Глава 43.
Лилиан.
Время не текло - оно ползло, вязкое и тягучее, каждая минута разбухала до размеров часа. Кажется, эта поездка длится целую вечность, застывшую в пространстве. Но вот машина резко останавливается, и в оглушающей, непривычной тишине, наступившей после рева мотора, я мгновенно теряю ориентацию. Хлопок дверцы, тяжелые шаги - каждый звук отдается в теле ледяной волной, пробирающей до костей. Я почти задыхаюсь в ожидании. Крышка багажника медленно, беззвучно поднимается, и первое, что я вижу - его огромную, внушительную фигуру, загораживающую тусклый лунный свет. А потом… деревья. Бесконечные, мрачные ряды деревьев, темные силуэты на фоне ночного неба. О, Боже правый...
Он привез меня в лес.
- А вот и моя девочка, - голос Эймона глубоко проникает в мою кожу, заполняя сознание. Его пальцы, напоминающие скорее отточенные хирургические инструменты, чем часть человеческого тела, методично освобождают мое лицо от прилипших волос. - Моя прекрасная, непослушная, дерзкая кукла… - Ноготь скользит по кромке скотча, болезненно впившегося в губы. - Ты любишь лесной воздух, не так ли? Давай устроим небольшую… прогулку. Ты ведь не откажешься? - Его глаза широко округляются. - О, прости. Я забыл. У тебя ведь нет права голоса.
Резкий рывок. Мир вспыхивает ослепительно белым огнем, когда клейкая лента безжалостно отрывается вместе с кусочками кожи. Губы мгновенно наполняются теплой, соленой жидкостью.
- Ой-ой, - он качает головой, разглядывая кровавый скотч на пальцах с видом ученого, наблюдающего любопытный, интригующий эксперимент. - Кажется, я перестарался. - В его голосе - приторное, фальшивое сочувствие, приправленное едва скрываемым злорадным восторгом. - Но разве это важно? Ты примешь абсолютно все, что я решу дать. Боль. Страх. Даже капли жалости, если я сочту нужным их пролить. - Я вижу, как он улыбается под маской, но эта улыбка не дотрагивается до его мертвых глаз. - Ведь у тебя… нет… выбора.
Я прикусываю распухшую губу, и новый привкус меди заполняет рот. Слюна, смешанная с кровью, густеет на языке, превращаясь в тошнотворную, вязкую пасту.
- Вы… вытащи меня, - хриплю я, и звук собственного голоса кажется чужим, пришедшим из другого измерения.
Его реакция неожиданна и резка - плечи вздрагивают, а в глазах мелькает что-то живое, почти безумное.
- С превеликим… удовольствием, - он произносит это словно ругательство, хватает меня за талию и безжалостно выдергивает из багажника, как мешок с мусором.
Колени болезненно ударяются о землю, острые камни впиваются в кожу, но эта боль - ничто по сравнению с ледяным ветром, который сразу же обвивает тело, проникая под тонкую, ничтожную ткань пижамы. Я дрожу, как осиновый лист, чувствуя, как каждая порция воздуха обжигает легкие, лишая возможности дышать.
- Мог бы хотя бы обувь дать, - яростно шиплю я, впиваясь в него испепеляющим, ненавидящим взглядом.
Эймон застывает передо мной, его силуэт полностью поглощает лунный свет, отбрасывая длинную тень, которая накрывает меня с головой.
- Обувь? - переспрашивает он с театральным, наигранным недоумением. - Милая, ты просишь кроссовки, когда я подарил тебе целый лес для прогулки? - Его рука резко взмывает вверх, и я съеживаюсь, ожидая удара, но он лишь вытаскивает нож из разгрузочного кармана. - Я дал тебе намного больше, чем ты заслуживаешь. Но ты, как всегда, этого не ценишь.
Щелчок раскрывающегося ножа рассекает тишину. Я инстинктивно отклоняюсь назад, но сталь лишь скользит по пластиковым стяжкам, освобождая запястья. «Свобода» - лживое слово, когда вокруг - лишь другая версия тюрьмы.
- Детские игры закончены, Лилиан, - его голос теперь звучит иначе - холодно, почти механически, безжизненно. Он поворачивается к машине, и мое сердце останавливается, когда он открывает заднюю дверцу, и в его руках появляется автомат - черный, блестящий, абсолютно смертоносный. - До рассвета ты можешь делать что угодно: бежать, прятаться, даже попытаться убить меня. - Он щелкает затвором, и звук зловещим эхом разносится по лесу. - Но когда солнце коснется горизонта… охота закончится.
Мир расплывается перед глазами. Где-то вдали кричит сова, будто предупреждая об опасности.
- Ты… будешь охотиться на меня? - слова вылетают шепотом, и я сама не узнаю свой голос.
Эймон опускается на корточки, его лицо теперь на одном уровне с моим. В глазах - странная смесь ярости и чего-то, что похоже на глубокое отчаяние.
- Ненавижу рыбалку, - говорит он неожиданно, и это звучит так абсурдно, что хочется засмеяться. - Но охота… о, это совсем другое. Чувство, когда ты преследуешь добычу, когда она выдыхается, когда понимает, что обречена… - его пальцы сжимают мой подбородок, - это прекрасно. Но сегодня… - он замолкает, его дыхание становится неровным, - сегодня я хочу, чтобы ты выиграла. Продержись до рассвета, и я исчезну из твоей жизни навсегда. Это… обещание.
Я смотрю в его глаза, пытаясь найти обман, но вижу лишь боль, чистую, неприкрытую, которая пугает больше, чем любая угроза.
- Ты не сможешь просто уйти, - шепчу я. - Твоя одержимость…
Автомат с грохотом падает на землю, сотрясая воздух. Его ладони, горячие и влажные, прижимаются к моим щекам.
- Не думай об этом, - шепчет он, и его голос, как натянутая струна, вибрирует во мне. - Просто беги. Беги так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть.
Он резко поднимает меня на ноги, его пальцы болезненно впиваются в мои руки, оставляя синяки.
- Эймон, я не смогу… - голос предательски дрожит, выдавая мой страх.
- Знаю, - отвечает он, и в этом слове - вся невыносимая горечь мира. Затем резко разворачивает меня лицом к лесу - темному, бескрайнему, полному мрачной неизвестности. - Но попробуй. Ради меня. Ради нас. Ради всего, что было.
Его толчок отправляет меня вперед, прямо в объятия ночи. Последнее, что я слышу перед тем, как ноги сами несут меня в чащу:
- Беги, если хочешь жить.
И в этих словах - не угроза, а отчаянная мольба.
Самая страшная мольба, которую я когда-либо слышала, пронзившая до глубины души.
Я бегу.
Сначала - неуверенно, почти нелепо, словно новорожденный олененок, впервые вставший на дрожащие ноги. Ноги, привыкшие к мягкому ковру и теплым кроссовкам, теперь ступают по ледяной земле, усеянной острыми камнями, хрустящими ветками, чем-то склизким и мертвым, во что я даже не хочу вглядываться. Каждый шаг - будто наступаю на битое стекло. Но боль - ничто по сравнению с тем, что творится у меня в голове.
Он действительно собирается охотиться на меня.
Перед глазами плывет. Слезы, холод, адреналин - все смешалось в мутную пелену. Губы дрожат, зубы стучат, и я вдруг понимаю, что это не только от холода. Это страх. Глухой, животный, сковывающий. Парализующий.
Он знает, что у меня нет шансов. Он знает, что я не смогу убежать. Так зачем эта игра? Зачем заставлять меня бежать, если конец предрешен? Я замедляюсь. Сердце бешено колотится, но не от бега - от глубокого, всепоглощающего бессилия.
Хочет убить? Пусть убьет. К черту.
Я устала. Устала бояться, устала бороться, устала надеяться. Останавливаюсь, прислоняюсь к дереву, ладонь впивается в шершавую кору. Дышу. Тяжело, рвано, будто легкие наполнены водой.
И вдруг - оглушительный выстрел.
Грохот разрывает ночь, разносится эхом между деревьев. Я вскрикиваю, инстинктивно пригибаюсь, чувствуя, как что-то жгучее проносится в дюймах от виска.
Он стрелял в меня... На самом деле стрелял.
- Я сказал тебе бежать! - его голос гремит, но в нем нет ярости. Только холодная, расчетливая насмешка.
И вот теперь я действительно бегу. Бегу так, будто за мной гонится сама смерть. Ноги, израненные в кровь о камни, больше не чувствуют боли. Легкие горят, но я не останавливаюсь. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу, но я даже не моргаю. Я должна бежать. Потому что где-то там, в этой черной, бездонной чаще, он идет за мной. Не спеша. Наслаждаясь. Я слышу его шаги - нет, не слышу, чувствую. Они отдаются в моих собственных ударах сердца, в каждом прерывистом вдохе.
Он не бежит. Он идет. Потому что знает - я уже проиграла. Но все равно бегу. Бегу, пока ночь не поглотит меня целиком.
Я мчусь сквозь чащу, ноги подкашиваются на скользкой от влаги земле, но первобытный страх гонит меня вперед. Где мы? В каком из этих бесконечных лесов Бойсе он решил устроить свою садистскую игру? Я знаю только один лес - тот, что за домом, маленький, безопасный, где самое страшное - это белка, уронившая шишку на голову. Но здесь... Здесь все иначе. Здесь царит мрак.
Воздух густой от запаха хвои и гниющей листвы. Где-то вдали слышен треск веток - слишком громкий для мелкого зверя. Лоси? Кабаны? А может, что-то похуже? Нечто смертоносное? Мысли путаются, но их резко обрывает выстрел.
Я вскрикиваю, когда пуля впивается в дерево в нескольких дюймах от моего лица. Кора разлетается осколками, одна царапает щеку. Инстинктивно бросаюсь в сторону, но нога скользит на чем-то мягком, податливом. Хруст. Тонкий, противный, как будто под стопой лопается гнилой плод. В нос бьет запах - сладковатый, гнилостный, настолько отвратительный, что меня тут же пронзает тошнота. Я падаю назад, спина с глухим ударом врезается в землю, затылок ударяется о выступающий корень.
На секунду мир гаснет во тьме.
Перед глазами вспыхивают ослепительно белые искры, в ушах звенит. Боль растекается по затылку горячей, пульсирующей волной, но я даже не успеваю застонать - потому что понимаю, на что наступила.
Мертвое животное. Маленькое, уже разлагающееся.
Желудок сжимается в мучительном спазме, горло сдавливает тошнота. Я отползаю, судорожно вытирая ногу о траву, но ощущение липкой гнили не исчезает, въедаясь в сознание.
Не смотреть. Не думать. Бежать. Любой ценой.
С третьей попытки мне удается подняться. Голова кружится, но я стискиваю зубы и делаю шаг. Потом еще один. Что-то теплое стекает по шее. Кровь. Я вытираю ее и бегу дальше, вглубь леса, где деревья стоят плотнее, где тень гуще. Где, может быть, есть хоть какой-то шанс спрятаться.
Слезы жгут глаза, но я изо всех сил сжимаю веки, удерживая их, словно это последняя преграда. Каждая капля кажется драгоценной влагой, которую нельзя пролить, каждая дрожь в теле - предательская слабость, которой нельзя поддаться. Я не смею позволить себе ни слез, ни страха, ни даже мимолетной мысли о том, что было до. Но память - эта коварная искусительница - безжалостно вторгается в сознание. И вот уже передо мной его улыбка - не эта звериная гримаса, искаженная безумием, а та, что когда-то казалась единственным спасением. Его глаза, в которых я тонула, как в ласковом, теплом море. Его голос, шепчущий когда-то нежно: «Ты моя».
Как?
В какой момент я превратилась в его проклятие? Как наша любовь стала этой безумной охотой, жестокой игрой, где ставкой является моя жизнь?
Спотыкаясь о коварные корни, цепляясь за тонкую, хрупкую ветку, я чувствую, как дерево содрогается под моими пальцами, словно тоже боится этой жуткой ночи. Прижимаюсь к шершавой коре, пытаясь слиться с непроглядной тенью, стать частью этого леса, невидимой, неслышной.
Но мысли… Их не заглушить. Они назойливо жужжат, как осы, жаля воспоминаниями, отравляя каждый миг.
«Доживи до рассвета - и будешь свободна», - какая горькая, абсурдная ложь. Он никогда не отпустит меня. Не потому, что не сможет. А потому, что никогда не захочет. Даже если пуля пробьет мое сердце, даже если алая кровь навсегда окрасит землю - он не освободится. Он любит меня. По-своему. Так, как умеют любить лишь те, чья душа давным-давно безвозвратно расколота, разбита вдребезги. Как отчаянно цепляются за последний, спасительный якорь перед тем, как окончательно пойти ко дну. И если я умру… он не обретет покой. Он сломается. И, возможно, именно этого я и хочу.
Запах сырой земли и хвои проникает в легкие, пытаясь успокоить, вернуть меня к реальности. Но реальность - это он, идущий за мной, с оружием в руке и безумием в глазах. Я вижу отблеск луны на стволе дерева, чувствую холодный пот на спине...
Дважды.
Он стрелял в меня дважды. И дважды - в пустоту. Черт бы побрал этого Эймона, человека, чей промах кажется немыслимым. Если бы он жаждал моей смерти, я бы уже истекала кровью, распростертая на этой земле. Но игра еще не окончена, хотя мы оба понимаем, кто сегодня выйдет победителем, а кто навсегда станет пленником этого дикого леса.
Деревья перед глазами плывут, сливаясь в зеленое месиво. Затылок ноет тупой, горячей болью, но кровь, кажется, уже свернулась - маленькая победа в этом бесконечном кошмаре. Сколько я уже бегу? Десять минут? Час? Время потеряло смысл, превратилось в череду панических вдохов, спотыканий, падений. Тело умоляет остановиться, свернуться калачиком под каким-нибудь корявым деревом и просто... перестать существовать.
И тут - оглушительный выстрел.
Громовой удар, от которого сжимаются легкие. Из горла вырывается что-то среднее между стоном и мычанием, ноги сами по себе замирают, будто врастая в землю. Пуля пролетает так близко от бедра, что я чувствую, как шелк шорт трепещет от ее дыхания, будто коснулся невидимый палец.
Медленно, слишком медленно опускаю взгляд.
На ткани - дырочка. Маленькая, аккуратная, с обгоревшими краями. И чуть ниже - тонкая красная полоска. Царапина. Пуля лишь слегка задела кожу, но этого хватило, чтобы выступила кровь. Капля скатывается по бедру, оставляя за собой липкий след. Боль слабая, как от жала пчелы...
Он промахнулся?
Или... Нет. Он не промахивается.
Кричу, инстинктивно прикрывая голову руками.
Четвертый выстрел. Пятый.
Каждая пуля ложится все ближе - вот вздымается земля у самых пальцев ног, вот щепки от дерева вонзаются в голую щиколотку. Он не стреляет, чтобы убить. Он стреляет, чтобы напугать. Чтобы я бежала. Чтобы игра продолжалась.
Тело само по себе бросается вперед, ноги подкашиваются, но я встаю, спотыкаюсь, снова бегу. Бегу до тех пор, пока в мышцах не остается ни капли сил, пока легкие не горят огнем, а сердце не готово разорваться от напряжения. Остановиться - значит сдаться, но разве у меня есть выбор? Бежать до потери сознания? До тех пор, пока тело не откажется слушаться, пока тьма не поглотит сознание? Ноги онемели от бесконечных ударов о холодную землю, мышцы сводит судорогами, а все тело пылает так, будто я сейчас вспыхну, как факел, и рассыплюсь пеплом по этому проклятому лесу. С каждым шагом звуки вокруг приглушаются, уши заложило от собственного дыхания, словно кто-то взорвал гранату прямо у меня над головой, оставив только оглушающий звон.
И вдруг, словно в насмешку, мой желудок издает жалобное урчание.
Еда.
О Боже, сейчас я бы отдала что угодно за кусок хлеба. Нет, не хлеба - за три сочных, прожаренных до корочки куска стейка, с кровью, солью и дымящимся жиром…
Мысли резко прерываются, когда я едва не врезаюсь в очередное дерево. Ветка, словно кнут, со свистом рассекает воздух и больно хлещет по лицу. Я взвизгиваю, инстинктивно прикрываю рот ладонью и в ужасе опускаюсь на корточки, затаив дыхание.
Тишина.
Ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и громкого шума крови в висках.
Присела - хорошо. Но подняться… Ноги дрожат, колени подкашиваются, будто я разучилась ходить, потеряла контроль над телом. С трудом выпрямляюсь, делаю шаг, второй - и спотыкаюсь.
Твою мать…
Я падаю вперед, лицом в холодную грязь и прелые листья. Удар о землю отдается тупой болью в ребрах, но это ничто по сравнению с тем, что я слышу сквозь шум крови в ушах.
Голос.
- Лилиан...
Замираю. Сердце замирает вместе со мной, пропуская удар. Медленно, будто против собственной воли, поворачиваю голову в сторону звука.
Эймон? Нет... Этот голос слишком слабый, слишком... человечный. Мой дорогой психопат никогда не звал бы меня так - без той театральной интонации, без этого сладострастного хрипа, с которым он обычно произносит мое имя.
Тогда кто?
В голову лезет абсурдная мысль: может, я окончательно сошла с ума? Начала слышать голоса деревьев? Или, как та сказочная принцесса... как ее... Белоснежка, кажется, понимала зверей...
- Лилиан!
На этот раз - громче. Четче. Будто кто-то выкрикивает мое имя сквозь зубы, сквозь боль, сквозь страх. Я поднимаюсь на локти. Липкая грязь тянется за моими руками, как будто лес не хочет отпускать свою добычу.
- Кто?.. - мой голос звучит хрипло, чужим, избитым горлом.
Крик повторяется, и я понимаю, что время валяться в грязи закончилось. С кряхтением поднимаюсь на ноги, игнорируя острую боль в ушибленном колене, которая простреливает до самого бедра при каждом движении. Шаг за шагом, прихрамывая, я иду на звук собственного имени, продираясь сквозь чащу, где каждый лист, каждая ветка цепляется за меня, будто пытается удержать. Воздух густой от запаха сырой земли и прелых листьев, он липнет к коже, заполняет легкие, делает каждый вдох тяжелым и мучительным. Шаги сопровождаются предательским шуршанием - то листья шепчут под ногами, то сухая ветка хрустит, словно специально выдает мое местоположение. Тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, но я продолжаю идти, осторожно обходя массивные стволы деревьев, которые в полумраке выглядят как молчаливые стражи этого проклятого места.
Голос звучит все ближе, и на мгновение меня охватывает новый, леденящий страх - вдруг это еще одна ловушка Эймона? Но я быстро отбрасываю эту мысль, потому что понимаю - неважно, ловушка это или нет, этот человек явно в беде, раз зовет на помощь в таком месте. И он знает мое имя...
Я выхожу на небольшую поляну, где лунный свет пробивается сквозь кроны деревьев, и застываю, как вкопанная. Кровь в жилах превращается в лед, сердце останавливается, а потом начинает неистово колотиться.
- Какого хрена... - вырывается у меня хриплый шепот, глаза щурятся, пытаясь разглядеть детали в полумраке. - Джастин? Это ты?
Он сидит, прислонившись к дереву, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, облегчение и что-то еще - что-то дикое, первобытное, что заставляет мелкие волоски на моих руках встать дыбом. Его всегда аккуратно уложенные волосы теперь растрепаны и слиплись от пота, белая футболка испачкана чем-то темным и липким, серые шорты порваны в нескольких местах, обнажая царапины и синяки на бледной коже.
- Лилиан... - выдыхает он, и в этом одном слове столько облегчения, что у меня непроизвольно сжимается горло. - Ты нашла меня... нашла...
Суставы скрипят, как несмазанные петли, когда я подбегаю к нему и опускаюсь на колени. Я прикусываю губу, ощущая, как свежая волна боли разливается по телу, пальцы впиваются в собственные бедра, ногти оставляют на грязной коже полумесяцы, но эта боль - ничто по сравнению с тем, что я вижу перед собой.
Его глаза бегают по моему лицу с неистовым, почти безумным любопытством, будто пытаясь удостовериться, что я реальна, что это не галлюцинация, вызванная болью и кровопотерей.
- Лилиан, - шепчет он, едва шевеля губами, - я верю... тебе.
- Да, спасибо, - тут же отвечаю я, и в голосе моем слышится горькая ирония, потому что понимаю - теперь, когда мы оба оказались в этой ловушке, его вера мне уже не поможет.
Вблизи я замечаю детали, которые не разглядела сразу: его кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, губы потрескались до крови, а под глазами залегли глубокие, почти черные тени, будто он медленно превращается в живого мертвеца, теряя последние силы.
- Где ты ранен? - спрашиваю я, скользя по нему взглядом, пытаясь разглядеть повреждения сквозь грязь.
Он не успевает ответить. Мой взгляд сам находит его руки, бессильно раскинутые по сторонам, и с губ срывается сиплый, прерывистый вздох, будто кто-то ударил меня в живот.
- Помоги мне... - хрипит Джастин, пытаясь поднять руки.
Я вижу, с каким нечеловеческим усилием ему приходится бороться с собственной слабостью, как дрожат его пальцы, когда он все же вытягивает руки передо мной. В его глазах - чистая, неразбавленная мольба.
- Останови... - просит он, и голос его ломается, на лбу собираются складки, покрытые липкой испариной, - останови кровь.
Его запястья... Они перерезаны. Глубоко, почти до кости, аккуратными надрезами, которые могли сделать только спокойной, уверенной рукой. Кровь сочится медленно, но непрерывно, стекая по пальцам и капая на землю, где уже образовалась небольшая, темная лужица. И самое страшное - я понимаю, что эти порезы сделаны не для того, чтобы убить. Они сделаны для того, чтобы он истекал кровью медленно. Чтобы он страдал.
- Как ты здесь оказался? - спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.
Джастин с усилием облизывает губы, оставляя на них кровавые следы. Его лицо искажается гримасой гнева, руки судорожно дергаются, но падают обратно на землю, бессильные.
- Огромный ублюдок в тактическом костюме вломился ко мне домой, - он выплевывает слова сквозь стиснутые зубы, и каждый звук дается ему через боль, - вырубил, затащил в этот адский лес, привязал к дереву и... - его взгляд скользит по собственным запястьям, где зияют разрезы, - оставил истекать кровью, как скотину на бойне. - Голос его превращается в хриплый шепот, полный отвращения. - Сказал... что перевяжет меня... если я буду звать тебя.
Я закрываю глаза, чувствуя, как волна ледяного ужаса накрывает с головой. Так вот чем занимался Эймон, пока я наивно думала, что ужинаю в безопасности. Этот психопат расставлял ловушки, готовил сюрпризы, превращая нашу игру в изощренный спектакль.
- Я уже думал, что ты не придешь, - продолжает Джастин, и в его голосе проскальзывает что-то, от чего по спине бегут ледяные мурашки, - но потом услышал выстрелы и... - он резко обрывает, глаза сужаются, - это в тебя стреляли, да?
- Да, - отвечаю автоматически, но мысли уже лихорадочно ищут выход.
Веревки толщиной в палец обвивают его тело, словно живые змеи. Каждый узел - произведение искусства, затянутое с расчетливой жестокостью. Я ползу за дерево, игнорируя боль в коленях, но то, что вижу, заставляет сердце упасть в пятки.
- Нет, - выдыхаю, возвращаясь к нему. - Это не развязать. Нужно что-то острое...
Взгляд скользит по земле, выискивая хоть что-то полезное. Камень - слишком тупой. Ветка - слишком хрупкая.
Джастин внезапно издает короткий, сухой смешок, больше похожий на предсмертный хрип.
- Неужели в этом мире не нашлось психа поменьше?
Я не понимаю.
- О чем ты?
Его губы сжимаются в белую ниточку, прежде чем он выдает:
- Да он же... - глаза закатываются к небу, - отбитый на голову маньяк! Как ты вообще могла... - пауза, полная немого обвинения, - спать с этим?
Мир на секунду застывает.
Серьезно? Он привязан к дереву, истекает кровью, а его волнует моя интимная жизнь?
Я открываю рот, но в этот момент мир взрывается, рассыпается на осколки. Оглушительный грохот выстрела обрушивается на меня, как удар кувалды по черепу. Звук не просто оглушает - он разрывает саму реальность, оставляя после себя пронзительный звон в ушах и странную, воющую тишину.
В замедленной съемке кошмара я вижу, как голова Джастина - его надменные глаза, вечно поджатые в презрительной усмешке губы - в одно мгновение превращается в кровавое, отвратительное месиво. Кость трескается, как скорлупа, мозг выплескивается наружу вязкой, пульсирующей волной, смешиваясь с осколками черепа. Кровь бьет фонтаном, хлещет, разбрызгиваясь по коре дерева за его спиной - алые брызги, густые, как акварель, стекают по древесине, образуя жуткие, устрашающие узоры.
Не кричать. Не кричать. Не кричать.
Крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный спазм. Капли падают на меня. Теплые. Липкие. Одни - просто кровь. Другие - что-то еще, что-то белесое, вязкое, то, что не должно быть снаружи, то, что должно оставаться внутри.
Я пячусь, спина с глухим ударом врезается в дерево, но я даже не чувствую боли - только это.
Это на моем лице.
Это в моих волосах.
Это на моих руках, под ногтями, в складках пижамы, пропитывая ткань, проникая под кожу.
Я содрогаюсь, как будто меня окунули в кипяток, и бессмысленно тру лицо руками - но от этого только хуже, теперь кровь размазана по щекам, по губам, она везде, и я чувствую ее вкус, ее запах, этот удушливый, металлический смрад, который заполняет легкие, проникает в мозг, въедается в самое нутро.
Воздух рвется в легкие обжигающими глотками, а взгляд прикован к дергающемуся телу Джастина. Кровь расползается по ткани футболки, превращая ее в зловещую черную кляксу. Тело кричит об отступлении, но ноги, словно прибитые, упираются в землю, а спина впечатана в кору дерева. Я рушусь на колени, и судорога рвоты выворачивает меня наизнанку, но из горла вырывается лишь желчь - едкая, горькая.
Джастин мертв…
Вторая волна спазма скручивает меня, точно те веревки, что обвили его безжизненное тело. Желчь, смешанная со слюной, стекает на землю. Пытаюсь вдохнуть, но этот запах… запах крови… Нет, лучше не дышать. Господи, я видела… видела, как его голова… Нет, лучше не вспоминать. Вокруг тишина. Лишь капли, срывающиеся с листьев, да где-то во тьме - щелчок перезаряжаемого затвора.
Медленно выпрямляюсь, откидывая голову на шершавую кору. Взгляд намертво приклеен к телу Джастина. Шаги. Они приближаются неспешно, с мерзкой театральностью, каждый хруст ветки под тяжелыми ботинками отдается в висках. Но я не могу пошевелиться. Не могу убежать. Все, что остается - сидеть и смотреть, как кровь из развороченного черепа Джастина медленно впитывается в землю.
Шаги замирают, и впереди раздается грубый смешок.
- Не двигайся, котенок, - голос Эймона стекает по коже, как горячее молоко, и я невольно вздрагиваю, когда мой взгляд натыкается на его силуэт, застывший между деревьями. - Я должен это сфотографировать.
Вспышка.
Я даже не успеваю сообразить, что происходит, когда ослепительный свет на секунду выжигает сетчатку. Он... сфотографировал меня. В этот момент. Среди грязи и крови, с растрепанными волосами, прилипшими к лицу, с глазами, полными животного ужаса. Наверное, это будет прекрасным дополнением к его коллекции - последний снимок перед тем, как он наконец-то добьет свою добычу.
Стискиваю зубы так сильно, что аж звенит в ушах, когда Эймон неспешно подходит к телу Джастина и наклоняется, изучая свою работу. Автомат в его руках должен пугать, но сейчас я не чувствую ничего. Только всепоглощающую, костную усталость, которая делает конечности тяжелыми.
- Долго же ты его искала, - его голос сочится приторной нежностью, когда он разворачивается, словно гора, заслоняя собой бледный лик луны. - Видишь, Лилиан, до чего доводит одержимость? Видишь, в какое чудовище ты меня превратила?
Автомат в его руках вздрагивает, когда он резко указывает дулом на бездыханное тело Джастина. Глаза Эймона пылают безумным огнем, голос срывается в хриплый рык, полный животной ярости:
- Я, блять, задыхался! Задыхался, пока этот выродок дышал твоим воздухом! Он смел касаться тебя, смотреть на тебя, говорить с тобой! - Он делает шаг ко мне. - Поэтому его мертвое тело будет вечно гнить в этой проклятой глуши, как напоминание о твоей гребаной наивности!
Его слова клыками впиваются в кожу, но я не поддаюсь. Где-то глубоко внутри, в последнем оплоте разума, который он еще не сумел разрушить, зреет ответ. И я позволяю ему вырваться наружу - не потому, что надеюсь достучаться, а потому, что это моя последняя правда.
- Я не вылепила из тебя это чудовище, Эймон, - слова слетают с губ, тихие, но отчетливые. Поднимаю подбородок, глядя в самое пекло его глаз. - Ты всегда носил его в себе…
Эймон застывает. Кажется, эти слова могут стать последними, что я произнесу на этой земле. Но я говорю, позволяя горькой усмешке тронуть мои губы:
- Если и хочешь найти виновного… вини свою мать. Это ее кровь породила тебя таким. А я… - замолкаю на мгновение, чувствуя, как сердце отбивает безумный ритм в груди, - я, глупая, верила, что смогу разбудить в тебе человека. Но разве можно вырвать клыки у зверя, рожденного зверем? Чудовище, рожденное чудовищем, навеки им и останется.
Тишина.
Эймон резко вздрагивает, будто мои слова вонзились в него десятком острых лезвий, и в его глазах происходит что-то невыразимое, пугающее - ярость гаснет, оставляя после себя лишь пустоту и тупую, ноющую боль. Он закрывает глаза, запрокидывает голову к звездному небу, и его плечи подрагивают в глубоком, прерывистом вдохе.
- Время, когда ты не видела во мне чудовище... - его голос звучит тихо, почти надломлено, - было лучшим в моей проклятой жизни.
В горле застревает ком, горький и колючий.
- Тогда почему ты этого не ценил? - спрашиваю я, хотя ответ уже давно сидит во мне.
Он медленно опускает голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах - отблеск раскаяния, слабый, как последний луч заката.
- Потому что я не умею ценить, - шепчет он, и автомат со стуком падает на землю, будто его пальцы больше не в силах держать оружие. - Марио пришлось ждать семь лет, чтобы я начал видеть в нем не просто мешок с деньгами, а друга.
Я вжимаюсь спиной в шершавую кору, когда он приближается и опускается передо мной на корточки. Его глаза смотрят на меня с той самой обманчивой теплотой, от которой когда-то мое сердце воспламенялось. Под маской угадывается тень улыбки, и его пальцы, нежные и осторожные, убирают прядь волос с моего лица.
- Может, если бы ты дала мне больше времени... - его голос звучит почти смиренно, - подождала бы чуть дольше... Тогда и тебя я бы научился ценить не как сосуд с кровью, а как ту женщину, с которой никогда бы не смог расстаться.
Я моргаю, пытаясь скрыть слезы, и чувствую, как его слова тяжелым камнем оседают в моем желудке. Хорошо, что я уже не та девушка, что верила в его перерождение, и потому отвечаю тихо:
- Время кончилось, Эймон.
Он кивает, словно соглашаясь с неоспоримой истиной, и его пальцы медленно скользят по моим волосам, слишком нежно для руки, державшей автомат.
- Время давно кончилось, Лилиан.
Я перехватываю запястье и убираю его руку от своего лица.
- Ты убьешь меня сейчас или мне еще немного побегать? - спрашиваю я, и в этот момент в его глазах мелькает что-то неуловимое - тень, которую я не могу разгадать.
Эймон молча достает из кармана разгрузочного жилета белоснежный платок, кристально чистый, абсурдно неуместный в этом грязном лесу. Дыхание замирает, когда он подносит его к моему лицу и начинает осторожно стирать грязь, смешанную с кровью и слезами. Его движения удивительно бережные, словно он боится причинить мне боль.
- Давай еще немного побегаем, - шепчет он, проводя платком по моим губам. Вдруг он хмурится, и в его голосе прорывается неожиданная обеспокоенность: - Как ты, котенок? Что-нибудь беспокоит?
Я молчу, и он тяжело вздыхает, складывая испачканный платок.
- Десять, - внезапно говорит он, убирая платок обратно в карман.
Я смотрю на него, не понимая.
- Что?
Эймон выпрямляется во весь свой устрашающий рост, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. В его глазах - странная смесь нежности и холодного расчета.
- У тебя десять секунд на то, чтобы убраться отсюда, пока я не начал стрелять.
Последнее слово еще клубится в воздухе, а я уже на ногах, как взбесившаяся лань.
Один.
Мои босые ступни жадно впиваются в сырую землю.
Два.
По спине струится липкий, холодный пот.
Три.
Позади, словно зловещий аккомпанемент, щелкает затвор.
Четыре.
Сердце заходится в диком ритме, но я бросаюсь вперед, в черную, зияющую пасть леса.
Пять.
Ветки яростно хлещут по лицу, оставляя огненные поцелуи боли.
Шесть.
Его смех, низкий, бархатный и безумный, вибрирует у меня в ушах.
Семь.
Я проваливаюсь в небольшую яму, но, одержимая единственной целью, вскакиваю на ноги, не чувствуя ничего, кроме адреналина.
Восемь.
В груди разгорается адское пламя, но я бегу, бегу, бегу, спасаясь от неминуемого.
Девять.
Шум листвы доносится совсем рядом.
Десять.
Выстрел. Пуля с воем проносится так близко, что я чувствую, как ветер от нее треплет волосы.
Игра продолжается.