Глава 42.
Лилиан.
Я молча выхожу из машины, легким движением подбирая шелковистый подол платья, чтобы не задеть им асфальт. Ночь встречает меня прохладным объятием, и я замираю на мгновение. Небо... Оно сегодня ослепительное, как полотно, усыпанное миллионами алмазов. Звезды горят так ярко, что кажется - протяни руку, и пальцы опалят эти холодные искры. Никогда раньше я не останавливалась, чтобы просто посмотреть. Но сейчас поднимаю голову и чувствую, как по губам ползет улыбка - тихая, безотчетная.
Мир вокруг прекрасен.
И в этом - жесточайшая ирония.
Ни один из нас не заслуживает этого. Не заслуживает каждую ночь видеть, как Млечный Путь раскидывает по небу серебряную пыль. Не заслуживает встречать рассветы, когда первые лучи солнца целуют землю, превращая капли росы в крошечные зеркала. Не заслуживает вдыхать этот воздух - густой, наполненный ароматом хвои, цветущих лип и сырой после дождя земли. Мы живем - и разрушаем. Рвем, кромсаем, отравляем. Превращаем чудеса в пепел. Мы - парадокс: существа, способные замереть от восторга перед красотой, но тут же марающие ее грязью своих поступков.
Может, все это - испытание?
Мир вокруг - совершенен. Он дышит гармонией, где каждое существо, каждый лист, каждая песчинка знает свое место. А мы? Мы - сбившийся ритм, диссонанс в великой симфонии. Но что, если попытаться? Хотя бы на миг стать тише. Прислушаться к шепоту ветра. Позволить себе просто быть - без алчности, без ненависти, без этой вечной, изматывающей погони за чем-то мимолетным. Может, тогда в наших сердцах откроется то, что мы так яростно пытаемся найти - мир.
Наверное, каждый живущий хоть раз задумывался: о чем думает человек в свои последние мгновения? Теперь я знаю ответ. Он думает о том, как прекрасен мир. И о том, что видит его в последний раз.
Глубоко вдыхаю ночной воздух - сладковатый, с горьковатой ноткой недавнего дождя. Поднимаюсь по ступеням, и только теперь замечаю: машина за мной так и не тронулась с места. Дверь закрывается с тихим, окончательным щелчком, и меня накрывает волной внезапного уюта.
Этот дом - моя вселенная в миниатюре. Эти стены помнят мои крики и ночные рыдания, впитали сотни «здравствуй» и «ненавижу». Воздух здесь пахнет моими духами, и... Миссу. Сердце вдруг тяжелеет, будто кто-то привязал к нему свинцовый шар.
Опускаю взгляд - и тут же встречаюсь с янтарными глазами. Маленький черный комочек лениво трется о мои ноги. Не могу устоять - хватаю Миссу на руки, прижимаю к груди. Ее теплый, чуть сладковатый кошачий запах бьет по носу, и глаза мгновенно наполняются слезами.
- Проголодалась, принцесса? - голос дрожит, когда я утыкаюсь лицом в ее шелковистую шерстку. -Глупый вопрос, да? Ты же всегда голодная. Всегда. - Миссу мурлычет в ответ, и это мурлыканье вибрирует у меня в груди. - Скоро ты станешь большой-пребольшой кошечкой, и тогда...
Не договариваю. Стискиваю зубы и, прижимая Миссу к плечу, иду на кухню. Котенок превращается в теплую пушистую грелку, смягчающую ледяное оцепенение внутри. Усаживаю ее на стол, и она моментально сворачивается идеальным кружком, следя за мной желтыми, внимательными глазами-фонариками.
Пальцы отказываются слушаться, когда я пытаюсь расстегнуть ремешки этих проклятых туфель. Шпильки падают на пол с глухим стуком. Холодильник шипит, открываясь, и мои пальцы натыкаются на упаковку корма.
Миссу улавливает шелест пакета раньше, чем я успеваю его вскрыть. Один прыжок - и она уже танцует возле миски, издавая нетерпеливые трели. Ее энтузиазм настолько искренен, что я невольно улыбаюсь, высыпая ароматные коричневые гранулы.
- Кушай, принцесса, - шепчу, гладя ее по голове, пока она жадно набрасывается на еду.
Из аптечки достаю баночку с таблетками. Пластик холодный и скользкий под пальцами. В спальне оставляю свет выключенным - темнота кажется мне сейчас единственным подходящим освещением.
С платьем разбираюсь как с вражеской броней - застежку приходится брать с боем. Наконец ткань соскальзывает с плеч и тяжело падает на пол, будто сброшенная кольчуга. Первый глубокий вдох кажется глотком свободы.
Шелк пижамы обволакивает, как вторая кожа, но не может успокоить внутреннюю дрожь. Сажусь на край кровати, ощущая, как предательская тряска нарастает. Это не страх - скорее, странное, жутковатое предвкушение. Как перед прыжком с высокой скалы, когда уже нельзя повернуть назад.
Сейчас все закончится.
Мой взгляд расфокусирован, глаза будто затянуты пеленой. Я просто смотрю сквозь стену, сквозь время, сквозь саму себя. Пальцы нащупывают холодную пластиковую баночку. Диазепам. Крышка откручивается с характерным щелчком, который в тишине спальни звучит оглушительно громко. Высыпаю таблетки в ладонь - они перекатываются, холодные и гладкие, как камешки на морском берегу. Белые, безликие, без запаха. Я не считаю их. Тридцать? Сорок? Неважно. Главное - чтобы хватило. Чтобы на этот раз все получилось. Чтобы не было мучительно больно...
Глубокий вдох.
- Я готова, - шепчу себе, и эти слова звучат как молитва, как заклинание.
Открываю рот и засыпаю в себя эту горсть таблеток. Они прилипают к языку, оставляя горьковатый привкус. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как учащается пульс - тело инстинктивно сопротивляется, но разум уже принял решение.
Глотаю.
Раз. Два. Три.
Каждое движение горла - как шаг по канату над пропастью. Таблетки дерут сухую глотку, горечь усиливается и меня немного мутит, но я терплю, потому что знаю - это все в последний раз. В ушах стучит кровь, а в голове - странная, почти болезненная ясность. И почему-то именно в этот момент я вдруг вспоминаю, как пахнет весенний дождь на асфальте. Как мурлычет Миссу, когда я чешу ее за ушком. Как светит солнце ранним, зимним утром...
Вот и все.
Теперь остается только ждать.
Я обрушиваюсь на кровать, как подкошенная. Подушка, всегда такая мягкая, сейчас кажется каменной плитой под затылком. Но мне уже все равно. Это даже кстати - должно же что-то соответствовать окаменелости внутри меня. Складываю руки на груди. Потолок перед глазами расплывается, превращаясь в серое пятно. Внутри - пустота, будто кто-то выскоблил все нутро, оставив только ледяное спокойствие. А ведь я именно этого и хотела. Тихо умереть от передоза в родных стенах, в полном, глубоком одиночестве...
Стоп.
Зря я об этом подумала.
Перед глазами встает отец - грубые черты лица, колючий подбородок, плотно сжатые губы и строгая складка между бровями, будто он вечно чем-то недоволен. Даже в мои шесть лет, когда он качал меня на качелях, в его глазах читалась эта вечная настороженность.
Закрываю глаза - и вот она. Мама. Ее образ всплывает, как старый слайд: золотые волосы, рассыпавшиеся по плечам, теплые зеленые глаза, в которых я тонула в детстве. Эта ее особенная улыбка, от которой появлялись ямочки... Ямочки, которые достались Уильяму, а не мне.
Уильям.
Боль сжимает грудную клетку, вырывая из горла судорожный всхлип. Слезы текут рекой, горячие, соленые, настоящие. Как же мне жаль, что он оказался прав. Мы больше никогда не увидимся. А я бы так хотела хоть на секунду, на мгновение вернуться домой и просто обнять старшего брата. Боже, как же я хочу назад! Хочу прижать лицо в мамино плечо, вдохнуть ее запах лаванды и детства. Хочу, чтобы папа обнял меня так, как делал это редко - крепко, до хруста в ребрах. Хочу сказать им, как сильно я их люблю.
Я так сильно их люблю...
Сознание начинает плыть, но последняя трезвая мысль бьет, как молот: Эймон найдет меня первым. Господи, пусть хотя бы в этом он окажется человеком. Пусть позвонит им, или напишет короткое сообщение. Пусть скажет правду. Пусть даст им возможность похоронить меня по-человечески, а не бросит мое тело где-нибудь в глуши леса, отдав на растерзание земляным червям и всяким личинкам. Хотя... черви и личинки - это ведь тоже часть природы. Часть того самого прекрасного мира, который я так нелепо полюбила в последние минуты.
Разум постепенно затуманивается, но мысли продолжают свой бесконечный хоровод. Какая ирония - в последние мгновения мозг становится особенно яростно живым.
Кто будет скучать? Брат, конечно. Он снова решит, что я просто сбежала, как делала уже однажды. Представляю, как он злится, пишет гневные сообщения, которые так и останутся без ответа... Но потом - обязательно будет скучать. В его строгих глазах появится эта знакомая грусть, когда он в сотый раз перечитает наши старые переписки. Родители... Уильяму виднее. Хотя нет, не виднее. Они ведь никогда не звонили сами. Но может быть, где-то в глубине своих аккуратных, правильных сердец...
А Эймон?
Губы сами растягиваются в оскале. Он будет взбешен. Проклянет меня на всех языках, которые знает. Разнесет половину дома в ярости. Но ночью, когда останется один в своей постели... Черт возьми, да я заслужила хотя бы каплю его тоски! После всего, что вынесла. Если не будет скучать - явлюсь призраком. Буду швырять его дорогущие футболки в лужу, греметь фарфоровыми чашками в три часа ночи. Нашептывать гадости, когда он будет заниматься любовью с другой. О, это зрелище стоит того, чтобы задержаться между мирами!
Тело становится ватным, дыхание - ровным и глубоким. Мысли теперь плывут медленно, как осенние листья по воде.
И вдруг - озарение.
Какая разница, кто и как будет скучать? Эта жизнь заканчивается, но ведь за ней... Их будет еще миллион. Я могу переродиться в кого угодно - в смеющуюся девочку с косичками, в строгую учительницу, в беззаботную путешественницу. В следующей жизни я обязательно научусь любить по-настоящему. Встречу человека, который будет целовать шрамы на моих запястьях, а не оставлять новые. Рожу пятерых орущих сорванцов и назову самого младшего... самого младшего...
Сознание тает, как сахар в горячем чае. Последнее, что успеваю заметить - где-то далеко Миссу запрыгивает на кровать и уютно сворачивается у моих ног.
Хорошая смерть, в конце концов. Теплая. Домашняя. Не такая уж и страшная. И где-то там, за поворотом вселенной, уже зажигается новая звездочка - моя следующая жизнь.
Я отпускаю...
Отпускаю.
Черт возьми... Я умираю или нет?
Минуты тянутся, как резина. Сознание мутное - приятная дымка диазепамового спокойствия обволакивает разум. Но где же смерть? Где этот окончательный, бесповоротный конец? В голове всплывает абсурдная мысль: а не слишком ли мало я приняла? Сколько вообще нужно, чтобы гарантированно... Почему я задаюсь этим вопросом после того, как проглотила всю баночку?..
Внезапно тишину взрывает оглушительный хлопок - входная дверь с треском вылетает с петель. Сердце замирает. Миссу взвизгивает и камнем падает с кровати.
- Ко-те-но-к... - его голос стекает по моему позвоночнику, как ледяная вода.
Я застываю, широко раскрыв глаза. Нет. Нет! Не сейчас. Не при нем. Я хотела уйти тихо, незаметно, сохранив последние крупицы достоинства. А не... не вот это.
Шаги. Тяжелые, размеренные. С каждым ударом подошвы по паркету во рту становится суше. Он смеется - этот тихий, знакомый до тошноты звук.
И вот он заполняет дверной проем.
Дыхание перехватывает.
Передо мной не человек - орудие убийства во плоти. Черная тактическая форма облегает мощное тело, каждый шов кричит о смертоносной функциональности. Разгрузочный жилет с десятком карманов, в каждом из которых наверняка спрятано что-то ужасное. Ботинки с массивной подошвой, оставившие грязные следы на моем полу. Но хуже всего - маска. Черная, безликая ткань скрывает его черты. Видны только глаза - горящие, живые, полные какого-то нечеловеческого восторга. В них читается торжество хищника, наконец поймавшего свою добычу.
- Прошло ровно двадцать три минуты... - он наклоняет голову, и маска растягивается в месте, где должен быть рот, - кажется, передоз не удался.
Его взгляд медленно ползет по моему лицу, словно физически ощупывая каждый мускул, каждую дрожь. Я чувствую, как кожа под этим взором покрывается ледяной испариной. Губы дрожат, когда я выталкиваю из себя:
- Что... ты... сделал?
Эймон делает преувеличенно задумчивое лицо, театрально постукивая пальцем в перчатке по подбородку. Этот жест такой... неестественный для него, что от этого становится еще страшнее.
- Пока ты наслаждалась вином с моим другом, я устроил маленький фокус. Поменял диазепам на глицин. - Его губы под маской растягиваются в улыбке, не достигающей глаз. - Сладкие витаминки, котенок. Безвредные.
Я чувствую, как внутри меня все сковывает. Он читает мой ужас как открытую книгу и вдруг резко разводит руки в стороны - черные перчатки на фоне темной формы делают его похожим на гигантскую хищную птицу.
- Я вижу тебя везде! - его рев заставляет меня вздрогнуть. - Каждый твой шаг, каждый вздох, каждая мысль - все мое! Люди Марио еще могут от меня что-то скрывать, но мои люди - все докладывают только мне.
Он делает резкий шаг вперед, и я инстинктивно вжимаюсь в подушки.
- Я одержим тобой, Лилиан! Сколько раз я должен повторять? Сколько? - Он зажимает переносицу, делая шумный вдох. Когда он снова поднимает глаза, в них читается что-то пугающе спокойное: - Ты действительно думала, что сможешь просто... уйти? Без моего разрешения?
Отчаяние сжимает горло ледяной петлей. Третья попытка. Третья неудача. Даже мой последний выбор - последний акт свободы - оказался иллюзией, тщательно спланированной им. Эймон не просто предвидел мой шаг - он превратил его в жестокий спектакль. Подмена диазепама на глицин - это не просто садизм. Это изощренная пытка: дать ложную надежду, позволить поверить в освобождение, а затем - разбить эту веру вдребезги. Особенно обидно, что он поступает так не впервые.
Я делаю судорожный вдох, медленно поднимаясь с кровати. Мышцы дрожат, но не от слабости - от ярости, которая кипит в жилах вместо крови.
- Только гляньте! - Эймон разводит руками в театральном жесте, - Кто ненадолго восстал из мертвых! Одним словом - чудо!
Я останавливаюсь в шаге от него. Запах его духов - дорогих, удушающих - смешивается с металлическим оттенком резины от тактического снаряжения. И тогда происходит нечто необъяснимое. Моя ладонь взмывает в воздух и обрушивается на его щеку с такой силой, что звон от удара разносится по всей комнате. В этом ударе - месяцы страха, унижений, сломанных обещаний. Боль пронзает руку до кости, будто я ударила не человека, а статую. Пальцы немеют, слезы застилают взгляд.
Но это того стоит.
Эймон застывает. Его глаза... Боже, его глаза. В них бушует адская смесь ярости и восторга, будто в эту секунду он не может решить - задушить меня или сорвать с меня одежду.
- Охренеть... - он медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, где, несомненно, уже распухает синяк. - Это было... горячо, милая. Жаль, ты не была такой страстной в постели.
- Ты - бесчувственное животное, Эймон! - мой голос звучит хрипло, ладонь пульсирует от боли. - Меня тошнит от одного твоего присутствия!
Он делает преувеличенно грустное лицо, но маска скрывает его черты.
- Не хочу расстраивать, но тошнота - от глицина, котенок. Побочка, когда глотаешь тридцать таблеток за раз.
Я снова замахиваюсь, но он ловит мою руку в воздухе, пальцы в перчатках сжимают запястье с такой силой, что кости скрипят, а под кожей начинает жечь.
Он наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.
- Еще один удар... - его голос превращается в низкий рев, будто из глубины пещеры, - и у меня встанет. Тогда сначала оттрахаю тебя до беспамятства, а уж потом убью. Так что не заставляй меня опускаться ниже, чем я уже есть.
Его слова повисают в воздухе, насыщенные такой первобытной угрозой, от которой кровь сворачивается в жилах. В его глазах - та самая опасная смесь одержимости и безумия, которую я научилась распознавать еще до того, как он открывал рот.
Я дергаю рукой, но его пальцы сжимаются еще крепче, а дыхание становится горячее, когда он наклоняется ближе. Сквозь ткань маски угадывается ненасытная ухмылка.
- Ответь мне, моя маленькая самоубийца, - он произносит мягко, почти ласково. - Ты правда верила, что сможешь убежать от меня?
- Да! - крик вырывается из горла, рвет тишину. - Верила! Но ты… ты все испортил, как всегда! Наслаждайся же своей грязной победой, ублюдок!
Эймон вздыхает, медленно качая головой.
- Лилиан, - внезапная усталость в голосе режет глубже крика. - От некоторых кошмаров не убежать. Поверь, я пробовал. Очень. Много. Раз.
И тогда - немыслимое.
Он подносит мою дрожащую руку к губам. Даже сквозь маску я чувствую, как его поцелуй растворяется в моей коже - теплый, бесконечно нежный. Его губы едва касаются воспаленных линий на моей ладони, где отпечатались его скулы.
- Больно? - шепчет он, его голос вдруг становится таким… отеческим. - Глупенькая, могла и кости переломать.
Большой палец скользит по разгоряченной коже, легкий как перо, вырисовывая невидимые узоры. Он целует мою ладонь снова - медленно, с какой-то почти священной бережностью, словно просит прощения за этот удар, который я ему нанесла.
Во мне все цепенеет. Эта внезапная забота... Она страшнее любой его жестокости.
- Отпусти, - шепчу, но звучит это как последний выдох. - Или возьми себя в руки и прикончи меня быстрее. Я больше не могу дышать одним воздухом с тобой.
В его глазах - вспышка. Что-то живое, уязвимое… Но мгновение - и оно погребено под льдом.
- Ох, Лилиан, - он качает головой, а в зрачках уже пляшут чертовы огоньки. - Ты до сих пор не поняла? Я обожаю растягивать удовольствие... Все. До. Последней. Капли.
Внезапно он отпускает мою руку. Я делаю шаг назад, но Эймон движется как тень - его рука обвивает мою талию стальным обручем. Воздух вырывается из легких болезненным «Уф!», когда он поднимает меня, как тряпичную куклу. На мгновение я зависаю в воздухе - и следующее, что чувствую, это жесткий удар о матрас. Кажется, ребра вот-вот треснут. В глазах вспыхивают белые искры.
- Совсем охренел?! - кричу я, кипя от ярости. - Я тебе не игрушка, чтобы ты швырял меня как тебе вздумается!
Его массивное тело придавливает меня к кровати, лишая последних сил на сопротивление. Сердце колотится так быстро, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Какого дьявола он творит? Я дергаюсь, пытаясь сбросить его с себя.
- Эймон, прекрати это немедленно!
В ответ его рука в перчатке впивается в мои волосы, резко запрокидывая голову назад. Наши лица теперь так близко, что я могу пересчитать каждую ресницу, обрамляющую его безумные глаза. Его дыхание - холодное, с примесью ментола и железа - насильно заполняет мои легкие. Он вдыхает вместе со мной, синхронизируя наши вдохи, словно хочет, чтобы я пропиталась им до последней клетки.
- Ты принадлежишь мне, - его шепот оседает на моих губах. - Пора бы это запомнить.
Прежде чем я успеваю ответить, он отстраняется и с силой вжимает мое лицо в матрас.
- Лежи, - приказ звучит грубо, почти ледяным тоном.
Его руки скользят по моему телу - медленно, почти любовно, от шеи вниз, задерживаясь на каждом позвонке, пока не впиваются в поясницу с внезапной животной силой. Пальцы вгрызаются в плоть, и я чувствую, как под кожей лопаются тонкие нити капилляров, жгучая волна растекается по каждому нерву.
- Аппетитная задница, - шипит он, голос вязкий, как мед, и такой же тошнотворный.
Ладонь с громким хлопком обрушивается на мою ягодицу, оставляя пылающий отпечаток. Я впиваюсь зубами в одеяло, ткань рвется, но крик так и остается горячим комком в горле.
- Сколько раз я должен наказывать тебя, котенок?
Еще один удар, куда более сильный. На этот раз сдержаться не получается - из моей груди вырывается жалкий, пронзительный визг. Эймон хрипло смеется.
- Или... - его голос опускается до опасного шепота, - может, я просто возьму то, что и так принадлежит мне?
В животе все стягивается тугим, ледяным узлом.
- Эймон... молю… - мой голос звучит прерывисто, ломаясь на последнем слове, - убей... просто убей меня. Но не... не делай этого...
Фраза обрывается, когда его пальцы впиваются в мои бедра, грубо раздвигая их. Боже, он действительно собирается...
- Пожалуйста, - хнычу я, содрогаясь всем телом, от отчаяния, - не делай этого...
Не ломай последние остатки моего достоинства…
Его пальцы, только что ласкавшие мои бедра, внезапно сжимаются в железные тиски вокруг запястий. Резкий рывок - и мои руки оказываются за спиной, суставы пронзает острая боль. Губы смыкаются в кровоточащую линию, сдерживая предательский крик. Внутри бушует ярость, требующая сопротивления, но страх сковал тело ледяными цепями.
Холодный пластик стяжек врезается в кожу. Инстинктивный рывок - и в наказание по бедру расцветает огненная полоса. Слезы заволакивают мир мутной пеленой.
- Что... что ты задумал? - слова с трудом пробиваются сквозь сжатое горло. - Зачем эти путы? Что происходит, Эймон?
Ответом становится лишь презрительная усмешка.
- Думал, я взял от тебя все - его голос звучит странно отстраненно, пока пальцы завершают свое дело.
Отчаянная попытка вырваться лишь вызывает новый приступ боли.
- Думал, моя жажда утолена.
Его рука взлетает в волосах, сжимая их с новой, неистовой силой. Голова запрокидывается назад, а горячее дыхание опаляет ухо.
- Но я все равно не могу отпустить тебя, Лилиан, - рычит он. - Одержимость - мерзкая тварь, червь, что зарылся под кожу и пожирает меня изнутри. Ненавижу это чувство, понимаешь? Устал думать о тебе каждую проклятую секунду. Поверь, я перебрал сотни вариантов, как избавиться от этой одержимости, обмануть себя, что угодно, лишь бы ты жила, а я исчез из твоей жизни навсегда. Но… - он цокает языком, - я понял, что пока ты дышишь, я в твоем плену, а не ты в моем. А мне нужна свобода. Свобода от тебя.
В этих словах столько безумной искренности, что мне становится страшно по-новому. Потому что теперь я понимаю - он не лжет. И то, что последует дальше, будет хуже любого насилия.
Эймон медленно поднимается с меня, его пальцы скользят по моим плечам с пугающей нежностью, будто проверяя, не осталось ли синяков.
- Не слишком туго? - его голос звучит почти заботливо, когда он проводит большим пальцем по врезавшимся в кожу стяжкам.
Я зажмуриваюсь - не от физической боли, а от этой душевной пытки. От этих противоречивых прикосновений, которые оставляют на коже больше шрамов, чем его удары.
- Объясни, что происходит, Эймон? - цежу сквозь стиснутые зубы.
Внезапно его руки переворачивают меня на спину с грубой решительностью. Волосы прилипают к щекам, мокрым от слез, как паутина к росе. Запястья горят огнем от стяжек, но настоящая боль - глубже. Там, где когда-то пульсировало что-то живое и теплое.
Я резко встряхиваю головой, сбрасывая пряди с лица, и когда взгляд наконец находит Эймона... сердце замирает на опасную долю секунды. Его пальцы исчезают в кармане тактического жилета, возвращаясь с рулоном матового скотча.
- Эймон... - мой голос звучит чужим, разбитым.
Но он будто не слышит.
- Ты чертовски красива, Лилиан, - его слова гудят в воздухе, как наэлектризованные провода. Он отрывает полоску скотча с характерным треском.
- Эймон... - всхлипываю я, отчаянно пытаясь поймать его глаза, - я умоляю... не надо.
Он движется ко мне, и все мое тело сжимается в ожидании, когда холодный липкий слой коснется кожи.
- Я должен, - его дыхание тяжелое, как перед прыжком в пропасть.
Я зажмуриваюсь. Скотч прилипает к губам с противным шуршанием. Его большие пальцы методично разглаживают ленту, проверяя каждый дюйм на сцепление с кожей. И я... сдаюсь. Капитулирую. Превращаюсь в пустую оболочку.
Но затем…
Его ладони охватывают мое лицо. И прежде чем сознание успевает осмыслить происходящее - его губы через слои ткани и скотча мягко прижимаются к моим.
Глаза распахиваются сами собой, сталкиваясь с его взглядом - темным, безумным, наполненным какой-то извращенной нежностью.
- Ты навсегда останешься моим любимым наказанием, - его шепот оседает на моей коже, как пепел после пожара.
Он отстраняется, оставляя меня одну с клейкой лентой на губах, с пластиковыми жгутами, впивающимися в запястья, с душой, разорванной в клочья. Но передышки не дает - его пальцы обхватывают мои щиколотки, резко подтягивая к краю кровати. В следующее мгновение я уже болтаюсь через его плечо, как захваченный охотничий трофей.
Носовые ходы судорожно хватают воздух, глаза мечутся по комнате, цепляясь за знакомые очертания - за шторы, которые достались мне от миссис Уоллис, за скомканное платье на полу, за...
Миссу.
Маленький черный комочек прижался к плинтусу, ее огромные желтые глаза – два светящихся шара ужаса в полумраке. В груди что-то сжимается, когда я ловлю ее взгляд. Миссу. Последний кусочек чего-то настоящего, теплого в этом кошмаре. Увидимся ли мы еще? Сейчас я не понимаю вообще ничего. Я была уверена - он ворвется, приставит ствол к виску, и все закончится. Быстро. Без лишних слов. Один выстрел - и тьма.
Но нет.
Я беспомощно болтаюсь через его плечо. Стяжки врезаются в запястья, скотч жжет губы липким огнем. Каждый его шаг отдается тупой болью в ребрах, заставляя сдерживать стон.
Но самое страшное - я чувствую его возбуждение. Не просто злость. Не простую жестокость. Он кайфует от этого.
«Что ты задумал?» – хочется крикнуть, но скотч превращает слова в бессильное мычание.
Его руки грубо обхватывают мои бедра, когда он выносит меня в ночь. Холодный воздух обжигает потную кожу.
- Помнишь, ты спрашивала, что у меня в багажнике? - его голос льется вниз по ступеням, почти играючи, а каждый его шаг отзывается у меня в горле болезненным мычанием.
Помню ли я? Да как такое забудешь. Тот вечер выжжен на сетчатке - алый фонтан, брызнувший из разорванного тела Эмметта, когда поезд раскроил его череп прямо у меня на глазах. И вот он спрашивает. Зачем?
Мое тело мгновенно каменеет. Эймон не просто так тащит меня к машине. Нет, только не это. Боже, он не посмеет зашвырнуть меня в багажник, словно какую-то запчасть, отжившую свое время!
Но он уже останавливается. Слышу, как щелкает кнопка, как вздыхают петли.
- Сейчас сама все увидишь, - шепчет он, и в голосе его проскальзывает что-то… почти жалобное.
Я бьюсь в его руках, как выброшенная на берег рыба, издавая сдавленные, бессмысленные звуки сквозь липкую ленту скотча. Не могу. Не хочу. Его руки разжимаются, и холодный металл впивается в спину. В багажнике пахнет бензином, свежей кожей и чем-то зловеще-металлическим. Тьма смыкается над головой, но в последнее мгновение, перед тем как крышка захлопывается, я успеваю поймать его взгляд. В нем нет ни злобы, ни ненависти. Только тошнотворное предвкушение.
Тьма вокруг густая, тишина давит на барабанные перепонки. Воздух здесь - сгустившаяся тяжесть, кажется, еще один вдох - и он иссякнет, оставив меня корчиться в удушье. Свернувшись калачиком на боку, колени прижаты к груди, я чувствую, как сердце колотится, яростно бьется о ребра, отзываясь гулким эхом в ушах. Сквозь этот оглушительный барабанный бой пробиваются приглушенные шаги. Кажется, вот сейчас он запрыгнет в машину, и я услышу этот звук - захлопывающуюся дверцу, отрезающую меня от мира. Но тишина тянется, как липкая паутина. Где он? Что его задерживает? Что этот псих задумал?
Нужно взять себя в руки.
Глубокий вдох. Спокойствие. Нужно заставить себя думать ясно, но как это возможно, когда мое тело - в прямом смысле - заперто в его багажнике? У Эймона всегда припасен безумный план, особенно когда дело касается убийства. На моей памяти в его багажнике побывало всего два тела, и оба они сейчас мертвы. Неужели и меня ждет та же участь? Ответа я не знаю. Эймон непредсказуем, как удар молнии. Может, прямо сейчас, пока я здесь, в полумраке, представляю свою кончину, он и не планирует меня убивать. Точнее, планирует, конечно, но не сейчас. Скорее всего, он везет меня на очередной кровавый спектакль, где он будет безжалостно убивать других, а я буду вынуждена смотреть, как из-за меня гибнут люди. Это будет его шоу. Кровавое, изощренное, его личный театр боли. Он заставит меня плакать. Умолять. Кричать. И только потом, когда вдоволь наиграется, когда выпьет до дна чашу моего отчаяния… Только тогда он позволит мне умереть. И от этой мысли леденящий ужас сковывает каждую клеточку моего тела.
И вдруг - звук.
Снаружи щелкает дверца. Сердце подпрыгивает к горлу. Двигатель утробно рычит, и машина плавно трогается с места. И лишь теперь, когда он вернулся, ледяной комок страха в моей груди немного отпускает. Пытаюсь пошевелить руками - острая боль пронзает запястья. Стяжки врезаются в кожу, а я слишком слаба, чтобы вырваться из этой пластиковой хватки. Пытаюсь размять губы, протолкнуть вязкую слюну под скотч, избавиться от этого кляпа, но липкая лента приклеилась намертво. Что еще остается? Мычать в отчаянии, надеясь, что случайный путник услышит мой приглушенный стон в ночной тишине? Нет, здесь никто не услышит меня.
И все же… куда он меня везет?
Я узнаю лишь тогда, когда он захочет, чтобы я узнала. Освобожусь лишь тогда, когда он позволит мне это. Умру… лишь тогда, когда он решит, что пришло мое время.
Если бы Бог действительно существовал, он бы содрогнулся от ужаса, увидев, насколько я беспомощна.