Не Прощай Меня

Лилиан.

В этом проклятом городе, где каждое заведение второсортно, только одно место кажется Марио достойным меня - «La Corona Italianа». И если я скажу, что это не самое прекрасное свидание в моей жизни, то солгу самым наглым образом.

Обычно шумный зал сегодня замер в неестественной, звенящей тишине. Хрустальные люстры струят мягкий свет вверх, оставляя нижнюю часть зала в таинственном полумраке. Золотые узоры на потолке переливаются, как звезды, и я ловлю себя на мысли, что никогда не видела это место таким... по-настоящему волшебным.

Первые пятнадцать минут я ерзаю на стуле. Мои пальцы непроизвольно сжимаются - будто все еще держат поднос, а ноги сами собой тянутся к служебному входу. Но постепенно скованность тает, особенно когда Марио начинает рассказывать о последних событиях в ресторане.

- Вчера Рэйчел прищемила дверью палец Вирджинии, - говорит он, отрезая кусочек стейка. - Распух так, что пришлось везти ее в больницу. Перелом.

Мне жаль Вирджинию, но уголки губ предательски подрагивают. Рэйчел... Моя вечно спешащая, неуклюжая Рэйчел, которая то и дело что-то роняет. Я безумно по ней скучаю. Мы не общаемся с тех пор, как я проигнорировала ее двести сообщений. Но что я могу ей сказать? «Извини, я исчезла, потому что моя жизнь - ад, а ты все равно не поймешь»?

Мы болтаем о чем-то легком. Вокруг - только мы, музыка и одна официантка. Кэтти. Рыжая, с пышными формами, слишком уверенная для обычной работницы. Сначала я решаю, что это еще одна из девушек Марио, но он тут же развеивает мои подозрения:

- Дочь моего адвоката, - с тяжелым вздохом говорит он. - Старый ворчун впихнул ее мне, будто я благотворительный фонд.

Его лицо искажает такая гримаса, будто он только что съел лимон целиком, и я не могу сдержать смеха. Может, это вино, а может, сам вечер - но во мне появляется странная, волнующая легкость. Пусть ненадолго - я позволяю себе просто быть.

Марио уже доедает стейк, а я за весь вечер не могу проглотить и двух кусочков. Идеально прожаренное мясо лежит передо мной, но желудок сжимается в упругий комок, принимая только вино. Я знаю - за это мне будет очень, очень плохо...

- Что-то не так?

Я отрываюсь от тарелки и встречаю его взгляд. Его глаза переходят с моего нетронутого стейка на меня - без раздражения, только с легкой, почти незаметной озабоченностью.

- Просто скажи, и тебе принесут все, что захочешь, - его голос мягок. - Сегодня твой вечер, Лилиан. Бери все, что душе угодно.

Он ухмыляется, и в его глазах мелькает тот самый огонек, который всегда заставляет меня забыть о здравом смысле.

- Я оплачу любое твое пожелание. Так что можешь не стесняться.

Я прикусываю губу, обдумывая его слова. Сегодня мой вечер... Но почему именно сегодня? Почему он ведет себя так странно - слишком добрый, слишком нежный, сыплющий комплиментами, от которых кружится голова? Он появляется на пороге с дорогими подарками - платье, туфли, целый дом... Это не столько подозрительно, сколько непонятно. И есть еще кое-что, что не дает мне покоя весь вечер.

Я откладываю вилку и пристально, не отрываясь, смотрю на Марио:

- Эймон знает, что я сейчас с тобой, не так ли?

Он делает медленный глоток вина, не отрывая от меня глаз:

- Да, - откидывается на спинку стула, - он знает. И если это из-за него ты не можешь расслабиться - забудь. Он не станет устраивать сцен ревности.

Знаю, что нельзя этого говорить, но вино уже развязало мне язык:

- Это потому что Эймон знает, что тебя больше интересует он, чем я?

Воздух в зале словно застывает. Даже итальянская классика из динамиков будто приглушается. Марио замирает. Его лицо становится каменным, а взгляд темнеет так, что у меня по спине пробегают ледяные мурашки. Господи, зачем я это сказала? Кто вообще осмеливается задавать такие вопросы королю преступного мира? Меня же предупреждали - не лезть в личные дела Марио и Эймона...

И вот я переступила черту. Чувствую, как сердце начинает неистово биться - кажется, еще секунда, и он бросится на меня с ножом для стейка. Но вдруг... Марио издает короткий, сдавленный смешок. Я растерянно наблюдаю, как он опускает голову, прикрывая рот кулаком - явно сдерживая более сильный, раскатистый приступ смеха.

- Нет, - выдавливает он, и его плечи слегка подрагивают. - То есть... да, конечно, он знает. Но дело не в моих чувствах, а в абсолютном, непоколебимом доверии между нами.

Он делает глубокий вдох и поднимает на меня взгляд - теперь в его глазах светится искреннее, почти озорное веселье.

- Малышка, сегодня я решил быть с тобой максимально честным, - говорит он с улыбкой, - но понимаешь... тут все одновременно и просто, и сложно. Эймон - единственный мужчина в мире, который вызвал во мне такое сильное чувство, как любовь. И прежде чем ты что-то себе нафантазируешь - нет, я никогда в жизни не спал с мужчинами. Женщины - это то, чего я хочу и буду хотеть всегда. Но Эймон... - его голос становится тише, - он мой личный запретный плод. Я могу хотеть, но никогда не позволю себе даже маленького кусочка.

Напряжение медленно покидает мое тело, словно песок, просачивающийся сквозь пальцы. Я чувствую, как тяжесть спадает с плеч, как расслабляются сжатые до боли мышцы спины. Теперь картина начинает обретать четкость: вот почему Эймон всегда держал Марио на расстоянии, избегал его присутствия, уходил от разговоров. Он знал. Чувствовал это на себе кожей, нутром, каждым нервом. Но что именно он испытывал? Отвращение? Гнев? Или ненависть?

Припоминаю тот вечер в ресторане - ни единого признака неприязни в поведении Эймона. Напротив, он воспринимал чувства Марио с каким-то странным, почти болезненным спокойствием, будто смирился с абсурдной реальностью, где его лучший друг безнадежно влюблен. И не сбежал. Это выбивается из всего, что я знаю об Эймоне. Я бы скорее поверила, что он пытался задушить Марио при первом же намеке на симпатию. Ведь это же Эймон - замкнутый, неприступный, с ледяным взглядом, способным парализовать, с руками, привыкшими к крови...

- Почему? - вырывается у меня вопрос, рожденный искренним, полным недоумения - Почему ты любишь именно его?

Марио глубоко вздыхает, его пальцы лениво вращают бокал, заставляя рубиновое вино рисовать на стекле причудливые узоры.

- Потому что он настоящий, - его голос становится таким тихим, что мне приходится податься вперед, буквально ловя каждое слово. - Да, он жесток. Хладнокровен. Безумен, - Марио поднимает глаза, и в них я вижу странный огонь, смесь восхищения и одержимости. - Он псих, и даже не пытается это скрывать. И меня... меня тянет к нему, к тому зверю, что живет у него внутри.

Он делает паузу, его пальцы сжимают бокал так, что кажется, хрусталь вот-вот треснет.

- Сначала я думал, что смогу его приручить. Верил, что мой герб и договор навеки свяжут нас. Но Эймон... он не поддается приручению. Он - стихия, дикий зверь, и именно эта неукротимость меня зацепила. Я не смог отпустить его с первого взгляда. Когда увидел его на ринге, где он буквально размазывал противника по полу... в тот момент я понял - этот зверь должен принадлежать мне.

Марио бьет кулаком в грудь, точно над сердцем, и звук глухого удара разносится по залу.

- И он мой, Лилиан. Пусть не носит мой герб. Пусть не подписал договор. Но он навсегда здесь, - его пальцы впиваются в ткань рубашки. - Он принадлежит мне так же неразрывно, как ты принадлежишь ему. Но в моем случае... я не стану убивать его за то, что его сердце никогда не откроется тому, что я готов отдать. Он будет жить, дышать, существовать - вечный недосягаемый свет, к которому я обречен тянуться, но никогда не смогу коснуться.

Его слова входят под ребра с безжалостной точностью. Но не они заставляют мое сердце сжиматься. А то, как его изящные пальцы - обычно такие уверенные - вдруг судорожно сжимают хрусталь бокала, будто это единственная опора в рушащемся мире. Как его взгляд резко отскакивает в сторону, словно наткнулся на невидимую кровавую лужицу среди безупречной скатерти. И я понимаю - ему тоже больно. Не от ножа между ребер. Не от предательства. А от той особой пытки, когда любишь так сильно, что готов отдать все, а в ответ - лишь пустота. Когда твоя любовь становится вечным странником - ей негде приклонить голову, некому сказать «я дома». Он любит. Безнадежно. Безответно. И самое страшное - продолжает желать этому человеку счастья, даже если для этого нужно отдать его кому-то другому.

Меня охватывает странный порыв - встать, обойти стол и прижать его голову к плечу. Не из жалости. А в благодарность за эту рану откровения, которую он только что вскрыл передо мной.

- Спасибо за честность, Марио, - вкладываю в голос все тепло, на которое только способна моя душа, - и вообще за все, что ты сегодня для меня сделал. Я почти забыла, как это - просто говорить по душам, с человеком, перед которым не нужно строить из себя кого-то другого.

Марио замирает, его взгляд медленно скользит от столешницы ко мне. И что-то в глубине его глаз, точнее, то раскаяние, с которым он смотрит, заставляет мое сердце дрогнуть.

- Лилиан... - слово дается ему с трудом, словно вырывается с кровью из самой глубины души. - Я все еще лгу тебе.

Моя бровь взлетает вверх, невольно выражая удивление.

- О чем ты?

Он одним махом осушает бокал вина. Хрусталь глухо стукается о массивную столешницу. Его рука - та самая, что совсем недавно нежно касалась моих волос, - теперь сжата в побелевший от напряжения кулак. Воздух между нами густеет, кристаллизуется, превращаясь в колючую ледяную глыбу.

- Это не свидание, - произносит он, и мир вокруг меня сужается до крошечной точки. - Это прощание.

Это прощание... но с чем?

- Я все еще не понимаю, - шепчу я, голос предательски дрожит. - Что это значит, Марио?

В его глазах - холодная, непроницаемая сталь. Там читается приговор, перечеркивающий все наши нежные слова, все фальшивые улыбки этого вечера. Кажется, до меня начинает доходить весь ужас происходящего.

- Это значит, что твое время истекло. Эймон принял окончательное решение.

Мир вокруг словно гаснет, краски блекнут, и звуки тонут в звенящей, давящей пустоте. В ушах лишь оглушительный набат собственного сердца, отстукивающий последние секунды. Больно. Больно до дрожи от понимания, что этот вечер - всего лишь искусная декорация лжи. Но зачем? Зачем он щедро рассыпал передо мной эти искры надежды, чтобы потом безжалостно растоптать их в пыль? Почему нельзя было сразу обрубить концы, избавить меня от этого ощущения, будто меня выпотрошили и выбросили на обочину? Я чувствую себя настолько мерзко, что даже вино, до этого лишь призрачно согревающее, вдруг обрушивается на меня тошнотворным, тяжелым узлом в животе. Господи, кажется, меня сейчас вывернет наизнанку.

- Вот как, - выдыхаю я, собирая по крупицам последние остатки самообладания, но пальцы уже впились в шелк проклятого платья, сминая его. - Значит, ты пригласил меня на мои собственные поминки.

«Сегодня твой вечер», - всплывают в памяти его слова, и из меня вырывается короткий, истеричный смешок. Мой вечер. Мои поминки. Я, черт возьми, праздную свои собственные поминки, будучи еще живой!

- Прости меня... - Его шепот рассекает воздух, как лезвие по открытой ране. - Я знаю, это чудовищно. Но я не мог... не мог позволить ему просто забрать тебя, не попрощавшись. Ты не заслуживаешь этого, Лилиан.

- Ты чертовски прав, Марио, - смех срывается с губ, как надтреснутая, фальшивая нота. - Не заслуживаю.

Вот только почему эта мысль не посетила его раньше? Перед тем, как явиться ко мне с этим цирком? С этой пародией на нормальность? Платье, ресторан... Боже, он подарил мне дом! На кой черт трупу нужны апартаменты? Мне бы скромный участок в полтора квадрата - вот что действительно пригодилось бы!

- Ты вправе ненавидеть меня, - Марио тяжело опирается на стол, его пальцы впиваются в скатерть, оставляя морщинистые следы. Глаза, обычно такие уверенные, теперь лихорадочно блуждают по моему лицу, вымаливая понимание. - Я просто хотел... сделать последние часы светлее, подарить тебе хоть немного...

- Радости перед смертью? - обрываю его, и губы сами собой складываются в жалкое подобие улыбки. - Как трогательно. Настоящий рыцарский жест.

Грудь сжимает стальное кольцо, каждый вдох дается с усилием. Глаза пылают, но слез нет, лишь обжигающая сухость и дикое, почти безумное осознание нелепости этого вечера.

- Ты злишься, и это правильно, - говорит Марио, слегка прищуривая глаза, словно принимая мой гнев как должное.

Горло сдавливает сухой, удушающей хваткой, и я судорожно хватаю бокал, делая крошечный глоток вина в надежде смыть этот кошмар.

- Да, я злюсь, - выплевываю я, ощущая дикое, почти неконтролируемое желание разнести этот хрупкий сосуд вдребезги о стену, - но не на тебя, Марио.

Успеваю вовремя поставить бокал обратно на стол, прежде чем эта безумная искра разожжет во мне пожар. Поднимаю на Марио взгляд, в котором, наверное, плещется одна лишь ледяная пустота.

- Ты ни в чем не виноват.

Не Марио хочет избавиться от меня. Эймон... Проклятый, сумасшедший ублюдок. Значит, мое время истекло? Забавно, но, кажется, мое время уже давно перестало что-либо значить.

- Сейчас просто выслушай меня, Лилиан, - его голос теперь напоминает стальную проволоку - жесткую, но вибрирующую от напряжения. - Эймон пробыл два дня в Мексике по одному моему поручению, но сегодня вечером он вернулся. И мне хватило одного взгляда, чтобы понять - у тебя нет шансов. Все, что было раньше - его угрозы, эти изощренные психологические пытки, когда он заставлял тебя сомневаться в собственной памяти, - все это покажется невинной сказкой, которую...

- Мои родители не читали мне сказок, - прерываю я, но в голосе нет привычной колкости, только усталая констатация факта.

Марио наклоняется ближе, и вдруг в его глазах я вижу нечто пугающе, пронзительно искреннее - незамутненное, глубокое сожаление. Его рука медленно протягивается через стол. Теплые пальцы - такие неожиданно нежные для мужчины его положения - мягко обхватывают мое запястье, будто проверяя пульс.

- Мне искренне жаль это слышать, - голос Марио звучит глубже, в нем появляются новые, незнакомые мне нотки.

Он смотрит на меня так, словно впервые видит не просто пешку в игре, а живого человека.

- Лилиан... - Он делает глубокий вдох, и я вижу, как тяжело ему произносить следующие слова: - Я люблю Эймона. Больше, чем должен был бы. Но я не могу... не позволю ему победить в этом. Не таким способом. Не ценой твоей...

Фраза обрывается, но я понимаю, что он хотел сказать. Ценой моей души. Ценой моего человеческого достоинства. В его глазах читается мучительный внутренний конфликт - между преданностью тому, кого он любит, и тем, что он теперь понимает как правильнее.

Я чувствую себя насекомым, запертым в стеклянной банке. Маленьким, жалким, беззащитным. Я не кусаюсь, не причиняю никому вреда - просто сижу тут, прижав лапки к тельцу, надеясь, что меня оставят в покое. Но банку приподнимают, и сверху обрушивается камень. И все, что когда-то было мной - семья, мечты, глупые планы на будущее, страхи, надежды, даже мои проклятые комплексы - все это размазывается по асфальту. Смешивается с кровью, с внутренностями, с осколками того, что когда-то называлось «Лилиан».

И самое ужасное - я уже давно это приняла. Я знаю, что не выстою против Эймона. Знаю, что он сильнее, беспощаднее, ненавистнее. Я смирилась.

- И что ты предлагаешь мне делать? - спрашиваю я, хотя ответ знаю заранее. - Броситься в бега? Спрятаться в каком-нибудь подвале? Или... попытаться убить Эймона?

Его большой палец медленно проводит по моему запястью - успокаивающе, почти ласково.

- Нет, не его, - отвечает Марио, и в его глазах вспыхивает странный огонь - жесткая решимость, смешанная с чем-то вроде боли. Он наклоняется еще ближе, и его дыхание обжигает мою кожу, когда он произносит следующее: - Ты должна убить себя.

Тишина.

- Что? - это не вопрос. Это хрип, вырвавшийся из пересохшего горла.

Но Марио уже продолжает, тихо, методично, будто объясняет простую арифметику:

- Я вижу, что ты не намерена позволить ему одержать победу, Лилиан. Я вижу это ясно, ведь ты уже дважды пыталась оборвать свою жизнь, и я прекрасно осведомлен о твоих намерениях повторить этот путь. - Его пальцы сжимают мое запястье чуть сильнее. - Диазепам, который ты приобрела, предназначен не только для сна, верно?

Воздух застревает в груди.

Как?

Телефон был оставлен дома. Никому не сказано. Даже в мыслях боялась признаться.

- Ты уже на краю. Я вижу это. Ты держишься только потому, что где-то в глубине еще надеешься, что все может измениться. Но оно не изменится. И ты сама это знаешь. Это единственный выход, Лилиан. Единственный, который он не сможет оспорить. Не сможет отменить. Ты умрешь - и он проиграет. Навсегда.

Я не верю своим ушам. Он предлагает мне покончить с собой. Но сейчас меня больше шокирует то, что таким жестоким способом он восстает против Эймона.

- А я... - он вдруг улыбается, и в этой улыбке столько горя, что у меня перехватывает дыхание, - я останусь с ним. Чтобы убедиться, что он принял это. Чтобы убедиться, что он... сломался. И тогда, может быть, даже он поймет, что зашел слишком далеко.

Его глаза - два изумрудных лезвия - впиваются в меня.

- Это не бегство. Это победа. Последняя, единственная, которую ты можешь у него забрать.

Я закрываю глаза, и внутри меня разливается странное, почти обреченное спокойствие. Его слова, такие безумные, такие невозможные, кажутся теперь единственной правдой в этом искаженном мире. Марио прав. Это действительно единственный способ обыграть Эймона.

Я всегда хотела этого - с самого начала, с той первой секунды, когда осознала, во что превратила мою жизнь его одержимость. Я восставала. Пыталась убить себя - дважды. И все ради чего? Ради победы. Я не могла позволить Эймону убить меня - это было единственное, с чем я не могла смириться. Я думала, что у меня нет выбора, что моя смерть - всего лишь бегство, последний отчаянный жест загнанного в угол существа.

Но сейчас... Сейчас я вижу все по-другому.

Я знаю, что должна сделать. Знаю, что сделаю, когда вернусь домой. И пусть от одной этой мысли у меня холодеет внутри, пусть мне страшно до тошноты, до головокружения, до безумия - я сделаю это. Потому что моя смерть станет для него худшим наказанием. Он будет страдать. Он будет мучиться. Он проиграет - раз и навсегда.

Я делаю медленный, глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие. Открываю глаза и встречаю взгляд Марио.

- Я сделаю это, - говорю я, и мой голос звучит ровно, без единой дрожи. - Сегодня.

В этих словах вся моя решимость, вся ярость, вся боль. И обещание - себе, Марио, этому проклятому миру. Обещание умереть, чтобы наконец освободиться.

Марио прикрывает веки, его плечи расслабленно опадают в глубоком выдохе, словно груз, который он долго нес, наконец отпущен.

- Ты спросила меня однажды, как бы я поступил на твоем месте, - произносит он ровным голосом. - И я скажу тебе правду: я бы никогда не сделал того, что ты собираешься сделать. Но я уважаю твое решение, потому что ты - сильная женщина. Ты можешь казаться сломленной, но твой дух, словно пламя свечи на ветру, все еще трепещет, непоколебим. И это делает тебя сильнее всех нас, Лилиан.

Его слова - пустой звук, они не вызывают во мне ничего, кроме ледяного безразличия. Сильная или нет... Какая разница? Смерть - это мой последний жест, последний способ сказать «нет». Маленькая победа, но моя. Та, что докажет: до самого конца я оставалась собой. Не сломалась. Не отдалась ему на милость.

Но тогда почему в груди - эта горечь? Почему, даже зная, что это единственный выход, я чувствую себя... обманутой? Я должна была жить, чтобы победить. Должна была сбежать, начать заново, стереть его из своей истории. Вместо этого... Вместо этого я просто исчезаю. И он выигрывает. Не сразу. Не сегодня. Но он выиграет, потому что мир продолжит вращаться без меня, а его боль - когда-нибудь утихнет.

А я?

Я стану просто призраком. Тенью, что когда-то осмелилась сопротивляться. Разве это победа? Или это просто последняя ложь, в которую я отчаянно хочу верить?

- Марио, - выдыхаю я, медленно высвобождая свою руку из-под его ладони. Кожа горит там, где он касался меня. - Я благодарна тебе за этот вечер, но лучше...

Я замолкаю, поджимаю губы, глядя на него с каким-то вселенским сожалением. Что я могу сказать? Прости, что обрекаю тебя на воспоминания обо мне?

- Конечно, - Марио коротко кивает, стараясь скрыть боль в глазах. - Селино отвезет тебя домой.

Он отодвигает стул и встает. Я смотрю, как он грациозно поправляет воротник рубашки, и вдруг меня пронзает осознание: это последний раз, когда мы вот так сидим за нашим столиком у окна, утопающим в закатном свете. Последний раз я вижу его. В груди что-то болезненно щелкает, словно рвется струна, глаза наполняются слезами, и на этот раз я не собираюсь их сдерживать. Пусть текут.

- Я провожу тебя, - его губ касается грустная, обреченная улыбка. - Идем.

Я автоматически протягиваю руку, позволяя ему помочь подняться на эти проклятые шпильки, ставшие символом моей фальшивой жизни. Мои пальцы судорожно впиваются в его крепкое предплечье, словно ищут спасения, пока мы молча идем по залу к выходу. Я в последний раз оглядываю помещение, жадно впитывая в себя всю эту итальянскую роскошь, и невольно улыбаюсь сквозь слезы.

- У тебя и правда получилось вдохнуть в этот ресторан жизнь, - говорю я, скользя взглядом по картинам с итальянскими пейзажами, прощаясь с ними навсегда.

Мышцы под моими пальцами напрягаются, превращаясь в камень.

- Все благодаря тебе, Лилиан, - отвечает Марио, его голос звучит приглушенно. - Если бы не ты, я бы ни за какие сокровища мира не решился выкупать этот ресторан у французов.

Я усмехаюсь, легонько щипая его за руку.

- Жалеешь?

Марио наклоняет голову, глядя на меня с притворным недоумением.

- Жалею ли я, что выкупил целый ресторан ради одной девушки? - внезапно в его глазах вспыхивает озорной огонек, и он ухмыляется. - Малышка, я тратил деньги на вещи и поабсурднее. Как-то раз приобрел циркового слона, потому что он посмотрел на меня грустно. А вот о чем я действительно жалею - так это о том, что больше не стану свидетелем твоего кулинарного перфоманса «официантка-ниндзя против закона гравитации».

Я ахаю и бью его кулачком по плечу.

- Ах ты старый плут! - восклицаю я, смеясь, наблюдая, как его глаза в ужасе округляются. - Так и знала, что ты получал удовольствие от моего позора!

Марио не сдерживается и тихонько смеется, открывая для меня дверь. Мы выходим из ресторана, и ночной воздух обнимает нас теплым, ласковым шелком. Останавливаемся у машины, припаркованной у обочины, и в этом мгновении - вся наша странная дружба: смешанные эмоции танцуют в воздухе между нами. Грусть, потому что таких моментов больше не будет. Радость, потому что... ну правда, только Марио мог рассмешить меня, когда я готова была расплакаться из-за разбитых бокалов. Он единственный, кто заставляет мое сердце одновременно смеяться и ныть от щемящей тоски. Особенно сейчас, когда искры в его глазах постепенно гаснут, как фонари на рассвете, а его теплые ладони бережно обрамляют мое лицо.

- Лилиан, мне так жаль, что я не могу...

Я резко перебиваю его, хватая за запястья.

- Нет, - мой голос дрожит, но в нем нет злости. - Хватит. Ты ничего мне не должен.

Замираю, чувствуя, как сердце вырывается из груди, когда он наклоняется, и его губы, горячие как итальянское солнце, касаются моей щеки в первом и последнем, прощальном поцелуе.

- Ti porterò nel mio cuore per sempre... - шепчет он, и его голос звучит как последний аккорд прекрасной арии.

Я не знаю значения этих слов, но тепло, с которым они были произнесены, обжигает сильнее любого признания. Могу предположить, что он только что со мной попрощался. Марио с грацией разворачивается, распахивая передо мной заднюю дверь автомобиля, и я, из последних сил сдерживая рвущийся наружу поток слез, бросаю на него подобие игривого взгляда.

- Прощайте, Дон Гуэрра, - шепчу я, пытаясь вымучить улыбку, но проклятые слезы предательски застилают глаза. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на виду, я спешно ныряю в салон уже до боли знакомого автомобиля. И чтобы это поскорее закончилось, с силой захлопываю дверцу, обрывая нить нашего вечера.

Тишина в салоне машины густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь ровным урчанием двигателя. Автомобиль плавно трогается с места, и мои глаза непроизвольно прилипают к окну - я вижу, как Марио с присущей ему кошачьей грацией скользит обратно к освещенному входу ресторана. Дверь закрывается за его спиной с тихим щелчком, и в этот момент меня осеняет: для меня эти двери закрылись навсегда. Обратного пути больше не существует. Губы дрожат, а слезы - эти невероятно упрямые слезы - продолжают катиться по щекам, размазывая тушь в небрежные черные дорожки.

«Не реви», - строго говорю я себе мысленно, сжимая кулаки. - «Тебе больно, да. Но слезами горю не поможешь. Вообще ничем не поможешь. Хотя...»

Мой взгляд скользит к массивной фигуре за рулем.

Хотя один угрюмый, подозрительно молчаливый Гангстер мог бы сейчас немного разрядить обстановку. Хоть как-то отвлечь меня от мыслей о... о том, что мне предстоит сделать.

- Селино... - произношу я вслух, наблюдая, как уличные фонари за окном превращаются в размытые светящиеся нити сквозь пелену новых слез. - Красивое имя. Как песня.

Водитель не отвечает, и я начинаю понимать причину его тягостного молчания.

- Обиделись? - спрашиваю, уже зная ответ. - Из-за той истории с травкой? Сто раз пожалела, поверьте.

Тишина в ответ. Боже, как мне сейчас не хватает его привычных грубоватых «да» и «нет». В отчаянии откидываю голову на подголовник, и веки закрываются сами собой - усталые, тяжелые.

- Давайте представим, - вдруг срывается с моих губ, и я чувствую, как горло сжимается от подступающего кома, - будто у вас есть знакомая девушка. И допустим, вы узнаете, что она в серьезной опасности.

Глаза по-прежнему закрыты, но я вижу эту воображаемую сцену с пугающей четкостью.

- У нее есть... преследователь. Настолько безумный, что хочет убить ее по одной простой причине: она не может ответить ему взаимностью. Не потому что не способна любить - нет, она могла бы, она даже чувствовала что-то, но его жестокость... она убила в ней все чувства.

Я делаю судорожный вдох.

- И представьте: к вам подходит эта девушка и говорит, что спасения нет. Что он уже идет за ней. Но она не хочет просто сдаться. И тогда она спрашивает: что правильнее - отдаться на милость чудовищу... или самой оборвать свою жизнь? Что бы вы ответили?

Последние слова вырываются у меня почти шепотом, и в салоне воцаряется тишина - густая, тяжелая, будто сама воздушная толща сжалась вокруг нас. Даже рокот двигателя кажется умолкшим. Селино молчит, и я резко раскрываю глаза, впиваясь взглядом в его профиль.

- Ну пожалуйста, Селино, мне... - голос ломается, срываясь на всхлип, - мне очень важен ваш ответ.

Я вижу, как его пальцы впиваются в руль, как напрягаются мышцы под черной тканью костюма. И вот - наконец-то - наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Губы сами растягиваются в радостной улыбке, но она замирает, едва он начинает говорить.

- Лилиан, я не могу решать за вас, как именно умирать, - его голос грубоватый, хриплый, будто пропахший дымом. Уголки моих губ медленно опускаются. - Но скажу одно: пусть ваш последний выбор будет вашим. Если вы решаете уйти, потому что это единственный путь к покою - это ваша сила. Не его победа. Он может отнять вашу жизнь, но не вашу волю.

Опускаю взгляд на свои руки, словно отыскивая в них опору. Его слова эхом подчеркивают горькую правду: даже на самом краю, в пучине отчаяния, у меня остается крошечный осколок власти - над собой. Он не произносит слово «самоубийство», но ведет к мысли о достоинстве, последнем, что у меня осталось перед лицом неминуемого. Сжимаю кулаки, и странный, ледяной покой заползает под кожу, вытесняя страх и сомнения. Я не отдамся Эймону. Не позволю ему сломить меня, даже если он кажется воплощением рока. Я билась, бежала, царапалась и кусалась, сопротивлялась до последнего вздоха. Моя жизнь - не трофей для его извращенной души. И если смерть - это неизбежность... я умру. Но я выберу, как именно это произойдет. И мой выбор - отказать ему в том, чего он так жаждет. Отказать ему в моей сломленности.

- Спасибо, - мой голос звучит тверже, чем я ожидала. Поднимаю глаза к зеркалу, и улыбка снова вспыхивает на губах. - Вы самый лучший Гангстер на свете.

Селино раздраженно закатывает глаза, его пальцы чуть сильнее сжимают руль. Он явно дает понять - разговор окончен. Что ж, пусть ведет машину в тишине, без моей болтовни на фоне. Я отворачиваюсь к окну, прикусываю губу и замолкаю. За стеклом проплывают знакомые улицы, будто кадры из любимого кино, которое я вижу в последний раз.

Что со мной?

Этот странный, ледяной покой - словно меня окунули в прорубь. Он не глушит страх, а заставляет его кристаллизоваться, превращая в хрупкую, но четкую картину. Я больше не барахтаюсь в слепом ужасе, не задыхаюсь в панике. Теперь я вижу. Я стою на краю, наблюдая, как надвигается черная волна. И знаю, как встречу ее. Может, это безумие - искать контроль, когда все уже кончено? Но разве безумие - не единственное, что у меня осталось? Он отнял все: мечты, надежды, тех, кто был дорог. Растоптал, размазал по грязи, оставив лишь пустоту. Но есть одна вещь, до которой ему не дотянуться. Моя воля. И я превращу ее в оружие. Я закрою глаза, вдохну глубоко - и отпущу вихрь воспоминаний. Лица. Голоса. Миг, когда солнце било в глаза, а ветер пах морем. Все, что он пытался украсть, но так и не смог уничтожить. Я сохраню это в самой глубине, там, где его руки никогда не достанут.

А потом... я отпущу себя.

Пусть думает, что победил. Пусть тешится, как ребенок, раздавивший бабочку. Но в том последнем мгновении, когда тьма наконец накроет меня, я усмехнусь. Потому что на самом деле - я свободна. И это будет моя месть. Мое последнее, самое дерзкое восстание.

Я выберу свой финал. И в этом выборе будет вся моя жизнь.