Жадное прикосновение

*Мирелла*

Три недели. Двадцать один день. Цифры казались абсурдными, когда измеряли ими пустоту. Я жила в своей старой комнате, как в капсуле времени. Здесь всё было так же: кровать, учебники на полке, вид на двор. Ничего не изменилось в моём режиме: учёба, больница, сон. Но всё было другим.

Каждую ночь, ложась в одиночестве, я клала руку на живот. На тот мягкий, округлый холмик, который уже давно нельзя было скрыть. И начинала говорить. Шёпотом, в тишину.

— Мы тебя любим. Очень-очень любим. Мама ждёт не дождётся тебя увидеть. И папа... папа тоже ждёт.

Я говорила это ребёнку, но на самом деле пыталась заглушить им что-то внутри себя. Гулкое, болезненное эхо.

Я скучала по Массимо.

До физической боли. До того, что по ночам просыпалась и тянулась рукой к холодной, пустой стороне кровати. Мне не хватало его тяжести рядом, его тихого дыхания, его уверенности, которая, как броня, защищала меня от всего мира. Даже от него самого, как оказалось.

Но я не могла. Не могла просто так подойти, обнять его и сказать «всё в порядке». Потому что ничего не было в порядке. Каждый раз, думая о нём, я тут же вспоминала бледное, пустое лицо Мэй в том подвале. Её беззвучные слёзы.

И чувство стыда накрывало меня с головой, такое жгучее и удушающее, что хотелось провалиться сквозь землю. Не просто вины. Вина — это когда сделал что-то не так. А стыда — это когда ты сам являешься этой ошибкой.

Я была той точкой, из-за которой моего лучшего друга, сильную, блестящую Мэй, затащили в ад. Из-за меня её мир рухнул. И я даже не могу посмотреть ей в глаза.

Боялась.

Боялась её ненависти, её осуждения.

Боялась увидеть в её взгляде отражение собственного предательства.

На работе я пошла к заведующему и попросила — нет, приказала — изменить график. Чтобы я вообще не пересекалась с Итаном. Он посмотрел на меня с удивлением, но согласился. На него до сих пор давила мысль, что я под крылом Фальконе.

С Мэй даже пытаться не стоило. Она не выходила на работу всё это время. А я даже не звонила, не писала ей.

Пыталась привыкнуть.

Стать просто ещё одним помощником в операционной. Но ни один из других хирургов не был Итаном. Один слишком долго возился с доступом, теряя драгоценные минуты. Другой использовал грубые, старомодные швы, от которых шрам заживал бы вдвое дольше. Третий требовал кучу ненужных инструментов, загромождая стол. Я стояла, сжимая в потных ладонях зажим или ретрактор, и мысленно кричала: «Нет, не так! Итан сделал бы это иначе! Быстрее! Аккуратнее!»

Но я держала рот на замке. Мне нужно было учиться. У всех. Даже у тех, кого терпеть не могла. Потому что мой мир сузился до двух точек: учёба и эта операционная. И если раньше я летела на смену как на крыльях, то теперь каждая минута в больнице была пыткой. Я ловила себя на том, что считаю часы до конца смены, чтобы скорее убежать — не домой, нет, — а в университетскую библиотеку, в кабинет к преподавателю, в любую теоретическую дискуссию, которая могла бы занять мой мозг, чтобы он не возвращался к Массимо, к Мэй, к Итану, к этому невыносимому чувству, что я застряла между двумя мирами, и ни в одном из них мне теперь нет места.

Единственным местом, где хаос в моей голове хоть ненамного утихал, был мягкий, звукопоглощающий кабинет психолога. Здесь пахло лавандой и терпким чаем, а не антисептиком и страхом. Ребекка с её спокойным, принимающим взглядом и умением слушать, не осуждая, стала островком в моём личном шторме.

Для неё история была простой и бытовой: я поссорилась с женихом из-за его ревности и желания контролировать моё общение с друзьями. Я не могла рассказать ей правду. Не могла произнести слова «подвал», «допрос», «Каморра». Мысли о том, чтобы вывалить этот ужас перед посторонним, пусть и профессиональным, человеком, вызывали новый виток паники. Я боялась, что в её глазах появится тот же ужас, что был в глазах Мэй, или холодная оценка риска, как у Массимо. Здесь, в этой комнате, я могла быть просто Миреллой с проблемами в отношениях. Не невестой наследника, не причиной чужого кошмара.

Но Ребекка была хорошим психологом. Она видела не просто ссору. Она видела последствия.

— Мирелла, — говорила она на второй консультации подряд, мягко, но настойчиво, — я вижу, как сильно это вас изматывает. Как это сказывается на вашем сне, аппетите, общем состоянии. Изоляция и невысказанность — худшие спутники в таком стрессе. Вам нужно поговорить. Со всеми тремя: и с женихом, и с вашими друзьями. Замкнутый круг нужно разорвать, иначе он будет затягиваться всё туже.

Я слушала её и чувствовала, как внизу живота, в ответ на её слова и на моё собственное напряжение, снова возникала знакомая, тревожная тянущая ощущение. Не острая боль, а тупое, напоминающее давление. Предупреждение.

На прошлой неделе, в одну из редких свободных минут, я почти бегом заскочила к гинекологу в нашем же крыле. Она, посмотрев мои анализы и выслушав мой сбивчивый лепет о «стрессе на учёбе», прописала лёгкие успокоительные. «Без эффекта на ребёнка, — заверил она, — но, дорогая, тебе правда нужно беречь нервы. Это сейчас главное».

Главное. Я знала, что это главное. Я так и хотела. Спокойно прожить эти месяцы. Наблюдать, как растёт живот, водить ладонью по коже, чувствуя лёгкие толчки. Сидеть с книгами о развитии плода, о первом годе жизни, строить воздушные замки из пелёнок и первых улыбок. Это всё, чего я хотела.

Но мир, в который я попала — вернее, мир, который вырос вокруг меня, как ядовитый плющ, — не давал мне этого сделать. Он подменял мечты о будущем — кошмарами из настоящего. Вместо изучения графиков роста — я изучала графики смен, чтобы избегать Итана. Вместо разговоров с ребёнком — я вела мучительные внутренние диалоги с призраками дружбы и любви, которые, возможно, уже были мертвы. Ребекка предлагала поговорить, чтобы исцелить. Но я боялась, что любой разговор в моей реальности мог только добить то немногое, что ещё держалось на плаву. И это осознание было самым тяжёлым. Я была в ловушке, и единственный выход, который я видела, вёл через минное поле, где каждый шаг мог стоить кому-то слишком дорого. И тихое, тянущее чувство в животе было постоянным напоминанием: время на раскачку у меня заканчивается.

***

Вечер выдался особенно тяжёлым. Две сложные операции подряд, где я чувствовала себя беспомощной куклой в руках самоуверенного хирурга, его пренебрежительные замечания, а потом — вид Итана в конце коридора. Он шёл не навстречу, он просто был там, прислонившись к стене, с пустым взглядом, уставленный в стену. Он даже не заметил меня. И от этого стало в тысячу раз хуже.

Всю дорогу домой в машине с охранниками я глотала ком в горле. Зашла в свою комнату, закрыла дверь, села на кровать и... не выдержала. Тихие рыдания переросли в беззвучные, судорожные спазмы, от которых болело всё. Рука инстинктивно прижалась к животу, как будто пытаясь защитить малыша от этой волны горя.

Я вытащила телефон. Палец сам потянулся к знакомому номеру с итальянским кодом. Мама. Я знала, что это эгоистично. Знала, что она за тридевять земель будет метаться от беспокойства, что у них там свои заботы, что отец после инсульта ещё не совсем оправился... Но мне нужно было услышать её голос. Хоть чей-то голос, который звучал бы не с осуждением, не с холодным анализом, а просто с любовью.

- Привет, мам, — мой голос прозвучал хрипло и мокро от слёз.
- Мирелла? Дорогая, что случилось? Ты плачешь? — её голос, всегда такой тёплый и живой, мгновенно наполнился тревогой.

Этого было достаточно. Слова полились сами, сбивчивые, обрывочные, полные стыда и боли.

- Мам, у меня... всё плохо. Ужасно. Я разрушила всё. Мы с Массимо... мы не разговариваем. Он... он сделал что-то ужасное с Мэй, моей лучшей подругой, из-за какой-то глупой подозрительности. А я... я теперь не могу смотреть ей в глаза. И с Итаном тоже. Я виновата перед ними. И я ношу его ребёнка, а лечь рядом с ним не могу, потому что он напугал до полусмерти моего друга. Я одна. И у меня болит живот от нервов. И я не знаю, что делать.

Я выпалила это всё почти без воздуха, и на том конце воцарилась тишина. Не осуждающая, не шокированная — тяжёлая, вдумчивая. Потом мама вздохнула. Такой глубокий, материнский вздох, в котором слышалась и боль, и усталость, и бесконечная сила.

- Аmore mio, — начала она тихо. — Слушай меня. Первое и главное: ты не виновата в поступках Массимо. Слышишь? Он взрослый мужчина и сам отвечает за свои методы. Твоя вина лишь в том, что ты его любишь, а это — не преступление, а твоё право.

Она помолчала, давая словам улечься.

- Второе. Ты говоришь, не можешь смотреть в глаза друзьям. Но, Мирелла, ты с ними и не говорила по-человечески, да? Ты убежала. Убежала в свою раковину, как улитка. Это понятно — тебе страшно, больно, стыдно. Но пока ты там сидишь, рана будет только гноиться. Тебе нужно поговорить с этой девочкой. Не оправдываться, не просить прощения сразу, а просто... дать ей высказаться. И выслушать. Как бы больно ни было. Потому что иначе этот камень на сердце так и останется.
- Но мама, он мог... он её...
- Я знаю, что мог, — перебила мама, и в её голосе впервые прозвучала твёрдость. — Я не слепая и не глухая. Я знаю, в какую семью ты вошла. Мы все в Италии это знаем. Мы молились, чтобы ты нашла там счастье, а не... это. Но раз уж случилось, нужно смотреть правде в глаза. Твой Массимо — не ангел. Но он и не демон, если смог полюбить такую девушку, как ты. В его мире защита выглядит иначе. Грубо, жестоко, по-нашему. Он ошибся? Скорее всего. Сильно. Но он ошибся, пытаясь защитить тебя и ребёнка, как умеет. Это не оправдание. Это объяснение. И тебе с этим теперь жить.

Её слова обжигали своей прямотой. Не было слащавых утешений. Была суровая, горькая правда.

- Теперь о самом главном, — голос мамы снова смягчился. — В твоём животике растёт новая жизнь. Мой внук или внучка. Твои нервы, твои слёзы — это сейчас еда для него. Не хорошая еда. Ты должна найти в себе силы не для ссор или примирений, а для него. Для этого маленького человечка, который зависит только от тебя. Если не можешь говорить с Массимо как с мужем, говори с ним как с отцом твоего ребёнка. Скажи ему: «Мне плохо. Мне страшно. Это вредит нашему малышу. Найди способ это исправить, потому что я одна не справляюсь».

Она замолчала, и я слышала, как по её щеке скатывается слеза.

- Ты не одна, понимаешь? Мы далеко, но мы с тобой. Каждый день. Но мы не можем прожить эту жизнь за тебя. Тебе нужно выбрать: либо ты тонешь в этом стыде и страхе, либо берёшь себя в руки и начинаешь расгребать эту кучу, камень за камнем. Начни с самого тяжёлого. Позвони своей подруге. Просто спроси, как она. Не проси прощения. Просто дай знать, что ты помнишь о ней. А потом... потом уже разбирайся с Массимо. Но разбирайся, дочка. Молчание убивает всё. И любовь, и дружбу, и даже материнство может отравить.

Я сидела, прижав телефон к уху, и слёзы текли уже не от отчаяния, а от какого-то щемящего, горького облегчения. Она не сказала ничего лёгкого. Но она сказала правду. Ту самую, от которой я пряталась.

- Я... я попробую, мама.
- Попробуй, родная. И помни: каким бы ни был мир вокруг, ты теперь мать. А матери не сдаются. Они находят силы даже там, где, кажется, сил уже нет. Я люблю тебя. Мы все тебя любим. И этот малыш уже любит тебя больше всех на свете. Дай ему шанс родиться в мире, а не в войне. Хоть в каком-то, своём, маленьком мире.

Мы поговорили ещё немного, о пустяках, о папином здоровье, о погоде дома. Когда я положила трубку, в комнате было по-прежнему тихо и пусто. Уже спускаясь вниз, надеялась на тишину, на уединение с кружкой чая, чтобы наконец обдумать тяжелый разговор с мамой и выстроить хоть какую-то стратегию. Кухня была погружена в полумрак, освещённая только светом подвесных шкафов. Воздух пах чистотой и одиночеством.

Я закинула пакетик ромашкового чая в кружку и уже лила кипяток, когда с заднего двора послышались шаги — тяжёлые, уверенные, неспешные. Дверь из подсобного помещения открылась, и в проёме возникла массивная фигура Римо. Он был в тёмном тренировочном костюме, на лбу блестел пот, в руках — бутылка воды. Судя по всему, он вернулся с какой-то своей, поздней тренировки или просто обхода территории.

Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни злости, ни интереса — лишь плоское, безразличное скольжение, как если бы он увидел предмет мебели. Он кивнул почти незаметно, чисто формально, и направился дальше, к холлу, явно не желая вступать в какой-либо контакт.

Именно в этот момент у меня в голове, поверх усталости и растерянности, чётко и ясно всплыла мысль, подогретая только что услышанным от матери: «Так делают дети. Игнорируют друг друга, дуются. Взрослые, особенно в одной семье, под одной крышей, так не поступают. Это слабость. Это тупик».

Я даже не успела обдумать последствия. Слова вырвались сами, громче, чем я планировала, разрезая тишину кухни:

— Римо. Давай поговорим.

Моя рука всё ещё держала чайник. Его спина, уже почти скрывшаяся в дверном проёме, застыла. Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо, обычно такое непроницаемое, выражало теперь чистейшее, почти комическое недоумение, смешанное с нарастающим раздражением. Он смотрел на меня так, будто я неожиданно заговорила на древнекитайском.

— О чём? — произнёс он наконец, его голос был низким и сухим, как треск сухого дерева. В этом коротком вопросе звучало столько нежелания вступать в диалог, что можно было замерзнуть.

Но отступать было уже поздно. Я поставила чайник, взяла в руки горячую кружку, больше для того, чтобы занять дрожащие пальцы, и сделала шаг ему навстречу.

— О том, что произошло за завтраком. И о том, что было до него, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как у моей матери. Без вызова, но и без подобострастия. Просто констатация. — Мы живём в одном доме. Игнорировать друг друга — глупо и непродуктивно. Особенно сейчас.

Он стоял, не двигаясь, оценивая меня новым, более пристальным взглядом. В его глазах уже не было просто раздражения. Появилось что-то вроде холодного, профессионального любопытства. Как будто перед ним вдруг оказался не просто «девчонка», а некий новый, неучтённый фактор, требующий анализа.

Тишина натянулась, как струна. Я смотрела на Римо, ожидая, взорвётся ли он грубостью, развернётся и уйдёт, или... выслушает.

Он выдержал моё предложение тяжёлой паузой, его взгляд скользнул по мне с ног до головы, будто оценивая степень серьёзности моего намерения. Потом резко, почти грубо, выдавил:

— Ладно. Но учти, я следить за словами не собираюсь.

Я просто кивнула, ожидая взрыва. Вместо этого он, к моему удивлению, повернулся и тяжёлой походкой вернулся на кухню, упав на высокий стул у барного столика. Он поставил бутылку с водой на столешницу с глухим стуком и, откинувшись на спинку, уставился на меня. Его взгляд был не злым, а устало-раздражённым, как у человека, которому приходится раз за разом объяснять очевидные вещи.

— Ты ведёшь себя тупо, — начал он без предисловий, и его голос звучал плоско, без эмоций. — Отпускать ту «подругу» без одобрения мной или отцом Массимо было ошибкой. Крупной. Даже если она оказалась не виновата — а это ещё надо выяснить до конца, — так не делают. Ты её не просто отпустила. Ты публично поставила под сомнение решение, принятое главой семьи для защиты своей. Это удар по авторитету. А в нашей жизни авторитет — это всё. Это то, что держит стены от падения.

Он сделал паузу, глядя, как я перевариваю его слова.

— И я сейчас не собираюсь слушать эту песню про то, что ты не в нашем клане, — продолжил он, отрезая мою возможную отговорку. — Ты, Мирелла, под нашей защитой. Была, есть и будешь. Я охраняю твою задницу уже не первый год, с тех самых пор, как Массимо впервые на тебя посмотрел как на что-то большее, чем докторша в больнице его отца. Разница лишь в том, что раньше ты не приносила столько проблем. Ты была... тихим активом. Сложным, но тихим.

Он снова замолчал, его пальцы постукивали по бутылке.

— А потом началось это всё. Ваши чувства, эмоции, вся эта... херня. Она странно на вас действует. На обоих. — Он произнёс это слово с лёгким отвращением, как будто говорил о заразной болезни. — Я прекрасно понимаю, почему вы друг в друге запутались. Он — копия своего отца. Всё: характер, упрямство, эта чёртова ответственность за всех и вся. И в физическом, и в эмоциональном плане. А зная твою историю... твоё прошлое... — он махнул рукой, не вдаваясь в подробности, которые и так знал. — Его участие в твоей жизни, по логике вещей, должно было стать для тебя проблемой. Ещё одной тяжёлой проблемой.

Римо отхлебнул воды, его взгляд стал чуть менее острым, почти задумчивым.

— Я думал, вы друг другу только навредите. Что будет сплошная боль и ошибки. И... я оказался неправ. — Он произнёс это не как признание, а как констатацию неприятного, но неоспоримого факта. — Вы каким-то чёртом... подходите друг другу. Гармонично, что ли. Выпускаете друг в друге не самое худшее, а то, что редко кто видит.

Он поморщился, будто от горького лекарства.

— Знаю, звучу сопливо. Не моё амплуа. Но лучше так, чем продолжать смотреть, как вы оба глупо страдаете из-за того, что один слишком жёстко защищает, а другая слишком упрямо не хочет видеть, почему он это делает. Ты думаешь, ему приятно было это делать? — Римо ткнул пальцем в сторону, будто указывая на невидимый подвал. — Нет. Но в его голове стоял выбор: твоя безопасность или нервы какой-то посторонней девчонки. И он выбрал. Грубо, тупо, может быть, ошибочно — но выбрал тебя. А ты его за этот выбор сейчас ненавидишь. Вот и вся ваша «гармония».

В его взгляде промелькнула та самая привычная, раздражённая усталость. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от невидимого роя мыслей.

— Да ладно, уже глупо говорить, что вы молодые дураки. Я сам в свои годы был куда хуже. Мало того, что тупой, так ещё и горячий, как перец. — Он хмыкнул беззвучно, уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Но слушай сюда, — его голос снова стал жёстким, как сталь. — Если вы, блять, не сядете и не поговорите наконец, и не решите уже совместно, что будете делать с этой кашей... Я не знаю, что с тобой сделаю. На Массимо уже не действуют угрозы — он взрослый мудак и сам отвечает. А ты... — он не договорил, но смысл был ясен. Я была слабее. Более уязвимой мишенью. И в его мире так решали проблемы с теми, кто не слушается.

Я опустила глаза в пол, чувствуя, как старый, знакомый комок обиды подкатывает к горлу. Он снова всё свёл к Массимо. К нашим проблемам. Как будто его собственное отношение, его язвительные слова за той дверью были просто досадным фоном.

И тогда я перебила его. Голос мой прозвучал тише, чем я планировала, но твёрдо.

— Почему ты тогда так сказал? — спросила я, поднимая на него взгляд. — В тот раз. Почему решил, что я приношу много проблем? Ты об этом задумался с того момента, как я вообще попала под твоё... крыло из-за переезда? Или только после того, как Массимо начал ко мне приходить?

Он замер, его брови поползли вверх. Он явно не ожидал такого поворота.

— Я знаю, что была дурой, подслушивая под дверью, — продолжила я, не давая ему опомниться. — Мне не стыдно. Потому что так я хотя бы услышала твоё настоящее отношение ко мне. Со стороны.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как слова, копившиеся месяцами, вырываются наружу.

— И после этого я начала копаться в себе. Думала, правда ли я не подхожу ему? Правда ли я — слабость, ошибка, «проблема», как ты сказал? Мне было... больно. Потому что я старалась. Старалась вписаться, не создавать неудобств, учиться, быть полезной. А оказалось, для кого-то здесь я с самого начала была обузой.

Мой голос дрогнул на последних словах, но я не опустила глаз.

— А сейчас... сейчас я даже думать об этом не хочу. Потому что если я начну, то пойму, что, может быть, ты был прав с самого начала. И тогда всё, что между нами было... всё это просто ещё одна большая, глупая ошибка. И мне от этой мысли становится так страшно, что я готова снова замолчать и просто делать вид, что ничего не было. Но я не могу. Потому что ты сидишь здесь и говоришь о «гармонии», а у меня внутри от твоих тогдашних слов до сих пор всё болит.

Я замолчала, сжав в руках остывающую кружку. Римо поджал губы так, что вокруг рта образовались жёсткие складки. Он смотрел мимо меня, в темноту за окном, долго молчал. Тишина на кухне стала почти осязаемой, тяжёлой. Потом он издал глубокий, шумный вздох, будто выпуская из груди что-то, что копилось годами.

Когда он заговорил, его голос был неожиданно тихим, лишённым привычной грубой силы. В нём звучала редкая, почти неуловимая усталость.

— Ты никогда не была проблемой, — произнёс он отчётливо, глядя теперь прямо на меня. — Проблемы я решаю другим способом. А ты... — он сделал паузу, подбирая слова. — После того случая. Когда ты защитила тогда Киару у себя дома. Была ещё такая... маленькая. Но смелая до чёртиков. Полезла на рожон, не думая. В тот момент я увидел... себя. В молодости. Такого же упрямого, готового порвать любого, кто тронет своих.

Он отхлебнул воды, его взгляд стал дальним, задумчивым.

— Потом ты переехала сюда. В Лас-Вегас. И была... потерянной. Как птенец, выпавший из гнезда. А я... я блять... — он замолчал, и в его глазах на секунду мелькнула тень чего-то болезненного. — Я как раз свою собственную дочь отправил тогда. И остался с пустотой внутри. А тут ты. И твоя эта... беззащитность. И смелость, спрятанная под ней. И я понял, что... ты мне заменяешь эту пустоту. Фигуру Греты. По отношению к тебе это, наверное, было неправильно. Ненормально. Но я, блять, не святой. Мне хотелось снова чувствовать себя нужным. Отцом. Хоть для кого-то. Поэтому и носился за тобой, как наседка. Следил, чтобы ни одна сволочь косо не посмотрела.

Он резко поставил бутылку на стол, и звук гулко отозвался в тишине.

— А потом... потом появился Массимо. И решил, что ты — великолепный объект для его, блять, чувств. — Римо произнёс это с такой горькой, сдавленной яростью, что мне стало не по себе. — Я был против. До чёртиков против. И не знаю даже... то ли это был отцовский инстинкт — видеть в каждом мужике рядом с тобой угрозу. То ли... то ли я просто боялся, что он тебя сломает. Как эта жизнь сломала многих. Или что ты его сломаешь, вытащив на свет те его части, которые должны оставаться в тени. Или... или мне было просто жалко терять ту самую, дурацкую, роль, которую я себе присвоил.

Он откинулся на спинку стула, и в его взгляде, обычно таком остром и оценивающем, теперь читалась глубокая, неотменимая усталость. Он снова произнёс, медленно, вбивая каждое слово, будто закладывая фундамент:

— Мирелла, ты никогда не была проблемой. Никогда. Всё, что я когда-либо говорил плохого в твою сторону... — он махнул рукой, широким жестом, отмахиваясь от собственных слов, как от назойливой мухи. — Это я просто дурак был. Упрямый дурак. Желание сделать всё удобным, расставить всех по своим местам, чтобы никому не было больно, чтобы всё было под контролем... Оно оборачивается таким. Этим. Вот этой пустотой. Я... это только сейчас до меня доходит.

Он замолчал, его взгляд ушёл куда-то вглубь, в собственные, видимо, не самые приятные воспоминания.

— Дочь живёт в другом городе с этим... ебучим Амо. Она звонит мне раз в месяц, отчитывается, как по протоколу. Словно чужой. Невио... — его голос сорвался, и он с силой сжал бутылку. — Невио вообще пошёл по пизде в своё время. Сейчас выкарабкивается, да. Но я для него уже не отец, которому можно довериться. Я — тот, кто его не уберёг, а потом пытался сломать, чтобы «исправить». Даже Джулио, даже он теперь не советуется. Просто ставит перед фактом. «Па, я сделал то-то». И всё.

Он посмотрел на свои грубые, покрытые шрамами ладони, будто впервые видя их.

— В который раз убеждаюсь, что как отец я... не удался. Просто провал. Никого не вырастил нормально. Только оттолкнул. Или сломал. Или запугал.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо усталости, было что-то неуловимое — стыд? Раскаяние?

— Да и, блять, не люблю я эти все громкие слова, сопли размазывать... — он пробормотал, отводя глаза, но тут же снова посмотрел на меня, уже с прежней, пусть и потускневшей, прямотой. — Но факт в том, что единственная, с кем у меня получилось хоть как-то... по-человечески, без всего этого дерьма власти и контроля, это... с тобой. И я это проебал. Из-за своей же тупости и страха всё испортить. Испортил-таки.

Он не просил прощения. Он констатировал. Выкладывал на стол свою боль, свой провал, как выкладывают проигранные карты. И в этом молчаливом признании своего поражения было больше силы и честности, чем во всех его прежних угрозах и демонстрациях власти. Он показал уязвимость. И этим обезоружил окончательно. Я стояла, держа остывший чай, и понимала, что передо мной не монстр и не судья. А такой же запутавшийся, одинокий человек, как и я. Только его клетка была построена из других прутьев и гораздо, гораздо раньше.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как горячая волна подкатывает к горлу. Слёзы жгли веки, но я вжала их внутрь, сжав зубы. Голос мой прозвучал сдавленно, пробиваясь сквозь ком.

— Я думала... я была уверена, что ты меня ненавидишь. После того, как всё началось с Массимо. Я правда верила, что ты не хотел, чтобы такая... проблемная особа была в твоей семье. Что я тебя разочаровала. Что я — позор. И я так накрутила себя, так надумала... — я качнула головой, чувствуя, как глупо теперь звучат эти страхи. — Что даже начала думать, что, может, Карлотта... была бы лучшим вариантом для невестки в этой семье.

Римо медленно покачал головой. На его лице не было гнева. Было что-то гораздо хуже — тихое, глубокое разочарование. Не во мне. В ситуации. В том, как всё перекосилось.

Я выдохнула и продолжила, уже глядя ему прямо в глаза, позволив этой хрупкой, детской правде выйти наружу.

— После переезда сюда... я была как в тумане. Всё чужое. А ты... ты стал той самой отцовской фигурой, которую я оставила за океаном. Только здесь. И мне было... так хорошо. От одной мысли, что я хоть кому-то здесь нужна. Не как доктор, не как гостья. А просто так. Особенно после того раза... — я замолчала, вспоминая тот вечер, когда оголила руки, и он увидел старые, бледные шрамы на предплечьях. Он не спросил. Не сделал большого глаза. Он просто кивнул, как будто увидел царапину, и продолжил говорить о чём-то другом. — ...когда ты увидел мои шрамы. И просто сделал вид, что всё нормально. Я тогда... блять, я тогда чуть не прыгала от счастья. Потому что мне было стыдно за них. А ты своим молчанием дал понять, что стыдиться нечего. Что я могу быть такой, какая есть.

Голос мой дрогнул, и я снова закусила губу.

— А сейчас... за всё это время, что мы не общались, я правда не понимала. Я смотрела на эти стены, на эту тишину, на то, как мы все ходим друг мимо друга, как призраки... И думала: как в такой атмосфере будет расти ребёнок? В атмосфере, где даже взрослые не могут сказать друг другу простых слов? Где любовь выглядит как война, а забота — как тюремный надзор? Я боялась, что он вырастет либо таким же холодным, либо таким же сломленным, как я чувствовала себя все эти недели. И это было страшнее любых угроз извне.

Я закончила и просто стояла, опустив руки, чувствуя, как из меня вытекают последние силы. Но вместе с ними уходил и тот камень, что давил на грудь. Я сказала. Всё, что копилось. Даже то, о чём боялась думать.

Он сидел, молча, и я видела, как под грубой кожей его лица двигаются мышцы, будто он пережёвывает каждое моё слово, пропуская его через сито собственной боли и сожалений. Его взгляд, обычно пронзительный и острый, сейчас был расфокусированным, ушедшим внутрь. А потом он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни привычной суровости, ни гнева. Была только усталая, неприкрытая искренность.

Он глубоко вдохнул, и его голос, когда он заговорил, был на удивление тихим, почти хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Прости, Мирри — произнёс он, и в этих двух словах был целый мир.

Он назвал меня так, как не называл никто с самого детства. Той домашней, уменьшительной формой, которую использовала только моя мама в самые нежные моменты. От этого простого слова что-то внутри оборвалось. Вся стена, которую я выстраивала неделями — из обиды, страха, стыда, — рассыпалась в прах.

Я не думала. Не анализировала. Просто шагнула вперёд, к его высокому стулу. И обняла его. Обхватила его мощные, неподвижные плечи и прижалась лицом к грубой ткани его спортивного костюма. Пахло потом, свежим воздухом и чем-то ещё — знакомым, безопасным, отцовским. Я обняла его так, как обняла бы собственного отца после долгой разлуки — крепко, безусловно, утопая в его каменной, но теперь такой нужной мне силе, как маленькая, потерянная девочка, которая наконец-то нашла свою гавань.

Он на секунду замер, ошеломлённый. Потом его большая, тяжёлая ладонь медленно, неуверенно легла мне на спину, а вторая — на затылок, прижимая меня крепче. Он не гладил. Не утешал словами. Он просто держал. Держал так, как, должно быть, хотел бы держать своих детей и не мог. И в этом молчаливом объятии, в этой неловкой, но искренней нежности, было больше исцеления, чем во всех словах, что мы сказали друг другу за этот вечер. Я плакала. Тихо, беззвучно, чувствуя, как его куртка впитывает слёзы. И это были не слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Оттого, что я не одна. Оттого, что эта стена между нами рухнула. И оттого, что, возможно, именно с этого объятия и этого простого «прости» может начаться что-то новое. Не только для нас двоих, но и для того маленького мира, в котором теперь предстояло расти нашему с Массимо ребёнку.

Я всхлипывала, уткнувшись в его футболку, а он, сперва неловко похлопав меня по спине, вдруг произнёс своим привычным, грубоватым тоном, но теперь в нём сквозила уже не злость, а какая-то неуклюжая попытка подбодрить:

— Ну-ну, хватит рекой литься. А то наш карапуз там, внутри, подумает, что мама море слёз устроила, и утопиться собралась. Плавать-то он ещё не научился.

От неожиданности и абсурдности сравнения я фыркнула сквозь слёзы, и короткий, мокрый смешок вырвался у меня наружу. Я отстранилась, вытирая ладонью щёки, и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, но в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок — след улыбки, которую он сдерживал.

— Я скучала, — выпалила я прямо, по-детски просто, не пытаясь это облачить в сложные формулировки.

Римо усмехнулся, на этот раз уже открыто, и его большая, шершавая ладонь легонько, почти нежно, провела по моим волосам.

— Я тоже, Мирри. Без твоих разговоров за завтраком даже кофе не тот. И тренировки стали хуже.

Я вздохнула, чувствуя, как последнее напряжение уходит.

— Я больше никогда в жизни не хочу замалчивать проблемы, — сказала я твёрдо, глядя ему в глаза. — Это... отвратительно. Глупо. Терять близких из-за какой-то гордыни и страха сказать слово... Никогда больше.

Он кивнул, одобрительно, по-деловому.

— Вот теперь ты говоришь как умная девчонка. Молчание — оно хуже любой ссоры. Ссору можно замять. А тишина... она как ржавчина. Разъедает всё изнутри, пока не останется одна пустая скорлупа.

Потом его взгляд стал серьёзнее.

— И, раз уж ты такая умная стала, я всё же на все сто уверен: тебе надо поговорить с Массимо. По-настоящему. Не как враги на поле боя, а как... ну, как вы раньше умели. Он сейчас там, наверное, тоже с ума сходит в своей берлоге. Два дурака, блин.

Я просто кивнула, уже не споря. Усталость от эмоциональной бури сменилась странным, лёгким опустошением и... ясностью. Я ушла в свои мысли, пока Римо допивал свою воду. И с удивлением осознала: я решила ту проблему, о которой даже не задумывалась из-за всей этой истории с Мэй и Массимо.

Проблему с ним. С Римо. С этим молчаливым отчуждением, которое отравляло воздух в доме и заставляло меня чувствовать себя чужой на самой грани своего же собственного будущего. Я боялась, что ребёнок вырастет в атмосфере холода. А только что эта атмосфера дала трещину, и сквозь неё пробился тёплый, человеческий свет. Это была не глобальная победа. Это был крошечный, но такой важный ремонт в самом фундаменте моего мира здесь. И он давал надежду. Надежду на то, что и другие стены, более высокие и толстые, тоже можно преодолеть. Если хватит смелости говорить. И обнимать. Даже самых суровых и непробиваемых «дядюшек».