Глава 54
*Массимо*
Дверь в спальню захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, задрожали стены. Воздух здесь всё ещё пах ею — её шампунем, едва уловимыми духами, теплотой. Этот запах сейчас действовал, как красная тряпка.
Я прошёлся по комнате, и взгляд мой упал на её прикроватный комод. На нём лежала разбросанная пара её шелковых повязок для волос, открытая книга, валялась забытая упаковка от тех витаминов, что она теперь принимала.
Беспорядок. Её беспорядок. Который раньше раздражал лишь слегка, а сейчас казался символом всего — её непослушания, её нежелания жить по правилам.
Я подошёл и со всей силы, с коротким, звериным рычанием, пнул тяжелую деревянную тумбу. Удар отдался болью в подъёме ноги и оглушительным грохотом в тишине. Одна из её дурацких резинок соскользнула на пол. Я знал, куда она ушла. Но когда услышал, как в конце коридора тихо щёлкнула дверь той комнаты... чёрт. Это было хуже, чем если бы она начала кричать.
Расстроился? Это слово вертелось в голове, жгучее и неподходящее. Я не расстраиваюсь. Я злюсь. Я рассчитываю. Я контролирую.
Но эта тихая щель под дверью её бывшей комнаты... в ней было что-то другое. Что-то холодное и окончательное, чего не могла дать даже самая жаркая ссора. Это был уход. Отступление на свою территорию. Отказ от общего.
Я обвёл взглядом наше пространство. Наше. Её халат на моём кресле. Её тюбик с кремом на моём столике. Её проклятые учебники, сваленные в углу. Мирелла везде.
Она заполнила всё, как вода, просочившись в каждую щель. И теперь, своим решением, она эту воду замораживала. Превращала в лёд, который резал по горлу.
Зубы сжались так, что заболела челюсть. Я не понимал. Не понимал её тупости, её слепоты. Холл. Эта девушка, которая копала под неё, под нас. Собирала информацию, как паук плетёт сеть. И Мирелла... она просто взяла и отпустила её. Из наших рук. Своими руками передала обратно в мир, где та могла снова стать угрозой. Ради чего? Ради слёз подруги? Ради чувства какой-то дурацкой, никому не нужной справедливости?
Она поставила хрупкие чувства выше безопасности. Выше логики. Выше законов мира, в который она добровольно вошла, ещё при рождении.
И теперь она сидела там, за стеной, на своей узкой кровати, играя в обиженную, в то время как мне приходилось разгребать последствия её сентиментального идиотизма и думать, как теперь обезвредить бомбу, которую она сама же разрядила не в нашу пользу.
Я сорвал с себя пиджак, швырнул его на кровать и сел на край, упираясь локтями в колени.
Мысль выдернула меня из пылающего настоящего и швырнула обратно в тот подвал. Ту самую сцену, которая сейчас разъедала всё изнутри.
Она сидела на стуле, вся сжавшись, тряслась мелкой, неконтролируемой дрожью. Не театральной — настоящей, животной. Рядом стояли люди. Алессио. Их присутствие было физической стеной. Но её страх был настолько... чистым, таким несоразмерным ситуации, что это начало действовать даже на моих ребят. Я видел, как Алессио смотрел на неё не с угрозой, а с почти клиническим любопытством, а потом с лёгким отвращением.
- Выйдите, — бросил я, не отрывая от неё взгляда. Они ушли беззвучно. Остались мы вдвоём в этой сырой, освещённой одной лампочкой коробке. Тишина стала ещё гулче, наполненной теперь только её прерывистыми всхлипами.
Я не трогал её. Не повышал голос. Просто сел напротив, на расстоянии, и начал задавать вопросы. Спокойно. Методично, как разбираю отчёты по клубу.
- Как вы познакомились с Миреллой?
- Почему стали так близко общаться?
- О чём говорили в последнее время?
- Она что-нибудь рассказывала о нас? О семье? О своих... опасениях?
Она отвечала. Слова вылетали торопливо, путано, сквозь слёзы. Говорила о работе, о больнице, о том, как они готовились к экзаменам вместе. Как Мирелла помогала ей с бумагами на резидентуру. Как они смеялись над туповатыми интернами.
Её ответы были... мелкими. Будничными. Как будто я пытался выудить государственную тайну из испуганной школьницы.
Это был не допрос врага. Это было похоже на то, как пытаешься успокоить расплакавшегося ребёнка, задавая ему простые вопросы, чтобы он перестал истерить и начал говорить связно. И от этого мне становилось только хуже.
Я не понимал. Если она замышляла что-то против Миреллы, если вела свою игру, то почему так разваливается?
Почему не пытается врать более убедительно, не пытается торговаться, не пытается использовать свою близость с Миреллой как щит?
Её страх был не страхом разоблачённого заговорщика. Это был первобытный ужас невиновного, попавшего в жернова машины, принципов работы которой он не знает и не понимает.
Её слёзы, эта истерика... Разве она не думала, к чему это может привести?
Что такое поведение в наших кругах — не смягчающее обстоятельство, а признак слабости, на которую давят ещё сильнее?
Либо она была гениальной актрисой, играющей на самом дне отчаяния... либо...
Либо мы ошиблись.
Эта мысль, как лезвие, скользнуло куда-то глубоко, но я сразу её задавил. Нельзя. Нельзя сомневаться в информации. Нельзя проявлять слабость.
Угроза была реальной — та подруга Миреллы предупреждала, та же информация подтвердилась. Значит, Холл что-то скрывала. И её истерика была лишь защитной реакцией.
Но сейчас, сидя в нашей пустой спальне, глядя на её разбросанные вещи, этот детский, беспомощный страх на лице Мэй в подвале всплывал снова. Он не складывался в картину холодной расчётливой угрозы. Он складывался в картину нелепой, чудовищной ошибки.
И это... это блять злило ещё сильнее. Потому что если это была ошибка, то всё — моя ярость, её слёзы, этот ледяной барьер в нашем доме — всё это было колоссальной, бессмысленной глупостью. А я не привык ошибаться. Особенно там, где дело касается семьи.
***
Утро началось с отвратительного привкуса меди во рту и тяжести в груди. Я проснулся рано — не от звуков, а от тишины. От того, что рядом не было её ровного дыхания, не было этого теплого веса, разлитого по моей половине кровати.
Блять. Я даже перевернулся, прижался лицом к её подушке и глубоко, почти жадно вдохнул. Её запах — шампунь, её кожа, что-то неуловимо сладкое — ударил в голову, как наркотик. От этого стало только хуже.
Эта зависимость... я не был так зависим ни от кого с тех пор, как в детстве нуждался в материнском молоке.
Это бесило и унижало.
Холодный душ, обычно отрезвляющий как удар, сегодня не сработал. Вода била по коже, а мозг продолжал крутить одну и ту же карусель: её уход в другую комнату, её ледяной взгляд, её слова о разрыве. Я вытерся, наспех повязав полотенце на бёдра, и замер, услышав тихий щелчок двери в спальню.
Она. Это могла быть только Мирелла. Я не вышел. Стоял за приоткрытой дверью ванной, слушая, как она негромко копается в шкафу — наверное, ищет вещи, ведь почти всё своё барахло она уже перетащила сюда. Мысль о том, чтобы столкнуться с ней сейчас, полуголым, на пепелище нашей ссоры, вызывала острое, непривычное чувство — неловкость. Я предпочёл отсидеться, как трус.
Спустившись на кухню, я с мрачным удовлетворением понял, что день начинается просто отлично. Семейный завтрак. В самый неподходящий день. Отец и дяди, погружённые в своё низкое, ворчащее обсуждение дел. Их жены суетились с блюдами или сидели с младшими детьми. Невио и Алессио наблюдали за какими-то дурацкими трюками Баттисты, улыбаясь. Мы с братьями давно не говорили по-человечески, только по делу. Я сел за стол, чувствуя себя чужим на этом мероприятии.
И тогда дверь открылась снова. Вошла Мирелла. На её лице мелькнуло то же самое удивление и легкая паника при виде этого цирка, что и у меня. Но она, в отличие от меня, не сбежала. Молча подошла и села рядом со мной. Не напротив. Рядом. Близко, но между нами лежала целая вселенная молчания.
Алессио бросил на нас несколько пронзительных, оценивающих взглядов, его глаза скользили от моего каменного лица к её опущенному, но ничего не сказал. Просто добавил наше напряжение в общий котёл семейной атмосферы.
И тут подлетела мама, вся в заботах, с ложкой в руке:
- Мирелла, дорогая, что будешь? Я приготовила...
Именно тогда я наконец разглядел, во что Мирелла одета. Не мешковатый свитер, не рабочая форма. Лонгслив молочного цвета. Мягкий, эластичный, облегающий. Он не скрывал, а подчеркивал плавную, округлую линию её живота. И джинсы с заниженной талией, оставлявшие эту новую, хрупкую выпуклость открытой. Она больше не пряталась.
Меня резко передернуло. Либо она сошла с ума и намеренно выставила цель на виду, либо... либо ей сегодня было всё равно. Или она хотела что-то сказать. Этим.
Краем уха я поймал её тихий ответ маме:
- Спасибо, Киара, я только чай. Потом у меня сеанс с психологом, а после, может, что-нибудь перекушу...
Психолог. Значит, не в университет. Не на работу. Она шла разгребать последствия. Последствия, которые я ей устроил.
***
Тишину за столом, нарушаемую лишь звоном посуды и бормотанием детей, прорезал спокойный, чуть хриплый голос Римо. Он оторвался от разговора с отцом и повернулся ко мне, отхлебнув кофе.
— Ну что, Массимо? Вчерашний допрос с той девушкой, — он произнёс слово «допрос» с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений в его содержании. — Продуктивным был? Она что-то дала?
Я почувствовал, как всё тело Миреллы рядом со мной замерло. Стало неподвижным и лёгким, как пушинка, готовую сорваться и улететь от малейшего дуновения. Я не видел её лица, но ощущал её взгляд, впившийся в меня боковым зрением.
Врать в таком кругу, особенно Римо, который как раз отвечал за «убеждения», было бессмысленно и глупо. Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито.
— Ничего конкретного. Только общие сведения. Никаких подтверждённых угроз. Больше на истерику была похоже.
Римо медленно кивнул, его проницательные, стальные глаза сузились. Он отставил чашку.
— Понятно. Значит, подход был не тот. Сегодня я сам с ней поговорю. Где её оставили? В каком клубе?
Вопрос повис в воздухе. Невио и Алессио перестали улыбаться Баттисте. Я чувствовал, как напряглась вся моя спина. Сжал губы.
— Её... отпустили, — произнёс я, и слова прозвучали глухо, как признание поражения.
Римо замер. Его брови медленно поползли вверх.
— Отпустили? — переспросил уже отец с ледяным спокойствием, которое было страшнее крика. — Массимо. Ты сказал, она представляла интерес. Её отпустили. Без нашего ведома. Где, мать твою, логика?
Я не хотел говорить причину. Не хотел вываливать наши с Миреллой разборки на общий стол, делать её поступок предметом обсуждения всей семьи. Но промолчать сейчас значило взять всю вину на себя и дать Римо карт-бланш на поиски Мэй, что могло закончиться куда хуже.
И тогда Мирелла заговорила. Она повернула голову и посмотрела не на меня, а прямо на Римо. Её голос был тихим, но абсолютно чётким, без тени дрожи.
— Это я её отпустила.
Все взгляды, как по команде, резко переметнулись на неё. У Римо передёрнулась мышца на скуле. Он медленно перевёл на неё свой тяжёлый, оценивающий взгляд, полный не столько злости, сколько холодного, безраздельного удивления.
— Ты? — только и смог выдавить Римо.
— Да, — Мирелла не опустила взгляд. Она сидела прямо, её рука лежала на столе рядом с нетронутой чашкой чая. — Если ситуация касается лично меня, моих друзей, то любые действия и их последствия должны сначала обговариваться со мной. А не приниматься за моей спиной.
Она сделала крошечную паузу, и в её голосе появились стальные нотки.
— И то, что вы сделали вчера... нападение на Мэй... было абсолютно бесполезно. Потому что угрозы от неё не было. Это была не она.
Последние слова прозвучали в гробовой тишине. Римо смотрел на неё так, будто видел впервые. Алессио прикрыл глаза, будто предвидя взрыв. Даже отец оторвался от своей тарелки, уставившись на невестку. Мирелла же, сказав своё, медленно перевела взгляд на свою чашку, как будто только что констатировала медицинский факт, а не бросила вызов одному из столпов семьи.
Римо не закричал. Его лицо стало красно-багровым, а голос, наоборот, понизился до опасного, змеиного шипения.
— Ты стала забывать, девочка, где находишься, — прошипел он, отчеканивая каждое слово. — Это не просто территория. Это власть. Власть семьи, в которую ты собираешься войти. Власть твоего будущего мужа, которого ты публично унижаешь.
Мирелла повернула голову и посмотрела на меня. Не с мольбой, не со страхом. Её взгляд был полон такого ледяного, бездонного презрения, что у меня похолодело внутри. И она... фыркнула. Короткий, уничижительный звук, который прозвучал громче любой тирады.
— То, что я ношу ребёнка, — произнесла она уже громко, обращаясь ко всем, — не делает меня автоматически частью вашего клана. Это делает меня матерью вашего наследника. И этого достаточно, чтобы со мной считались. Чтобы моё мнение, особенно в вопросах, которые касаются меня лично, имело вес. После всего, что я уже сделала для этой семьи.
Римо взорвался. Его кулак с силой обрушился на стол, заставив запрыгать тарелки и пролиться кофе.
— Ты смеешь!..
— Достаточно, дядя.
Я перебил его, вставая. Мой голос не гремел. Он был твёрдым, ровным, но в нём звучала такая окончательность, что даже Римо на секунду замолчал, переводя на меня взгляд, полный ярости и непонимания. Я не смотрел на него с вызовом. Я смотрел с холодной, беспристрастной решимостью.
— Давайте не портить утро всей семье. Обсудим позже.
Я не стал ждать ответа. Развернулся, нашел под столом руку Миреллы — холодную, как лёд, — и сжал её в своей так крепко, что, наверное, ей было больно. Потянул её за собой, поднимая со стула, и повёл к выходу, не глядя ни на кого. Я чувствовал на спине тяжесть их взглядов — Римо, отца, братьев. Знал, что это лишнее. Что это вызов, который мне позже припомнят, что я поставил её выше мнения старших. Но наблюдать за этим цирком, за тем, как её крошат на моих глазах, а она отвечает, с утра, с этой пустотой внутри... это было хуже.
Мы вышли на улицу, в прохладный утренний воздух. Я отпустил её руку, будто обжёгшись, и резко обернулся к ней. Гнев, который я сдерживал за столом, хлынул наружу.
— Ты вообще понимаешь, для чего мы это делаем? — мои слова вырывались сквозь стиснутые зубы. — Почему ты ведёшь себя как блять ребёнок, который раскидывает игрушки, не думая о последствиях?
Она не отступила. Её глаза сверкнули.
— О, — сказала она с ледяной язвительностью. — Теперь ты разговариваешь со мной. Не как с прислугой или с глупой куклой, которую нужно поставить на место. Поздравляю, прогресс.
У меня перехватило дыхание. Я резко выдохнул, отвернулся и отошёл на несколько шагов, упираясь руками в бёдра, пытаясь поймать воздух и вернуться в своё обычное состояние. В то состояние, где я контролирую, где я расчётлив, где эмоции — это роскошь, которую не могу себе позволить.
Но эта стена, которую я годами выстраивал, дала трещину. Из-за неё. Из-за этой упрямой девушки, которая одним своим присутствием и одной фразой за столом перевернула всё с ног на голову.
Я повернулся к ней, чувствуя, как гнев смешивается с горечью и невероятной усталостью.
— Всё это делается, чтобы ты была в безопасности, — выдавил я, и в моём голосе прозвучало отчаяние, которое сам ненавидел. — Твоя подруга, как ты её называешь, она уже подвергла тебя опасности. Отдала твои данные. Где живёшь, где учишься, чем занимаешься. Всё, что нужно, чтобы нанести удар. И это сделала не какая-то абстрактная «угроза». Это сделала Мэй Холл. Твоя подруга тебя сдала. Тебе это нравится слышать?
Мирелла смотрела на меня, её лицо было бледным, но взгляд не дрогнул.
— Откуда ты знаешь? Точно? Какие доказательства? — спросила она, и её голос был слишком спокойным. Слишком аналитичным. Как будто она слушала симптомы, а не обвинения в предательстве.
Я глубоко, с шумом вдохнул, пытаясь подавить ком в горле.
— Её же посредники её сдали, — проскрежетал я. — Когда мы начали давить, он запел. Описал внешность, место работы. Всё совпало. Это была она. Она копала под тебя, Мирелла.
Она покачала головой, не веря. Но не мне. Она не верила фактам.
— Ты знаешь, что Мэй всё это время скрывала ото всех мою беременность? — её голос стал тише, но в нём появилась странная, пронзительная нота. — Даже от самых близких. Она знала, как это опасно. И молчала. А ты говоришь, что она «сдала» меня.
— А твои другие подруги, блять, говорят другое! — сорвался я, уже почти крича. — Тея, например! Она сказала, что Мэй расспрашивала её о тебе, твоём расписании, о том, с кем ты общаешься. Дотошно, по-холодному. Ты просто не хочешь этого слушать!
На её лице промелькнуло непонимание. Она на мгновение замерла.
— Тея? — переспросила она, и в её голосе впервые появилась трещина. — Тея не может этого знать. Я с ней... мы не общаемся уже давно. Последний раз мы виделись... — она замолчала, и её глаза расширились, будто она только что собрала в голове пазл, который до этого лежал вверх ногами. — Последний раз, когда мы виделись, Тея сказала, что не верит, что я беременна. И не верит, что я буду рожать. Она... она сказала это с такой злостью.
Она подняла на меня взгляд, и теперь в нём была уже не только ярость. Была медленно прорастающая, леденящая догадка.
— Она сказала, что не верит... что я буду рожать, — повторила Мирелла, уже почти шёпотом, как будто проверяя страшную гипотезу.
Тишина, наступившая после её слов, была гуще и страшнее любой ссоры. Мои собственные аргументы, «подтверждённые» показаниями, внезапно повисли в воздухе шаткими и уязвимыми.
Если Тея лгала или искажала... Если её мотивы были не чистым желанием помочь, а чем-то другим... Значит, вся цепочка, по которой мы вышли на Мэй, могла быть с самого начала ложной. Не ошибкой. Провокацией.
Мысль ударила, как обухом по голове. Не постепенно — резко и с обжигающей ясностью.
Её внешность.
Коричневые длинные волосы. Зелёные глаза. Но ведь это... это же так просто. Линзы. Чёртовы цветные линзы. Парик. Надеть, снять — дело пяти минут. Любого блондинку или брюнетку можно было превратить в «Мэй Холл» для нужного рассказа. А место работы... его тоже могли подсказать, зная, что она работает с Миреллой, чтобы информация выглядела достовернее.
Правда. Я задумался об этом только сейчас.
Горькая, металлическая волна стыда и ярости накрыла меня с головой. Не на неё. На себя. Массимо Фальконе. «Мозг». Тот, кто должен всё просчитывать на десять ходов вперёд.
Я ошибся.
Не просто ошибся в оценке. Я позволил себя обвести вокруг пальца. Подставил свою женщину под удар её же собственных эмоций, изуродовал её дружбу, поставил под угрозу всё, что между нами строилось, из-за лживой, сфабрикованной наводки.
Но мозг, уже прошитый годами кризисного управления, отключил эмоции почти мгновенно. Стыд и злость были отброшены в дальний угол, как ненужный балласт.
Включилась холодная, безжалостная логика.
Шаг первый: безопасность Миреллы.
Шаг второй: исправление ошибки.
Я вытащил телефон, набрал номер охраны, не отрывая взгляда от Миреллы. Она стояла, всё ещё переваривая свой собственный страшный вывод, её глаза были полны смятения.
— Слушай внимательно. Вы сопровождаете мою невесту на приём к психологу. Сейчас же. Ни на секунду не отходите от неё за пределами кабинета. Никого близко не подпускать. Ясно? — Я повесил трубку, даже не дожидаясь ответа. Они услышали тон. Они поняли.
Потом я повернулся к Мирелле. Моё лицо, наверное, снова стало тем самым, «каменным» — маской, за которой кипела адская работа по пересборке реальности.
— Тебя отвезут, — сказал я коротко. — Будь с ними. Не спорь.
Я не стал ждать её возражений или вопросов. Не было времени на нежности или объяснения. Каждая секунда сейчас была на вес золота. Развернулся и быстрыми шагами направился обратно к дому. Мне нужна была тишина, холодный расчёт и мои братья. Невио с его связями и безжалостной эффективностью. Алессио с его умением выбивать правду, когда все другие методы уже не работали.
Мне нужно было найти Тею. Ту самую «подругу», чьи слова запустили этот адский маховик. И выяснить, на кого она на самом деле работала.
Дверь дома захлопнулась за мной, отсекая утренний свет. Внутри пахло кофе и затаённой злобой после утренней сцены. Но меня это уже не интересовало. Я шёл по коридору, и в голове уже строились планы, схемы, цепочки вопросов. Ошибка была признана. Теперь начиналось её исправление. И те, кто стоял за этим, очень скоро пожалеют, что вообще родились на свет.
***
Прошло больше двух недель. Начало апреля в Лас-Вегасе выдалось на удивление мягким — не обжигающий зной пустыни, но и не ночной холод. Идеально для того, чтобы не выжимать рубашку от пота за пять минут на улице. Идеально для постоянных, методичных обысков, которые мои люди проводили по всему городу.
Мы нашли её адрес в тот же день, через несколько часов после разговора с Миреллой. Дешёвая съёмная квартирка на окраине, которую она снимала с момента своего внезапного «охлаждения» к Мирелле. Я отправил туда людей — не шумных громил, а тех, кто умеет работать тихо.
Но квартира была пуста.
Не просто пуста — выметена.
Ни одежды, ни косметики, ни намёка на то, что кто-то жил здесь в последние дни.
На работе в больнице её тоже не было.
Директор, тогда нервно ёрзая, сообщил, что Тея не вышла на смену три дня назад и не отвечает на звонки. Она растворилась. Как будто почувствовала, что сеть, которую она сплела, начала шевелиться в руках охотника.
Тогда, Мирелла, узнав об этом, побледнела ещё сильнее.
Её первой мыслью было — предупредить Нору, их общую подругу.
- Она может быть следующей, или она что-то знает! — почти умоляла она, хватая телефон.
Я выхватил устройство у неё из рук прежде, чем она успела разблокировать экран.
- Нет, — мой голос звучал как удар хлыста. — Никаких звонков. Никаких предупреждений.
Она смотрела на меня с непониманием и ужасом.
- Но Нора...
- Нора либо ничего не знает и будет лишь паниковать, разнося эту панику дальше, — перебил я, глядя ей прямо в глаза, — либо она в курсе. И тогда твой звонок станет для неё сигналом бежать. Или для тех, кто за ней стоит. Мы потеряем нить. Ты хочешь помочь? Сиди тихо. Ни с кем из своего старого круга не контактируй. Ни слова.
Я видел, как она проглотила протест, как её пальцы сжались в кулаки. Но она кивнула. Не потому что согласилась, а потому что поняла бесполезность спора и реальность угрозы. Её мир — мир больниц, лекций, подруг — окончательно и бесповоротно рухнул, сменившись другим, где исчезновения были частью ландшафта, а доверие — роскошью, которую нельзя было себе позволить.
Эти две недели я провёл в состоянии перманентной, сфокусированной ярости. Каждый день приносил новые «нет» от моих людей. Никаких следов. Никаких транзакций на её имя. Никаких выездов через официальные КПП. Она либо была очень хорошо подготовлена, либо её уже... ликвидировали те, кто её использовал, чтобы замести следы.
Мы с братьями работали почти круглосуточно. Невио давил на свои контакты в среде мелкой сошки и информаторов. Алессио вёл параллельный допрос тех самых «посредников», что сдали «Мэй». Под более жёстким прессингом их истории начали трещать по швам, появлялись нестыковки. Кто-то действительно описал «женщину с коричневыми волосами и зелёными глазами», но не мог вспомнить ни черт лица, ни роста. Другие путались в деталях.
Становилось ясно — нас водили за нос.
Но кто? И, главное, зачем?
Чтобы поссорить меня с Миреллой?
Чтобы отвлечь внимание?
Чтобы выманить её на открытое место, пока я был занят охотой на призраков?
В один из тех бесконечных дней, когда тишина в доме стала гуще стен, я не выдержал. Рациональность, планы, холодный расчёт — всё это разбилось о простую, физическую потребность. Я зашёл в её комнату не как хозяин, проверяющий владения, а как вор, боящийся скрипа половиц.
Мирелла спала. В той самой милой, дурацкой пижаме с какими-то смешными зверями, которую я когда-то презрительно называл «детской». Одна её нога, высунувшись из-под одеяла, была закинута на вторую подушку, которую она обнимала.
Мирелла мягко сопела, губы были слегка приоткрыты, и в уголке рта играла та самая, едва заметная, беззаботная улыбка спящего.
И её живот. Наш ребёнок. Округлый, хрупкий холмик под тонкой тканью задраной футболки. Он поднимался и опускался в такт её дыханию.
Я стоял в дверях, и чувствовал себя не Массимо Фальконе, наследником, «мозгом».
Я чувствовал себя беспомощным. Полным, унизительным ничтожеством. Вся моя сила, вся моя власть оказалась бесполезной перед тем, чтобы просто... дотронуться.
Чтобы присесть на край этой узкой кровати, положить руку на этот тёплый живот, почувствовать под ладонью её кожу и тихое биение жизни внутри.
Чтобы обнять её, притянуть к себе, вдохнуть запах её волос и уснуть, наконец, тем сном, что возможен только когда она рядом.
Но я не мог. Поставил под угрозу не только её покой, но и её веру в меня. Я действовал как член семьи Каморры, а не как её мужчина. И теперь расплачивался. Расплачивался этой невыносимой дистанцией в два шага, которая ощущалась как пропасть.
Я стоял, пока ноги не начали неметь, глядя, как на её ресницах танцует свет уличного фонаря. Потом, тише, чем тень, развернулся и вышел, прикрыв дверь так, чтобы не было слышно даже щелчка.
Вернулся в нашу пустую, огромную спальню, где королём был только холод, и сел на край кровати, уткнувшись лицом в ладони. Запах её подушки из другой комнаты всё ещё стоял в памяти, горький и недосягаемый.
Расплата, как я теперь понимал, была не в выговорах от Римо и не в возможной мести врагов.
Расплата была вот в этом.
В тихом аду невозможности прикоснуться к тому, что принадлежало тебе по праву сердца, но было утрачено по вине собственной глупости.
***
Вечер в казино проходил своим размеренным, отлаженным ритмом. Я сидел в полумраке ложи на втором этаже, откуда был виден весь игровой зал, и наблюдал, как мои люди доводят всё до блеска. Стеллажи с бутылками сверкали, крапленые столы были безупречны, крупье в безукоризненных смокингах отрабатывали последние жесты перед открытием.
Даже семейный ад, даже ледяная стена дома — всё это отступало перед железной необходимостью работы. Здесь я был не растерянный жених, а босс. И это была единственная опора.
Мой взгляд, скользя по залу, наткнулся на группу у барной стойки. Три молодых бармена, похожие на провинившихся школьников, и перед ними — Бенита.
Та самая, из-за которой Алессио, судя по сплетням, стал частым гостем в моём же казино.
Я просматривал её досье — чисто. Работала хорошо, без нареканий.
Ещё раз взглянув на нее, я уже видел не обычно спокойное, уверенное лицо, а искажённое тревогой. Она нервно говорила по телефону, свободной рукой теребя край форменного жилета, зубы впивались в нижнюю губу. Потом её взгляд метнулся по залу, нашёл меня в ложе, и в её глазах мелькнуло что-то — решимость, смешанная со страхом.
Бенита отдала последние распоряжения парням и быстрыми шагами направилась ко мне, ловко лавируя между столами. Подойдя, она слегка помялась, её пальцы сплетались в беспокойный узел.
— Мистер Фальконе, простите за беспокойство, — её голос звучал чуть выше обычного. — Я знаю, что не должна обращаться напрямую, но... заместителя сегодня нет. Можно мне отпроситься? У меня... кое-что с семьёй случилось. Я готова отработать потом, в любой день, даже в выходной.
Я медленно покачал головой, не отрывая от неё оценивающего взгляда. Её тревога была подлинной, но правила есть правила.
— Если нет заместителя, и если администратор тоже уйдёт, вечер пойдёт под откос, — сказал я ровно. — Ты это понимаешь.
Она резко кивнула, прикусив губу уже до побеления кожи.
— Я могу за полчаса проинструктировать свою сменщицу. Расписать всё по пунктам, что проверять, к кому обращаться. Она справится, я её сама готовила.
Её настойчивость была не дерзостью, а отчаянием. Я присмотрелся внимательнее.
— С семьёй что-то серьёзное?
Она проглотила ком в горле, и её глаза стали влажными.
— Мой брат... его забрала скорая. Авария. Он в реанимации. Мне нужно быть там.
В её голосе задрожала та самая нота животного страха за близкого, которую я слишком хорошо узнал за последние недели. Она смотрела на меня, и в её взгляде была мольба, лишённая всякого расчёта.
Я на секунду перевёл взгляд на зал — на безупречный порядок, на своих людей, на эту отлаженную машину, которой я управлял. Потом взглянул на её бледное, искажённое страхом лицо. Брат. Реанимация.
Махнул рукой коротким жестом.
— Иди. Обучи свою сменщицу. Потом разберёшься с заместителем, когда и как отработаешь.
Облегчение, промелькнувшее на её лице, было таким ярким и искренним, что на мгновение стало почти неловко. Она чуть не поклонилась.
— Спасибо вам, мистер Фальконе. Огромное спасибо.
Она развернулась и почти побежала обратно к бару, уже доставая блокнот, чтобы набросать инструкции. Я смотрел ей вслед, и в голове, совершенно внезапно и не к месту, возникла мысль:
«Алессио, чёрт бы его побрал, оказался прав, выделив её из толпы. У неё есть стержень».
А потом эта мысль сменилась другой, более тёмной:
«И как же хреново, когда у тебя в реанимации брат, и ты вынужден выпрашивать разрешение у босса, чтобы его навестить».
Я откинулся на спинку кресла, чувствуя странный привкус горечи. Даже здесь, в своём месте, я раздавал разрешения на человеческие чувства. И почему-то эта маленькая уступка Бените показалась мне сейчас единственным по-настоящему правильным решением за весь этот долгий, проклятый день.
Гудки телефона прозвучали несколько раз, прежде чем Алессио наконец взял трубку. Его голос был сдавленным, запыхавшимся, а на фоне слышались громкие стоны и скрип кровати.
— Массимо, — он выдавил, и в его тоне сквозило раздражение от прерванного процесса. — Не самое лучшее время.
Меня это не волновало ни капли. Если он выбрал тратить время на секс, пока я разгребаю последствия наших общих проблем, то пусть хотя бы делает это с пользой для семьи.
— У твоей Бениты проблемы, — отрезал я без предисловий. — Уезжает с работы. Брат попал в реанимацию после аварии.
На том конце провода наступила тишина, нарушаемая только чьим-то недовольным шёпотом, который Алессио, судя по всему, тут же заставил замолчать резким жестом. Потом я услышал его тяжёлый, осмысленный выдох. Не сочувствие — мгновенная переоценка ситуации.
— Понял, — его голос стал резким, деловым. Все следы секундной слабости исчезли. — Спасибо.
Раздались звуки спешного движения, шуршание ткани, приглушённое ворчание. Он уже не здесь, мыслями он уже там, в больнице, или строит планы, как туда попасть. Он отключился, даже не попрощавшись.
Я опустил телефон, глядя на зал, где Бенита уже суетливо объясняла что-то широкоглазой девушке, показывая на папку с бумагами. Ну что ж. И вот ещё одно хорошее дело за этот день. Пусть и мелкое. Пусть и сделанное не из чистого альтруизма, а из холодного расчёта, что лояльность таких сотрудников, как Бенита, и таких братьев, как Алессио, в конечном счёте важнее безупречного графика работы на одну смену.
В мире, где всё рушилось, где я потерял доверие девушки, которую люблю, такие маленькие, правильные шаги были хоть каким-то якорем. Хоть какой-то иллюзией, что я всё ещё что-то контролирую и что-то могу исправить.
Даже если это всего лишь позволить испуганной девушке поехать к умирающему брату и сообщить об этом брату, который, возможно, в неё втрескался. В этом был свой, извращённый порядок. И сегодня этого было достаточно.