находятся. Мои люди всегда наблюдали. Особенно когда босс в одиночку перекрывает дорогу и ведёт странную беседу с подозрительным пикапом.
Резкие, сухие хлопки разорвали ночную тишину не с моей стороны. Это были не выстрелы на поражение. Это было прицельное, профессиональное пробивание шин. Четыре почти синхронных взрыва резины. Пикап дёрнулся и осел на ободах, как раненый зверь.
Смех в салоне сменился проклятьями. У них не было шанса рвануть с места. А у меня — была возможность. Я не побежал. Я пошёл. Тяжёлым, размеренным шагом, прямо к водительской двери. Их уверенность была моей лучшей защитой — они не ожидали такой мгновенной и точной реакции. Пока они пытались сообразить, что делать с простреленными колёсами и откуда стреляли, я уже был рядом. Моя тень упала на открытое окно, за которым мелькали испуганные лица. Время болтовни закончилось. Теперь была моя очередь диктовать условия. И первым условием было вытащить этого болтливого ублюдка из его железной коробки и показать ему, каково это — когда за твоей женщиной следят.
Моя рука впилась в край опущенного стекла, и вся моя масса, умноженная на ярость, рванула дверь на себя. Хлипкий замок не выдержал, дверь распахнулась с оглушительным скрежетом металла. У сидевшего за рулём парня не было и миллисекунды на блокировку.
Он взмахнул ножом — коротким, брутальным клинком. Легкий взмах в сторону моего лица. Я даже не дрогнул, не отпрянул. Ещё один минус моего характера, или, наоборот, плюс — резкие движения противника рядом с глазами не вызывают у меня рефлекторного страха, только холодную оценку угла и траектории. Нож просвистел в сантиметре от виска.
В этот короткий миг мой взгляд успел зафиксировать его лицо. Светлые, почти белые волосы, стриженые под ноль. Шрам, рассекающий всю левую щёку от виска до подбородка, грубый и старый. И глаза — серые, плоские, мёртвые, как у акулы. Я его никогда не видел.
А потом мой взгляд скользнул на пассажирское сиденье. И остановился. Тея. Та самая. Её лицо было бледным, как полотно, но не от страха, а от какого-то ледяного, отстранённого спокойствия. Наши взгляды встретились. Она не отвела взгляд. Не дрогнула. Потом её рука механически потянулась к ручке двери, и, не меняя выражения лица, просто вывалилась из пикапа на асфальт, кувыркнулась и мгновенно вскочила на ноги, рванув в сторону переулка.
Мой голос рявкнул, разрезая ночную тишину, громче, чем выстрелы:
— Не убивать! Держать на мушке! Взять живьём!
Но я уже не мог следить за ней. Ублюдок за рулём, придя в себя от неудачного удара, потянулся к пистолету, болтавшемуся у него на ремешке на груди. Он судорожно пытался вытащить его, но пальцы скользили. Он даже не умел нормально пользоваться ножом, а с оружием и подавно.
Я схватил его за затылок, чувствуя под пальцами короткую, колючую щетину. Не давая ему опомниться, со всей силы пригвоздил его лицо к рулю. Раз. Глухой удар, хруст хрящей. Два. Кровь брызнула на приборную панель. Три. Его тело обмякло, голова безвольно откатилась в сторону, оставляя на руле кровавое месиво. Он был без сознания.
Я отшвырнул его в сторону, и тут же мой взгляд метнулся вверх, на крышу приземистого, обшарпанного притона напротив. Там, в тени водосточной трубы, я уловил движение — силуэт моего человека с винтовкой.
— В какую сторону?! — крикнул я, указывая на переулок, куда скрылась Тея.
Сверху донёсся голос, полный досады и стыда:
— Упустили, босс! Но ранили! Чётко в ногу! Теперь она точно хромая!
Всё. Глухая, бешеная ярость, уже и так клокотавшая на пределе, нашла выход. Я с размаху пнул ногой по опустевшему, изуродованному пикапу. Удар отдался болью в ступне, но металл лишь глухо прогнулся.
Какие же долбаёбы.
Мысли метались, острые и ядовитые. Долбаёбы, которые подпустили их так близко. Долбаёбы, которые упустили её, даже ранив. Я сам долбаёб, что полез в эту ловушку без полноценного прикрытия, надеясь только на скрытых наблюдателей. Она, хромая, всё равно ушла. И теперь знала, что мы за ней охотимся. Охота усложнилась в десять раз.
Я стоял, тяжело дыша, глядя на тёмный провал переулка. Кровь на руле медленно стекала на сиденье. Раненый зверь, даже хромая, опасен. А эта тварь, Тея, была не просто зверем. Она была рассудочной, холодной угрозой, которая только что смотрела мне в глаза без тени страха. И теперь она была где-то там, в ночи, раненая, злая и ещё более опасная. И она знала про Миреллу. Про ребёнка.