Не Прощай Меня

Лилиан.

Иногда желание становится настолько сильным, что поглощает разум целиком. Вот и я так отчаянно жаждала вдохнуть этот дым, что даже не удосужилась подумать: а вдруг это не то, что давал Эймон? И я действительно совершила ошибку. Сначала возникло лишь неясное предчувствие, будто что-то идет не так. Хотя в моей жизни вообще ничего не идет правильно, но в этот раз я почувствовала это совершенно иначе, острее.

Первые затяжки принесли знакомое расслабление, но постепенно спокойствие сменилось мучительной тревожностью. Мысли начали путаться, а сердце забилось в бешеном ритме. Я лихорадочно перебирала в голове все возможные сценарии, что могли пойти не так, и в конце концов довела себя до истерики, до полного нервного истощения, едва не переступив роковую черту.

Сейчас мой взгляд падает на свежую царапину на внутренней стороне предплечья, и в груди становится невыносимо душно. Потому что я действительно собиралась это сделать. Снова. В тот момент я искренне желала смерти - это желание пронзало каждую клеточку моего существа. Так жить больше нельзя. Я больше не могу.

Каждое утро - невыносимая пытка. Просыпаться с осознанием, что из-за меня погибли невинные люди. Их лица преследуют меня даже в кошмарах. Это всепоглощающее чувство вины разъедает изнутри, превращая каждый вдох в наказание. Но за что? Почему я должна заключать сделку с дьяволом? Почему обязана жертвовать своей свободой и будущим лишь потому, что так решил Эймон?

Я отказываюсь принимать его жестокость, эти бесконечные убийства. Почему я должна предавать себя, свои принципы, лишь бы выжить? Кто дал ему право решать мою судьбу, определять, какой мне быть? Это же чудовищно неправильно!

Все люди рождаются равными. Каждый имеет право жить по своей воле, а не по указке другого, возомнившего себя богом. Никто не вправе указывать нам - ни короли, ни миллиардеры, ни убийцы. Их власть и деньги - всего лишь обманчивая тень превосходства. В глубине души они такие же люди, как и я.

Да, я не обладаю их влиянием. Не стреляю в первых встречных. Но разве это делает меня хуже? Напротив - это делает меня человеком. Поэтому пусть все считают меня глупой, упрямой или эгоистичной. Я не сверну со своего пути.

Я могу сдаться смерти. Но Эймону? Ни за что.

Я резко киваю сама себе, словно ставя жирную точку в этом внутреннем монологе, и с трудом отрываюсь от дивана. Пора принять душ и, наконец, перекусить... Вот только для этого придется выбираться из дома - мой холодильник сиротливо пуст, если не считать корма для Миссу.

Под горячими струями воды я закрываю глаза, позволяя им смыть с кожи этот пронизывающий до костей озноб. Но когда оборачиваюсь к зеркалу, закутавшись в полотенце, сразу же об этом жалею. Отражение смотрит на меня провалившимися глазами, окруженными сиреневыми тенями - готовый образ для Хеллоуина, осталось лишь безумно улыбнуться, чтобы пугать детей.

Механически включаю фен, пытаясь укротить мокрые пряди. Они пляшут под напором горячего воздуха, но все равно выглядят так, будто их потрепала стая испуганных кошек. А в зеркале... В зеркале лишь пустая оболочка, безжизненный взгляд. И чем дольше я смотрю, тем сильнее сжимается что-то глубоко внутри.

Мысли неумолимо возвращаются к нему. Я так гордилась, что смогу противостоять Эймону. А в итоге? Теперь я боюсь переступить порог, потому что каждый экран, каждый газетный киоск вопиет о пропавших людях. Не могу заставить себя пойти на работу - где найти силы играть в жизнерадостность, когда знаешь, что весь этот кошмар творится по твоей вине? Даже с близкими перестала общаться - кто знает, не подслушивает ли он каждый наш разговор, не читает ли каждое сообщение?

Этот страх сковывает. Работа, друзья, простая прогулка - все кажется теперь недосягаемым, за пределами возможного. Я больше не хочу притворяться сильной. Не хочу играть роль, которая мне не по силам. Пусть мир рушится за стенами этого дома - мне бы только остаться здесь, в этой безмолвной клетке, где хотя бы иллюзорно безопасно. Где не надо никого обманывать улыбкой. Где можно просто... раствориться в небытии.

Когда я наконец заканчиваю с волосами, вешаю полотенце на сушилку и тщательно втираю увлажняющий крем в кожу, ощущая, как она сжимается от сухости после душа. Медленно ступаю в спальню, куда не заходила с самого утра... По спине пробегает холодок при мысли, что я могла сегодня и не проснуться. Остаться лежать в луже собственной крови, и самое отвратительное - я не довела дело до конца лишь потому, что мне было больно. Я наивно верила, что уже привыкла к боли от порезов, но нет. К такому, кажется, невозможно привыкнуть.

Переступаю порог комнаты, намеренно отводя взгляд от усыпанных по полу осколков бокала, и останавливаюсь у шкафа. «Просто возьму одежду и уйду,» - убеждаю себя. Наспех хватаю первую попавшуюся футболку и домашние штаны, перекидываю через плечо, наклоняюсь за нижним бельем, и вдруг чувствую странное жжение в груди - смесь стыда и разочарования в себе. Это чувство нарастает, и вместо того, чтобы взять белье, моя рука тянется в дальний угол полки, где должна лежать оставшаяся трава, которую я собираюсь смыть в унитаз.

Но... пальцы скользят по сложенному белью, а пакетика нет. Брови сходятся на переносице, пытаясь осознать, куда он мог исчезнуть. Я отчетливо помню: вчера он был здесь, в дальнем левом углу, под новым комплектом белого белья - тем самым, что я заказывала для университета, куда собиралась ходить... еще месяц назад.

Стискиваю челюсти и опускаюсь на колени, вытряхивая все содержимое полки на пол. Лихорадочно перебираю вещи, хотя уже четко осознаю - пакетика нет. Но он не мог просто испариться! Я же сама его сюда положила...

Внезапно застываю. Если я точно оставила траву здесь, она должна быть на месте. Она не могла исчезнуть, если только... если только я сама ее не убрала. Но я не прикасалась к ней. Даже не думала курить после вчерашнего. Она бы так и лежала здесь, пока я не решилась бы выбросить ее - как раз сейчас. Но ее уже нет. Значит, ее забрал кто-то другой. И единственный, кто мог это сделать - Эймон.

Но здесь появляется огромное, гребаное «но». Откуда он узнал, что я принесла траву домой? Допустим, мой «дорогой» Гангстер что-то заподозрил и доложил Эймону. Тот мог заявиться, быть в моем доме... но он не мог знать наверняка, что я курила траву. Я никому об этом не говорила. А травы нет - значит, он знал. И что еще хуже - он знал, где я ее спрятала...

Я отчаянно трясу головой, отгоняя навязчивые мысли. Нет, это невозможно. Эймона не было здесь с того самого дня, как он прижал меня к кухонной стойке, страстно поцеловал и признался в любви - а я, сквозь слезы и сбитое дыхание, заставила его уйти. Хотя прекрасно понимала - «навсегда» для такого человека, как он, просто не существует.

Но если не Эймон... то кто? Я сама?

Абсурдная мысль. Я медленно натягиваю черные трусики, одновременно прокручивая в голове все возможные варианты. Каждый логический путь сводится к одному: куда исчезла трава?

В комнату неспешно входит Миссу. Ее крохотные лапки лениво шуршат по полу, пока я стою посреди хаоса, руки уперты в бока, взгляд лихорадочно мечется по разгромленной спальне. Стекло... Надо убрать осколки, пока кошка не порезала свои мягкие подушечки.

Быстро одеваюсь и, взяв веник, начинаю сметать блестящие осколки, но мысли вязко цепляются. Где трава? Допустим, я сама ее перепрятала - но когда? Я же убрала ее еще до того, как курила, о чем теперь горько сожалею.

Какая глупая затея. Как я вообще докатилась до этого? Покупать траву, словно отчаявшаяся школьница? Она не спасение - лишь еще один камень, неумолимо тянущий ко дну в этом море безысходности.

Я совершила глупость. Осознание этого настолько четкое, что меня буквально тошнит. Но факты упрямы: я спрятала остатки, будучи пьяной, но не настолько, чтобы забыть об этом. Да и ночь в вытрезвителе отрезвила меня... Хотя за это мне тоже невыносимо стыдно.

Черт возьми, меня загребли в вытрезвитель. А я... радовалась этому, как дурочка из дешевого молодежного кино. Я не такая. Но я понимаю, почему так себя вела - пыталась убедить себя, что все это «нормально». Что пьянство, истерики, трава - всего лишь часть моей жизни. Но это не так.

И все же... Где трава? Я не верю, что перепрятала ее - после того как без сил рухнула в кровать, не просыпалась до утра, пока Миссу не потребовала завтрак. Значит... подозрения падают на Эймона. Он единственный, кто мог пробраться сюда, не тронув ничего, кроме той самой вещи... Которая ему точно не понравилась бы.

Заканчиваю уборку, отношу веник в кладовку, возвращаюсь, чтобы заправить кровать. Поправляю простынь и вдруг цепенею - взгляд падает на телефон, валяющийся у подушки. Там, где я бросила его утром... и больше не прикасалась.

Почему я так отчаянно не хочу верить, что это Эймон? Он - чертов психопат, сталкер, человек без каких-либо границ, способный на то, что мне даже в кошмарах не приснится. Если он смог взломать мой телефон и писать Рэйчел от моего имени... Это уже неопровержимо доказывает, что он следит за мной. Но...

Нет, этого не может быть. Хотя... Это же Эймон.

Я отбрасываю взъерошенную простынь и застываю посреди комнаты, чувствуя себя последней дурой.

Но что, если мои подозрения не беспочвенны? Я должна проверить. Немедленно.

-  Эймон... - сквозь стиснутые зубы выдавливаю я, - если ты следишь за мной прямо сейчас... позвони.

Я сознательно давлю на слово «следишь», потому что мне абсолютно все равно, прослушивает он меня или нет. А вот мысль о том, что он видит меня, наблюдает... Это уже совершенно другое. Это заставляет кожу покрываться ледяными мурашками.

Мой взгляд мертвой хваткой прикован к телефону на кровати. Сердце колотится так громко, что, кажется, его стук сотрясает всю комнату. Но экран остается безжизненно черным и безмолвным.

В голове закрадывается отвратительная мысль: а что, если у меня действительно начинаются проблемы? Может, я сама куда-то запрятала травку, а Эймон здесь ни при чем? Но нет, сколько бы я ни выдумывала себе диагнозов, я точно знаю - я пока еще в здравом уме. Это его рук дело.

До боли прикусываю губу, не отводя взгляда от телефона. В голове рождается план, настолько абсурдный, что он просто обязан сработать. Глубокий вдох - и я выпаливаю, почти крича:

- Эймон, если ты действительно следишь за мной через камеру... - невольный нервный смешок вырывается из груди, - то знай, что если не позвонишь прямо сейчас, значит у тебя член как у дождевого червяка. То есть... его вообще нет. Полный ноль. Пустота.

Жаркая волна стыда мгновенно заливает лицо. Я вспыхиваю, краснея до самых корней волос, осознавая весь идиотизм сказанного. Рука сама собой взлетает ко рту, будто пытаясь поймать и запихнуть обратно эти глупые слова.

Какого черта я вообще несу! Он же... мы же... он прекрасно знает, что я знаю... Ведь у него не просто есть член, а, возможно, самый впечатляющий из всех, что мне приходилось видеть. Но я также знаю, что мужчин невероятно задевает, когда покушаются на их достоинство. И даже если Эймон - насквозь самоуверенный ублюдок, он поймет, что я намеренно пытаюсь его спровоцировать. А значит - он позвонит.

Я бросила ему перчатку. И он не сможет устоять перед искушением принять эту игру, ведь это же Эймон - он никогда не упустит шанса доказать свое превосходство.

Скрестив руки на груди, я продолжаю терзать и без того искусанную губу, не отрывая взгляда от телефона. Даже не знаю, чего желаю больше - чтобы он клюнул на эту провокацию или чтобы действительно не услышал мой дурацкий монолог... Надо же было дойти до такого!

Но телефон упрямо безмолвствует.

А что, если он сейчас занят? Может, держит в страхе весь город? Или спит? Или, черт возьми, печет с Марио знаменитое «печенье дружбы»? А может, он просто отошел в уборную...

Миссу грациозно запрыгивает на кровать, начинает лапками месить одеяло, будто устраивая себе уютное гнездышко. Ее янтарные глаза смотрят на меня с безмолвным укором: «Ну и что ты за дура такая?» И она, черт возьми, права. Я действительно последняя идиотка. Какой бы Эймон ни был - он не стал бы тратить время на слежку через камеры. У него и без меня полно дел. Хотя... Это же Эймон.

Ладно, последний шанс. Если не сработает - значит, у меня паранойя, и пора вызывать психиатра.

- Знаешь, - усмехаюсь я, небрежно пожимая плечами, - возможно, с членом я и переборщила... но вот пользоваться им ты совершенно не умеешь.

Пауза.

- Прямо как мой бывший.

Еще пауза.

- У которого, кстати, член был куда больше твоего.

Это самая возмутительная ложь в моей жизни.

Я поворачиваюсь к двери, собираясь уйти, но... Звонок. Резкий, пронзительный, будто телефон взрывается от ярости. Миссу в испуге подпрыгивает. Я медленно оборачиваюсь.

Экран ярко светится.

Я бросаюсь к кровати, подхватывая звенящий телефон. Сердце замирает в груди. Этот номер... я знаю его наизусть. Выучила еще в Чикаго, когда каждый его звонок заставлял меня трепетать от предвкушения. Когда я еще верила, что между нами может быть что-то большее, чем эта извращенная игра.

«Вот же ублюдок...» - мысленно шиплю я, резко проводя пальцем по экрану.

- Котенок, - его голос обволакивает сознание, густой и тягучий, с отчетливыми нотками опасности, которые заставляют волосы на затылке встать дыбом. - Во-первых, дождевые черви - гермафродиты. У них есть и мужские, и женские половые органы. - Он намеренно делает паузу. - Если ты плохо училась в школе, я не против дать тебе частный урок биологии. Лично. И очень... наглядно.

Я закатываю глаза. Он поймал меня на моей же глупой уловке - и чертовски наслаждается этим. Я буквально ощущаю, как его губы растягиваются в той самой мерзкой, самодовольной ухмылке, которую знаю слишком хорошо, которая преследовала меня в кошмарах все эти месяцы.

- А во-вторых... - продолжает Эймон, и его голос становится тише, - ты посмела сравнить меня с тем жалким старикашкой, который обманывал и использовал тебя, как какую-то малолетнюю шлюху? - Я слышу, как он затягивается сигаретой. - Это, милая, не просто оскорбление. Это объявление войны.

Дым выдыхается прямо в трубку, и мне кажется, я даже чувствую его едкий запах.

- Так что у тебя есть выбор, - продолжает он, и его голос теперь звучит почти соблазнительно, что пугает меня до дрожи. - Либо ты прямо сейчас просишь прощения... очень, очень убедительно... - Он усмехается. - Либо я приеду и лично продемонстрирую, насколько ты заблуждалась. И поверь, извиняться ты будешь на коленях. Перед моим членом.

Я сжимаю челюсти так сильно, что в висках начинает стучать, а мускулы сводит от напряжения. Он прекрасно знает, что я больше ни за что не встану на колени и тем более не стану извиняться перед его... членом. Это все его грязная игра, и я оказалась в ловушке.

- Где камера? - выдавливаю я, изо всех сил пытаясь выкинуть из головы образ его надменной ухмылки, но он уже врезался в мое сознание, словно лезвие в мягкое дерево.

В трубке раздается низкий, самодовольный смешок, от которого по спине пробегает пробирающая до костей ледяная волна.

- Повернись к шкафу, - его голос становится гуще, наполняясь предвкушением. - И посмотри в правый угол.

Я медленно разворачиваюсь, ощущая, как сердце отбивает бешеный ритм в груди. Каждый мускул напряжен до предела, каждая клеточка тела кричит об опасности. И все же я поднимаю руку, демонстративно вытягивая средний палец, нацеливая его прямо в указанный угол.

- Я прошу прощения, - говорю я, и мой голос звучит приторно сладко, - за то, что посмела оскорбить твой драгоценный член. - Губы растягиваются в ехидной ухмылке, хотя внутри все сжимается от бушующей ярости. - Тебе хорошо видно, или мне нужно... подойти поближе? - делаю шаг вперед, палец все еще поднят. - Может, хочешь, чтобы я поцеловала камеру?

Да, понимаю, что это звучит безумно, но я абсолютно уверена - он не приедет. Он знает, как сильно я его ненавижу, и, каким бы жестоким ни был Эймон, он не осмелится меня тронуть. И как я могу забыть, что прямо сейчас говорю с ним по телефону, потому что он следит за мной через камеры, установленные в моем чертовом доме? Разумеется, меня переполняет ярость.

В трубке раздается приглушенный смех, который он явно пытается сдержать. Этот звук бесит меня больше, чем любые оскорбления.

- Извини, милая... - он запинается, снова давая волю смеху, и я представляю, как его плечи сотрясаются от беззвучных конвульсий. - Я перепутал. Не могла бы ты показать в левый угол, чтобы я получше разглядел, что ты там мне демонстрируешь.

Его слова звучат так невинно, будто он и впрямь просит о помощи, а не изощренно издевается надо мной. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, обжигая кожу - теперь уже не от стыда, а от чистой, неистовой ярости. Он играет со мной, и самое отвратительное - ему это дьявольски нравится.

Я медленно перевожу средний палец в левый угол, впиваясь взглядом в пустое пространство. Где же эта чертова камера?!

- Вот, - резко бросаю я, - теперь тебе прекрасно видно?

- Вот теперь вижу, котенок, - его голос становится насыщенным каким-то странным, хищным оттенком. - К слову, у тебя потрясающая задница... Сделай несколько шагов назад, чтобы я мог рассмотреть ее получше.

- Эймон! - взрываюсь я, с силой опуская ладонь на бедро, отчего раздается болезненный хлопок. - Где, блять, камера?! И только посмей продолжить эту игру, ублюдок! Иначе следующее, что ты увидишь - это как меня трахают прямо на этой самой кровати!

Я прекрасно знаю - ни с кем не собираюсь спать. Но черт возьми, меня до бешенства доводит то, что ему хватает пары слов, чтобы вывести меня из себя, в то время как я не могу даже пошатнуть его проклятое самодовольство. Не могу до него дотянуться, даже если бы впилась ногтями в его чертову самоуверенную ухмылку.

В трубке - гробовая тишина. Та самая, что наступает перед бурей. Затем - смех. Низкий, хриплый, словно доносящийся из глубины темного переулка. Не забавный. Не добрый. Тот самый, от которого инстинкты вопят «беги», а ноги вдруг становятся ватными.

- Ох, котенок... - он произносит это так, будто проводит лезвием по моей шее, не разрывая кожу, но недвусмысленно обещая. - Вот скажи мне, ты идиотка?

Вопрос заставляет меня съежиться, будто ожидая удара.

- Ты же прекрасно знаешь, что случается, когда твоя безрассудность доводит меня до предела, - его голос становится мягче, обретая опасную нежность. - Так объясни мне, зачем ты намеренно выводишь меня? Зачем продолжаешь бросать вызов, если понимаешь, что не вывезешь? Хочешь, чтобы я убил кого-нибудь? Снова?

Я слышу, как он глубоко вдыхает дым.

- Или, может, ты хочешь услышать, каким именно образом я убью того, кто осмелится переступить порог твоего дома? - Он произносит это почти мечтательно, смакуя каждое слово. - Каждую деталь. Каждый звук. Каждый... кровавый брызг.

Еще одна пауза. Дым выдыхается в трубку.

- Или, - его голос становится приторно сладким, - ты хочешь, чтобы я расписал, как убью вас обоих, если ты действительно решишь разделить постель с кем-то, кроме меня?

Я чувствую, как леденеют кончики пальцев.

- Я понимаю, - продолжает он, и теперь его тон напоминает разочарованного наставника, - ты хочешь выглядеть свободной, независимой женщиной, которая мнит, что может делать все, что ей заблагорассудится. - Внезапно его голос становится пронзительно ледяным. - Но не забывайся. Иначе я быстро затяну поводок, и ты задохнешься.

Я стою, мертвой хваткой сжимая телефон в руках, и чувствую, как его корпус потрескивает под моими пальцами. Миссу сидит на кровати, глядя на меня огромными, полными испуга глазами, словно вопрошая: «Ну и зачем ты его злишь?» Я опускаюсь на край кровати, ощущая, как меня охватывает неудержимая дрожь. Это не ярость, а безысходное отчаяние, всепоглощающая усталость, которая разъедает меня изнутри.

- Где камеры, Эймон? - повторяю я, но уже без прежней решимости.

Тишина в трубке становится настолько удушающей, что я буквально слышу его дыхание.

- Они повсюду, - наконец произносит он ровным, почти безжизненным тоном. - В каждой комнате. Практически в каждом углу. Чтобы я мог любоваться тобой со всех ракурсов. Видеть все, что ты пытаешься скрыть.

Я медленно поворачиваю голову, пронзая взглядом каждый угол, каждую трещинку на стенах, пытаясь уловить хоть что-то подозрительное.

- Ванная? - спрашиваю я, и голос мой звучит неестественно приглушенно.

- Конечно, - его ответ обжигает, как кипяток. Тон снова меняется, становится... почти заботливым. - Кто знает, что взбредет в твою милую головушку. И ты решишься... порезать вены.

Я застываю, ощущая, как каждый нерв в теле натягивается до боли. Он видел. Видел меня вчера. Видел самое постыдное, самое уязвимое...

- Ты... - сдавленный выдох вырывается из груди. Я даже не знаю, что хочу сказать. - Как... как давно ты следишь за мной?

Пауза затягивается, невыносимо давит. Я слышу, как он задумчиво постукивает пальцами по какой-то поверхности. Все во мне сжимается в предвкушении ответа.

- Почти сразу, как ты переехала, - наконец произносит он, и каждое слово обрушивается, как молот.

Сердце обрывается в бездну. Он видел абсолютно все. С самого начала. Видел, как я рыдала, убежденная в его смерти. Видел мои ночные кошмары, мои истерики. Видел меня пьяной, смеющейся, плачущей, обнаженной... Слышал каждое слово, произнесенное в этих стенах.

Мои пальцы впиваются в край матраса. В горле застрял ком, а в голове - лишь одна навязчивая мысль: Он видел все...

В сознании проносятся эти два месяца - каждая улыбка, каждая слеза, каждое «я справлюсь», произнесенное себе перед зеркалом. А он... он просто наблюдал. Как же ему должно было быть забавно смотреть, как я строю планы, как наивно верю, что смогу выстоять... Знал ведь, что рано или поздно вернется и разнесет все в пух и прах.

Я представляю его - сидящего где-то в особняке Марио, с бокалом виски в руке, наблюдающего за моими ничтожными попытками начать все сначала. Наверняка ухмылялся, когда я подавала документы в университет, когда покупала новые вещи, когда свято верила, что кошмар наконец закончился.

- Это даже не игра, - сдавленно вырывается у меня, и голос предательски дрожит. - Это просто изощренная пытка. Ты дал мне глоток надежды лишь для того, чтобы потом было интереснее наблюдать, как я задыхаюсь, когда ты ее безжалостно отним…

- Надежда? - он перебивает меня мгновенно, обрезая на полуслове. - Я тебе ничего не давал, котенок. Ты сама выдумала эту сказку. Ни свободы, ни надежды не было. Если бы не эти проклятые пули... - он делает паузу, и я слышу, как его пальцы сжимают что-то так, что кости хрустят, - я бы догнал тебя еще до границы штата. Так что благодари тех мертвых копов - это они подарили тебе твою ничтожную иллюзию.

Голова кружится, и я не понимаю - то ли от голода, который терзает меня уже бог знает сколько дней, то ли от осознания, что все это время, пока я захлебывалась слезами над его мнимой смертью, он наблюдал за мной. Пока я пыталась собрать разрозненные осколки своей жизни, он был здесь, в каждом углу, в каждой тени. И самое ужасное - никакой свободы и не было. Эти незримые цепи никогда не размыкались, они лишь слегка ослабли, чтобы я могла почувствовать, как они вгрызаются в кожу, когда он дергает за них.

- Ты ублюдок, - всхлипываю я, задыхаясь. Мне плевать, что он слышит мои слезы - пусть знает, какую боль он мне причиняет.

- Знаю, - отвечает он просто, и в его голосе нет ни тени сожаления.

- Ненавижу тебя, - продолжаю я, и слова вырываются наружу, как лезвие из плоти, неся с собой кровь и боль.

- Знаю, - тянет он, и я слышу, как он снова прикуривает, вдыхая дым медленно, смакуя каждую секунду.

- Знаешь что, Эймон? - мой голос набирает силу, несмотря на слезы, заливающие лицо. - Ты прав. Дождевые черви - гермафродиты. Но знаешь, чем они лучше тебя? Они хотя бы удобряют землю, принося пользу этому миру. А ты... ты лишь отравляешь все, до чего дотрагиваешься.

В трубке раздается глубокий, надрывный вздох, словно ему действительно больно это слышать. Но я-то знаю - это всего лишь очередная манипуляция.

- Знаю, - снова отвечает он, и я живо представляю, как он небрежно пожимает плечами, развалившись на диване. - Пожалуйста, продолжай, котенок. Тебе ведь нужно выговориться, - его голос становится мягким, почти приторно нежным, и от этого становится еще отвратительнее, - а я твой самый преданный слушатель уже... что, три месяца?

И меня накрывает цунами боли - такое всепоглощающее, что я не замечаю, как зубы впиваются в губу, пока металлический привкус крови не заполняет рот.

- Три месяца... - мой голос срывается, превращаясь в надрывный хриплый шепот. - Это не просто срок, Эймон. Это девяносто дней, когда я верила, что могу наконец свободно дышать. Шестьдесят из них - когда я каждый день вытаскивала себя из того болота отчаяния, в которое ты меня швырнул!

Горький, истерический смех вырывается из груди, но в нем нет ни капли веселья - только едкая соль невыплаканных слез и пепел сожженных надежд.

- И после всего этого... ты посмел говорить о любви? - слова обжигают мое горло. - Ты, который даже не понимает истинного значения этого слова?

Слезы струятся по лицу, но я не пытаюсь их сдержать. Пусть упивается моей болью.

- Любовь - это когда ты принимаешь человека целиком. Со всеми его трещинами, темными уголками и сломленными частями. Именно так я приняла тебя, Эймон, - голос дрожит, но не от слабости - от той неукротимой силы, с которой правда рвется наружу. - Я полюбила тебя, зная, что ты не заслужил даже крохи моих чувств. Полюбила после каждого жестокого слова, после каждой раны, что ты мне причинил. После того, как заставил смотреть, как умирает Эмметт!

В груди что-то разрывается - будто последние связующие нити.

- Я смогла полюбить чудовище, не ожидая, что оно превратится в принца. И знаешь, что могло бы спасти эти чувства? Всего лишь одно - чтобы ты перестал тащить меня в свою кровавую трясину. Потому что я - не ты. Моя душа не очерствела настолько, чтобы воспринимать убийства как норму.

Я прикрываю веки, чувствуя, как они пылают.

- Но ты разрушил даже это. И теперь... теперь ты еще смеешь винить меня? - голос звучит почти беззвучно, но в нем - вся накопившаяся боль. - Ты - ничтожество, Эймон. И останешься им. Навсегда.

Тишина в трубке становится оглушительной, будто он действительно лишился дара речи. Но у меня-то слова не иссякли - они клубком ядовитых змей поднимаются из самого нутра, из той глубины, где хранится вся боль, что он мне причинил.

«От любви до ненависти один шаг» - какая банальная ложь. Те, кто это говорят, не знают, что такое настоящая пропасть между этими чувствами. Они ноют о предательствах, об изменах... Смешно. Их «боль» - это ничтожная царапина по сравнению с теми кровоточащими ранами, что оставил в моей душе Эймон.

Когда его голос наконец раздается, я вздрагиваю всем телом - за время молчания успела забыть, что он все еще на линии.

- Все сказала? - спрашивает он, и в его тоне сквозит непривычная, почти осязаемая усталость, будто он действительно истощен. - Если есть что-то еще, не стесняйся.

Я вскакиваю так внезапно, что перед глазами пляшут черные всполохи, а кровь с гулким шумом отливает от головы.

- Да пошел ты к черту, ублюдок! - срывается с моих губ, пока я мечусь по комнате. - Ты гнилой, никчемный кусок дерьма, Эймон, ты настолько омерзителен, что...

Три резких, отчетливых удара в дверь заставляют меня замолчать на полуслове. Я закусываю язык до боли, чувствуя, как ледяное цунами страха захлестывает меня с головой. Сердце тревожно екает, предупреждая об опасности.

- Эймон, - мой голос из громкого крика превращается в дрожащий, испуганный шепот, - скажи, что это ты постучал.

Пусть лучше это будет он. С ним я хотя бы знаю, чего ожидать.

- Я похож на того, кому нужно стучаться? - его голос теряет всю прежнюю игривость, становясь жестким, почти ледяным и... странно обеспокоенным. - Котенок, иди открой дверь. Тебе ничего не угрожает. Я уже все уладил.

Он уладил? Что именно?

- О чем ты? - спрашиваю я, медленно ступая в коридор, каждым нервом чувствуя, как напряжение сгущается в воздухе, предвещая беду.

- Просто открой дверь, - говорит он, и в его голосе звучит та самая, ни с чем не сравнимая интонация, которая всегда предвещала что-то ужасное.

Я подхожу к двери, дрожащая рука касается ручки, и я чувствую, как ладонь моментально холодеет и покрывается влагой от пота.

- Клянусь, Эймон, если это снова одна из твоих больных игр... - сквозь стиснутые зубы бормочу я, дрожащими пальцами отпирая первый замок. - Я сразу же вызову полицию, и на этот раз не буду церемониться...

Но мои угрозы растворяются в воздухе. Сквозь матовое стекло дверного окошка я буквально сталкиваюсь взглядом с тем самым полицейским, чья щека вчера встретилась с моей ладонью. Джастин. Его скулы напряжены до предела, а глаза, такие же ледяные, как вчера в участке, буравят меня сквозь стекло.

- Эймон... - мой шепот больше похож на сдавленный предсмертный хрип, когда я отшатываюсь от двери. - Тут... Тут этот коп. Джастин. Что мне делать?

Полицейский, заметив мое замешательство, резким, повелительным жестом указывает выйти на улицу, его губы складываются в нетерпеливую, тонкую линию.

- Убей его, - голос Эймона в трубке звучит так же обыденно, как если бы он предложил мне прогуляться под звездами. - Пригласи на кофе, возьми кухонный нож… Самый острый. Перережь глотку. Труп закопаешь на заднем дворе... - Он делает драматическую паузу. - Или нет, лучше расчлени и спусти в унитаз по кусочкам.

Его тон настолько отрешенно-деловитый, что кровь леденеет в жилах.

- Ты больной идиот, - шиплю я, но тут же слышу его низкий, гортанный смех.

И вдруг меня осеняет. Вчера я рассказывала про Тайлера. Возможно, они нашли тело на заброшенном упаковочном заводе… Под хриплый смех Эймона, который теперь звучит как саундтрек к моему персональному кошмару, я с трудом поворачиваю ручку.

- Ну наконец-то, - Джастин бросает на меня взгляд, полный профессионального недоверия и явной личной неприязни. Его пальцы нервно барабанят по блокноту. - Я уже думал, вы намерены до ночи пялиться на меня, как кролик на удава.

Он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. Где-то в глубине трубки Эймон затаил дыхание - я почти физически ощущаю, как он весь обратился в слух, готовый в любой момент отдать новый «полезный» совет.

- Да что с вами? - полицейский хмурится, его голубые глаза внимательно осматривает мое лицо, задерживаясь на припухших, покрасневших веках. - Вы... О боже, вы что, опять плакали?

Его тон - эта едкая смесь мнимого сочувствия и неприкрытого профессионального любопытства - задевает меня за самое больное.

- А что, мне уже и поплакать нельзя? - резко парирую я, одновременно оценивая его внешний вид. Темные джинсы, обтягивающие мускулистые ноги, тонкая белая кофта, выгодно подчеркивающая рельеф торса... Он явно не при исполнении. - Вы по делу или просто решили заехать поиздеваться?

- О, как заговорила, - Джастин усмехается, наклоняя голову и заглядывая мне за спину, вглубь прихожей. Его взгляд рыщет по стенам, будто выискивая что-то... или кого-то. - Есть разговор. Вы дома одна?

Этот вопрос, брошенный с таким настороженным прищуром, мгновенно отбрасывает меня на несколько месяцев назад - в то утро после смерти Эмметта, когда мистер Харрис допрашивал меня с точно таким же выражением лица. Только Харрис хотя бы был при исполнении... А Джастин? Джастин выглядит так, будто оделся на свидание.

- Нет, не одна, - отвечаю я, и его взгляд моментально впивается в меня, становясь еще более пронзительным. - Я с кошкой живу, - добавляю, видя его реакцию. - Или вы уже забыли?

Полицейский недовольно хмыкает, поджимая губы. В его взгляде мелькает что-то... необъяснимое.

- Такую даму, как вы, Лилиан, невозможно забыть, - он улыбается, но его глаза остаются ледяными. - Вы не против, если я зайду? Хотелось бы пообщаться не на пороге, а за чашечкой кофе... Если, конечно, у вас бывает что-то, кроме алкоголя.

Я крепко прижимаю телефон к уху, ощущая, как кровь приливает к лицу. Он что, только что снова обозвал меня алкоголичкой? Да, я пью... Но у меня есть до одури веская причина! Это не значит, что...

- Я против, - мягко говорю я, искусственно натягивая улыбку. - Если вам есть что сказать, говорите здесь, на пороге.

Лицо Джастина мгновенно меняется. Прежде чем я успеваю среагировать, он резко наклоняется ко мне и резко втягивает воздух носом.

- Это что... Марихуана? - растягивает он слова, и его глаза загораются зловещим блеском. - Вы курите травку, Лилиан?

Я впадаю в ступор.

- Это не ваше дело, - шиплю я, сквозь зубы. - Вы не на службе, у вас нет никаких оснований...

- О, но это мое дело, - Джастин перебивает меня, делая шаг вперед. Его голос становится тише, опаснее. - Особенно если учесть, что вчера вечером вы посетили рыболовный магазин этого придурка Коди, с которым вы познакомились в вытрезвителе. И теперь вот этот запах... Слишком интересное совпадение, не правда ли?

Я застываю на месте, чувствуя, как мир пошатнулся под ногами. Джастин ухмыляется, видя мою реакцию, и делает еще один шаг вперед. Теперь он стоит так близко, что я ощущаю его дыхание на коже.

- Так что, Лилиан... - он наклоняется ко мне, и его дыхание, пахнущее мятной жвачкой, обжигает мое лицо. - Может, у вас получится объяснить, почему через два часа после вашего ухода из магазина туда ворвался маньяк, подвесил продавца за челюсть на рыболовный крюк и вспорол ему живот, словно рыбе на разделочной доске?

Мир вокруг меня разлетается на мельчайшие осколки. Тело окаменевает, пальцы дрожат так сильно, что телефон едва не выскальзывает из рук. Дюк - тот самый паренек с детскими веснушками и застенчивой улыбкой - мертв? И не просто мертв, а...

Я закрываю глаза, но ужасающая картина все равно встает перед глазами: его кричащий рот, кишки, свисающие до пола... К горлу подкатывает приступ тошноты.

И самое ужасное - я знаю, кто это мог сделать. Знаю только одного человека, способного на такую жестокость.

Эймон.

В трубке - оглушительная тишина. Мне хочется закричать, спросить его прямо сейчас... Но какой смысл?

Открываю глаза. Джастин смотрит на меня в упор, не моргая, его взгляд - словно скальпель, готовый вскрыть самую неудобную правду.

- Я... Я не знаю, - мой голос дрожит. - Я просто купила немного травы и ушла. Я не видела, что случилось потом.

Я не защищаю Эймона. Я защищаю себя, потому что взгляд Джастина прямо кричит: «Ты лжешь!»

- Конечно, - кивает он, усмехаясь. - Вы не могли знать. Но, может, знаете, кто это сделал? - Он наклоняется ближе, глаза впиваются в меня, ища малейшие признаки лжи. - Я знаю, вы что-то скрываете. Вчера, когда я хотел вас допросить, за вас внесли огромный залог. А когда я пошел к начальнику... - его губы искажает гримаса отвращения, - он прятал толстый конверт. Деньги. И запретил мне даже подходить к вам. У вас очень влиятельные друзья, Лилиан. Но что в вас такого особенного? Кто вы? Что скрываете?

Так вот оно что. Эймон знал, кто за дверью. Знал, что мне ничего не угрожает. Он уже все устроил. Купил полицию. Но...

- Вам запретили подходить ко мне, но вы здесь, - мой голос звучит тихо, но пронзительно остро. - Почему?

- Все просто, - отвечает Джастин быстро, его голубые глаза темнеют, становясь почти сапфировыми. - Вчера вы наговорили столько, что у меня возникли вопросы. Кстати, о том парне на упаковочном заводе, - его лицо искажает гримаса чистой злости, - мы обыскали каждый угол. Ничего. Вы соврали. Зачем? И зачем очернили своего парня? Что за игра, Лилиан?.. Эй, что с вами?!

Ноги внезапно подкашиваются. Пол буквально уходит из-под ног. Телефон падает на ковер бесшумно, словно пушинка.

Джастин хватает меня, его теплые пальцы хлестко хлопают по щекам. Его губы движутся, но я слышу лишь навязчивый звон в ушах.

- Вы уверены, - выговариваю я, хватая его за руку, - что это тот завод?

- В городе только один, - отвечает он, нахмурившись. - Да, уверен.

- И что? - мой голос трещит, как хрупкий лед. - Тела нет? Ни крови? Ничего? Совсем ничего?

В его глазах вспыхивает что-то похожее на жалость, мимолетное, почти невидимое.

- Лилиан, - вздыхает он, - какая разница, если...

- Если я все равно соврала? - взрываюсь я, переходя на крик. - Да пошли вы! Вы все - мерзкие, продажные ублюдки! Ты пришел сюда, чтобы обвинять меня, но сам не понимаешь, во что вляпался! Хочешь правду? Вот она! Тело Тайлера было в шахте лифта. Там, куда он упал, когда Эймон всадил ему пулю прямо в лоб. Точно. Аккуратно. Как умеет только он. Кровь была. Вы обязаны были ее найти. Но не нашли. Почему? Потому что Эймон убрал и тело, и все следы. А вчера в магазине... Я не знаю наверняка, но почерк - его. Почему он убил Дюка? Не знаю. Но обязательно узнаю. Залог, конверт... Это все - Эймон. Нет у меня никакой «крыши». Просто в один прекрасный день я раздвинула ноги не перед тем мудаком, перед которым стоило, и теперь расплачиваюсь за эту ошибку каждой слезой, каждой ночной истерикой, каждым клочком своей истерзанной, разорванной в клочья жизни!

Я поворачиваюсь к телефону, лежащему на полу, и воплю, срывая голос:

- Ну что, Эймон?! Не стесняйся! Поздоровайся с офицером! Я столько всего о тебе рассказала… Может, подружитесь?!

Гнетущая тишина.

- Эймон?! - мой крик пронзает тишину, и я с силой хватаю телефон. - А ну быстро отвечай, чертов подслушивающий ублюдок!

- Я... не совсем понимаю, что происходит, Лилиан? - Джастин морщит лоб, его взгляд лихорадочно мечется между мной и телефоном, полный нескрываемого полицейского подозрения.

- Все очень просто, - передразниваю я его, ядовито растягивая слова. - Пока ты не вломился ко мне со своими дурацкими вопросами, я мило беседовала с бывшим. - Я тычу пальцем в экран и застываю с гримасой чистого презрения. - О, смотри-ка! Этот трусливый ублюдок сбросил вызов! Ну конечно, зачем ему разговаривать, когда он может просто подглядывать через свои чертовы камеры, расставленные по всему моему дому?!

Мой горький смех звучит режуще громко в звенящей тишине прихожей. Джастин смотрит на меня так, будто я окончательно съехала с катушек.

- О, не смотри на меня такими глазами, герой! - шиплю я, чувствуя, как ярость бьет в висках. - Ты же все равно не поверишь ни одному моему слову. Будешь строить из себя крутого копа, а из меня - истеричную алкашку. Ну давай, продолжай в том же духе! Может, за такое «качественное расследование» тебе хоть медальку дадут - «За особые достижения в области просраной работы»!

Я резко замолкаю, замечая, как его лицо сначала наливается густым багровым цветом ярости, а затем мгновенно бледнеет, словно выжатое. Мои слова попали точно в цель, но эта мимолетная победа не приносит ни капли облегчения - лишь тягучую, гнетущую пустоту, что разливается по груди тяжелым свинцом.

И вдруг - неожиданно, абсурдно - Джастин разражается громогласным, басистым смехом. Звук отдается в моих висках пульсирующей болью, будто кто-то бьет кулаком по натянутой струне. Он опускает голову, прикрывая рот ладонью, словно пытаясь сдержаться, но плечи его сотрясаются, а голубые глаза, поднятые на меня, искрятся неприличным, почти непристойным весельем.

- Знаете… - он прикусывает губу, но смех все равно прорывается сквозь стиснутые зубы. - Знаете, я дьявольски сочувствую вашему будущему мужу, Лилиан. Потому что вы - это настоящий кошмарный взрыв мозга в женском обличье.

Он встряхивает головой, собираясь с мыслями, и указывает на телефон, все еще зажатый в моей руке.

- Давайте по порядку… - его голос дрожит от неутихающего смеха. -  Можно? Я просто проверю звонки.

Я почти швыряю ему телефон - пусть проверяет, раз уж так хочет. А я пока опускаюсь на пол, чувствуя, как неуправляемая дрожь в коленях постепенно стихает.

Джастин просит пароль, и когда я называю цифры, его взгляд цепляется за заставку - Миссу, обмотанную туалетной бумагой, спящую посреди комнаты, беспомощную в собственной ловушке. Он смеется, но улыбка исчезает мгновенно, когда его пальцы быстро листают журнал вызовов.

- Сегодня вы вообще ни с кем не говорили по телефону, - произносит он ровным, бесстрастным тоном, поднимая на меня взгляд, пронзающий до самых костей. - Вчера вы упомянули, что вас взломали. Это правда?

Я вздрагиваю, вспоминая Рэйчел, и резко тычу пальцем в экран.

- Конечно! - выпаливаю я, почти крича, голос звенит от напряжения. - Найди там имя Рэйчел и позвони ей. Она все расскажет.

Джастин замирает, его палец застывает над экраном.

- Рэйчел? - переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает что-то новое, неуловимое.

- Да! - шиплю я, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. - Позвони ей и спроси, кто на самом деле отправлял ей сообщения от моего имени!

Он медленно нажимает на контакт, подносит телефон к уху… И вдруг его брови стремительно взлетают вверх.

- Лилиан… - его голос звучит странно тихо, почти приглушенно. - Рэйчел не отвечает.

Я закусываю губу, замирая на мгновение.

- Она сейчас на работе, наверное… - тихо бормочу я, мысленно прокручивая ее расписание. - Поэтому и не отвечает. Просто возьми ее номер, потом позвонишь. И хватит смотреть на меня так, будто я и Рэйчел выдумала.

Уголки губ Джастина медленно ползут вверх, складываясь в надменную, самодовольную ухмылку.

- Как раз об этом я и подумал, - усмехается он и, заметив мое раздражение, тут же добавляет: - Ладно, прости. Просто либо ты чертовски убедительна и лжешь как настоящий профессионал, либо твой бывший - гениальный ублюдок, раз умудряется вытворять такое дерьмо.

Я тяжело вздыхаю.

- Скорее уж второе...

- Насчет камер... - он протягивает мне телефон, затем выпрямляется и подает руку, помогая подняться с пола. Его ладонь теплая, пальцы едва ощутимо сжимают мои, прежде чем отпустить. - Я бы мог прямо сейчас обыскать весь дом, но у меня нет на это законного права. Так что остается только надеяться, что ты их найдешь... и сообщишь мне.

Он открывает блокнот, резко вырывая страницу, и быстро выводит цифры, будто боится, что сам передумает.

- Мой номер. - Джастин протягивает листок, и я нерешительно принимаю его. Цифры пляшут перед глазами, но я все равно запоминаю их с первого взгляда. - Звони в любое время. Даже ночью.

- Зачем? - голос звучит чуть резче, чем я хотела.

- Чтобы убедиться, что ты не врешь. - Он пожимает плечами, но в его глазах - не насмешка, а что-то твердое, почти стальное. - Я пришел в полицию не ради разборок сварливых пар. Я здесь, чтобы помогать тем, кому действительно нужна помощь.

Он делает паузу, тщательно обдумывая каждое слово, прежде чем продолжить:

- Я еще не верю тебе до конца. Но если это правда… - Взгляд резко темнеет, голос становится тише, почти угрожающим, - то я с превеликим удовольствием запру твоего бывшего в клетку, где ему самое место. И плевать я хотел на всю их коррупцию, Лилиан.

Он делает шаг ближе, и я чувствую, как напряжение в воздухе между нами сгущается.

- Не все копы продались. Я - не такой.

Мне хочется сказать, что это мышление наивного полицейского, только что сошедшего с плаката «Служим и защищаем». Парня, который еще свято верит, что правосудие всегда побеждает. Но пока на этой земле существуют такие, как Марио и Эймон... правосудие даже не выходит на ринг. Оно проиграло, не успев начать бой.

Джастин стоит пугающе близко. Настолько, что я ощущаю жар его тела и ловлю каждый выдох - тяжелый, ровный, - на своей коже. От этого становится невыносимо душно, будто в комнате внезапно исчез кислород. Я собираюсь отступить, но он опережает меня, сам отшагивая назад с легкой, почти незаметной усмешкой.

- Удачи, мисс Бейкер.

Он разворачивается и спускается по ступенькам, одной рукой доставая из кармана ключи. На обочине его ждет серебристый Мерседес - отполированный до зеркального блеска.

Я вдыхаю полной грудью, ловя прохладный вечерний воздух, и медленно закрываю дверь. Тело ноет, будто я только что отработала двенадцатичасовую смену на стройке. Делаю первый шаг в коридор - и тут же вздрагиваю от резкого, оглушительного звона в руке.

- Твою мать!

Телефон выскальзывает из пальцев, я инстинктивно бросаюсь вниз и успеваю поймать его в одном футе от пола. Сердце бешено колотится где-то в горле, пульс гудит в висках. Поднимаю смартфон, смотрю на экран - и тут же чувствую, как губы сами собой искривляются в презрительной гримасе.

Принимаю вызов. Телефон раскален в моей потной ладони, когда голос Эймона заполняет комнату:

- Этот полицейский - наивный щенок, - его слова вырываются сквозь хриплый скрежет, будто ему перерезали горло. - Думает, может посадить меня? - Пронизывающий ледяной смешок. - Единственная решетка, что мне светит - адская, и то лишь когда дьяволу надоест со мной играть.

Его самоуверенность обжигает, но я стискиваю зубы и выдыхаю главный вопрос:

- Где тело Тайлера?

Опускаясь на диван, я улавливаю характерный гул двигателя - он за рулем, явно в движении.

- Правда хочешь знать, котенок? - Его голос становится приторно-сладким, как испорченный мед. - Ответ тебе... не понравится.

Горло сжимается в спазме, но я выдавливаю:

- Говори.

- Он у тебя под носом. В цветочной клумбе у забора.

Что?..

Пальцы вгрызаются в диван, оставляя глубокие вмятины на обивке. Колени дрожат так, что кости неистово стучат друг о друга. В груди застывает ледяной ком, парализующий все внутри, - не страх, а шокирующее осознание, что этот кошмар реален.

- Пришлось повозиться с цветами, - он растягивает слова, смакуя каждое, - хотел сделать... эстетично. Чтобы его могилка радовала глаз.

Слезы жгут глаза, но я сжимаю веки, чувствуя, как тушь стекает черными ручьями. Глубокий вдох. Еще один. «Это всего лишь игра для него, - твердо твержу я себе, - он жаждет увидеть твою панику, твой страх. Не дай ему этого удовольствия».

- Я вызываю полицию, - мой голос звучит чужим, искаженным. Смятая бумажка с номером Джастина крепко зажата в кулаке. Он поможет... Нет. Он снова решит, что я истеричка. Нужны доказательства. Нужно...

- Именно этого я и жду, - говорит Эймон, будто читает мои мысли, проникая прямо в голову. - Звони своему копу. Пусть приезжает... копать.

Резко вытираю лицо, оставляя на руке темные, размазанные полосы. В трубке слышен отчетливый сигнал поворотника.

- Ты куда едешь? - бросаю я, уже поднимаясь с дивана.

- Домой, - коротко отвечает Эймон. Его голос звучит напряженно, почти натянуто: - Куда ты... Что задумала, котенок?

Я с силой толкаю дверь кладовки, и она с глухим ударом отлетает к стене. Палец нащупывает шершавую поверхность выключателя, щелчок - и резкий, ослепляющий электрический свет заливает тесное помещение, заставляя меня на мгновение прищуриться. Пыльные солнечные лучи, пробивающиеся через маленькое окошко, тут же блекнут перед искусственным ярким освещением.

«Спасибо, миссис Уоллис,» - мысленно благодарю я бывшую хозяйку дома, разглядывая аккуратно развешанные на крючках инструменты. Когда я только въезжала, эта седая женщина с морщинистыми руками и теплыми глазами намекнула, что будет рада, если я сохраню ее цветники в том же ухоженном состоянии. Разумеется, я почти ничего не делала для сада. Лишь пару раз, когда тревога сжимала горло так, что нечем было дышать, я выходила с лопатой - не для цветов, а чтобы занять дрожащие руки. Земля под ногтями, пот на спине... Никакого удовольствия, только отвлечение. Хотя те летние месяцы у бабушки не прошли даром - я хотя бы знала, как держать лопату.

- Хочу сама откопать Тайлера, - мой голос звучит тверже, чем я ожидала. Пальцы сжимают холодную металлическую рукоять первой попавшейся лопаты. Сталь неприятно липнет к влажной от волнения ладони.

В трубке раздается приглушенное ругательство, затем резкий вдох.

- Нет, Лилиан! - голос Эймона внезапно становится грубым. - Копать трупы - не женская работа. Позвони своему копу, пусть он этим занимается.

Я выхожу из кладовки, резко хлопая дверью за спиной. Лопата неприятно бьет по ноге при каждом шаге, но я лишь крепче сжимаю рукоять, направляясь в сторону кухни. На лбу выступает ледяной пот - почему он так взбесился? Я думала... мне казалось, ему должно было понравиться, если я сама буду копать, буду пачкать руки землей с разложением друга. Разве не этого он хотел?

Желудок сжимается в тугой узел при одной мысли о том, что мне предстоит. Представляю бледную кожу, уже начавшую разлагаться... Нет, остановись. Но я должна. Должна показать Джастину, что Эймон - не плод моего воображения, не призрак, не кошмар. Он настоящий. И Тайлер... Тайлер мертв. По-настоящему мертв.

- Ты слышала, что я сказал? - голос Эймона в трубке превращается в низкое, утробное рычание, от которого по спине пробегают мурашки. - Остановись. Немедленно.

Сердце быстро колотится в груди, с каждым ударом посылая волны горячей крови к вискам.

- Отвали! - мой крик разрывает вечернюю тишину, эхом отражаясь от стен дома.

Он что-то кричит в ответ, но его слова тонут в невыносимом, оглушительном гуле собственной крови. Палец яростно врезается в экран, разрывая соединение. Телефон с глухим стуком падает в карман, когда я резко разворачиваюсь и чуть не спотыкаюсь о Миссу. Кошка замирает, ее огромные янтарные глаза расширяются до немыслимых размеров при виде лопаты в моих дрожащих руках. Маленькие ушки плотно прижимаются к голове, хвост взъерошен.

- Прости, малышка, - бормочу я, переступая через испуганное создание. Сейчас не до нее.

Распахиваю заднюю дверь и стремглав вылетаю во двор. Сумерки уже плотно окутали сад, превращая знакомые очертания в зловещие, угрожающие тени. Воздух густой, пропитанный запахом сырой хвои и прелых листьев. В нос бьет едкий, терпкий аромат переувлажненной земли.

Клумба.

Вот она, эта проклятая клумба, аккуратно обрамленная дурацким белым заборчиком, который сейчас кажется мне издевательством.

Колени с глухим стуком ударяются о мокрую землю, но я не чувствую боли - лишь пронизывающий ледяной холод, просачивающийся сквозь тонкую ткань штанов. Пальцы, дрожащие и неуклюжие, раздвигают цветы, безжалостно обрывая лепестки. Земля... черт возьми, земля выглядит совершенно девственно нетронутой. Слишком ровной. Слишком... нормальной.

Но я все равно поднимаюсь, твердой хваткой вцепляюсь в лопату и с силой вонзаю ее в грунт.

Первый удар - земля сопротивляется, плотная и тяжелая после недавних дождей. Второй удар - мышцы рук воют от напряжения. Третий, четвертый, пятый... С каждым движением становится все труднее, будто я копаю не землю, а застывший бетон.

Цветы, которые еще минуту назад так беззаботно покачивались на ветру, теперь превратились в убогое месиво, перемешанное с грязью. Чем глубже я рою, тем сильнее сжимается что-то в груди - его там нет. Земля слишком плотная, слишком... живая. Никаких следов недавнего вскапывания.

Но я не могу остановиться.

Потому что я обязана быть уверена. На все сто процентов. Что на моем заднем дворе нет тела Тайлера. Того самого Тайлера, чьи родители до сих пор расклеивают по городу листовки с его сияющим улыбающимся лицом. Пальцы судорожно сжимают металлическую ручку лопаты. И самое ужасное... самое отвратительное... где-то в глубине души я отчаянно надеюсь его найти. Потому что тогда Джастин наконец увидит, что я не сумасшедшая. Родители смогут похоронить сына. А Эймон... черт возьми, он наконец получит по заслугам! Он не может оставаться безнаказанным! Не может продолжать убивать, насмехаться, играть с нами! Он должен заплатить за каждую слезу, за каждую сломанную жизнь...

Лопата с глухим стуком вонзается в сырую землю, когда внезапно тишину разрывает оглушительный звонок. Руки дрожат от напряжения, я бросаю инструмент и судорожно лезу в карман. На экране - ненавистный, проклятый номер Эймона.

Я готова отклонить вызов, заблокировать его навечно... Но неистовая ярость пульсирует в крови, требуя немедленного выхода. Принимаю звонок, подношу смартфон к уху - кожа на щеке горит от смеси пота, грязи и едких слез.

- Знаешь, кто ты, Эймон? - я задыхаюсь, будто бежала целые мили. - Ты лживая, бессердечная скотина!

В трубке сначала только шум - странный шелест, будто кто-то шуршит полиэтиленовым пакетом. Потом его дыхание. Спокойное. Размеренное. Как у человека, наслаждающегося забавным спектаклем.

- А ты... - его голос звучит мягко, почти ласково, проникновенно, - моя маленькая глупышка. - Я слышу, как он нагло ухмыляется. - Обернись, котенок.

Я замираю на месте, ощущая, как липкая капля пота медленно стекает по виску. Телефон прилипает к мокрой щеке, когда я медленно, словно в самом жутком кошмарном сне, поворачиваю голову к кухонному окну.

И вижу его.

Эймон небрежно развалился за моим кухонным столом, словно полноправный хозяин. Его длинные пальцы лениво барабанят по поверхности, а взгляд... этот проклятый, всепроникающий взгляд прикован ко мне. Как долго он сидит там? Когда он успел войти? Я копаю от силы десять минут... В груди что-то резко сжимается - значит, все это время, пока мы говорили по телефону, он... ехал сюда. Домой.

В трубке раздается мягкий, хрипловатый смешок.

- Ну же, - я вижу, как он беззвучно шевелит губами в такт своим словам за стеклом. - Иди ко мне.

Глубокий вдох.

Палец резко тыкает в экран, разрывая соединение. Первый шаг. Не покорность - вызов. Я иду не потому, что он позвал. Я иду, потому что это мой дом, моя территория. Если уж кому-то здесь не место - так этому психопату на моей кухне.

Босые ноги, покрытые холодной грязью, скользят по мокрой траве, но я даже не спотыкаюсь. Дверь распахиваю с такой силой, что она с грохотом бьется о стену. Готова выкричать все, что о нем думаю, все проклятия, что копила...

И вдруг столбенею с открытым ртом.

На столе - пакет из «La Corona Italianа». А рядом... Рядом упаковка премиального корма для котят, который я месяц назад видела на витрине зоомагазина, но так и не решилась купить.

Взгляд сам переключается на Миссу. Моя обычно такая привередливая кошка уткнулась мордочкой в полную миску и уплетает так, будто не ела целую неделю. Ее пушистый хвост довольной метелкой машет из стороны в сторону.

Я стою посреди кухни, вся в грязи, и чувствую, как вся моя ярость вдруг наталкивается на... это. На эту абсурдную, невозможную заботу. От человека, который только что заставил меня копать несуществующую могилу во дворе.

Глаза остаются прикованными к Миссу, пока я с усилием отрываю грязные ступни от кафеля. Каждый шаг к раковине дается через силу - спина напряжена под тяжестью его взгляда, который будто физически давит на плечи.

Теплая вода омывает руки, смывая комья земли, оставляя после себя ржавые, бурые разводы на ослепительно белой эмали. Я завороженно наблюдаю, как грязь растворяется в водовороте, исчезая в дренаже. Тишина давит на уши, нарушаемая лишь монотонным журчанием воды, довольным чавканьем кошки и частым, учащенным стуком собственного сердца. Эти звуки -единственное, что удерживает меня от того, чтобы не броситься на него и не вцепиться ногтями в эту самодовольную физиономию. И этот чертов пакет с едой... Что за театральный жест? Он что, внезапно решил поиграть в заботливого парня?

- Я вполне способна сама... - начинаю я, но он резко обрывает, повышая голос:

- Способна? - его смех звучит хлестко, резко. - Ты три дня жила на кофе и сигаретах, котенок. Даже это пушистое сокровище ест лучше тебя.

Пальцы сжимают кран до болезненного хруста, выключая воду. Я резко хватаю полотенце, и грубая ткань почти дерет кожу. Поворачиваюсь, встречая его пронизывающий ледяной взгляд.

- Тебя это не должно волновать, - бросаю сквозь стиснутые зубы, но взгляд сам скользит по его фигуре.

Он выглядит чертовски... идеально собранным. Белая футболка, словно вторая кожа, обтягивает каждый рельеф мышц. Серые спортивные штаны выгодно подчеркивают мощные бедра. Кроссовки сияют ослепительной белизной, будто только что достали из коробки. Весь его вид кричит «только что из спортзала», а воздух вокруг насыщен его ароматом - терпкая, притягательная смесь цитруса, мяты и табака, которая почему-то заставляет сердце биться чаще.

Внезапно он встает, и мое тело инстинктивно вжимается в столешницу. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами до критического минимума.

- Ты и представить не можешь, как сильно ты меня волнуешь, - его голос низкий, как утробный гул подземного толчка. Еще шаг. - И мне не нравится твоя маленькая голодовка.

Я запрокидываю голову, чтобы встретиться с его глазами. Полотенце в моих руках скручивается в стальной, тугой жгут.

- Я не позволю тебе умереть раньше времени, - он наклоняется ближе, и его дыхание обжигает мои губы. - Поэтому будь умницей, поешь. Или мне придется кормить тебя самому.

Вот же... скотина. Полотенце с шумом падает на столешницу. Каждая клетка тела требует врезать ему со всей силы - в эту самодовольную, мерзкую физиономию. Но даже сейчас, сквозь всю ярость и боль, где-то в самых глубинах души срабатывает тот самый чертов тормоз, который он в меня встроил. Я могу орать. Могу плеваться ядом. Но поднять на него руку... Нет. Он слишком хорошо поработал надо мной, вытравив даже эту возможность. И от этого бешенство становится только сильнее, горячее, острее.

Я делаю шаг в сторону - и тут же его ладонь с глухим, тяжелым стуком врезается в столешницу, напрочь отрезая путь к отступлению.

- Отойди, - шиплю, но по леденящему, мертвому блеску в его глазах понимаю - бесполезно. Ладони упираются в грудь - неприступную, твердую, как броня. Пытаюсь оттолкнуть, но мышцы под пальцами каменеют, становясь неподвижными.

- Какого черта?! - голос срывается, дрожит от ярости, почти переходя на визг. - Ты солгал! Солгал про тело Тайлера! Хотел посмотреть, как я буду рыть землю? Это было забавно? Доволен шоу?!

Он наклоняется еще ближе. Глаза - темные, бездонные - буквально впиваются в меня, будто сверлят череп.

- Если честно, - голос низкий, как раздирающий скрежет металла, - нет. Твоя глупость не забавляет. Она бесит.

Я открываю рот, но он уже продолжает:

- Ты что, правда считаешь меня тем самым клишированным психом из твоих дешевых триллеров? - Хриплый, надрывный смешок. Его пальцы впиваются в мой подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. - Тем, кто таскает возлюбленным куски мяса вместо цветов? Я для тебя настолько жалок и предсказуем, Лилиан?

Его лицо приближается настолько, что я вижу мельчайшие детали: чрезмерно расширенные зрачки, поглощающие свет, тонкие морщинки у глаз, появившиеся за эти месяцы. Его дыхание обжигает кожу - горячее, неровное, с легким привкусом ментола и чего-то металлического... родного.

- Отвечай, - рычит он, и звук вибрирует у меня в груди, заставляя сердце дико колотиться. - Я похож на идиота?

- Да! - вырывается у меня, почти с криком.

Его пальцы вцепляются в мой подбородок, так что я чувствую каждый отпечаток на коже. Смех... Боже, этот смех - как звук хруста разбитого стекла под ботинком.

- Допустим, я идиот, - он наклоняется еще ближе, губы почти касаются моего уха. - Что тогда? Ты хочешь полный комплект?

Его голос внезапно становится приторно-сладким:

- Ноги в шкафу, чтобы выбирать платья под аккомпанемент костей? - Палец проводит по моей шее. - Кишки в холодильнике? - Другой рукой он отодвигает прядь волос с моего лица. - А голову... м-м-м... может, рядом с подушкой? Чтобы шептала тебе сказки на ночь?

Мое лицо невольно искажается гримасой отвращения.

- Ненавижу тебя, - выплевываю я, почти рыча. Это не просто слова - это клятва, выжженная в самой глубине моей души.

Он не моргает.

- Я могу устроить это, - его шепот обволакивает, как тугая шелковая петля. - К рассвету твой дом будет пахнуть не кофе, а разложением. Ты будешь наступать на пальцы, чистить зубы под стоны последних жертв...

Он резко отпускает меня, но прежде чем я успеваю вдохнуть, его палец болезненно тыкает мне в лоб:

- Но ответь мне, моя гениальная Лилиан: что ты будешь делать потом? Куда ты спрячешь целый хор мертвецов? Как объяснишь полиции, что твой дом превратился в филиал кладбища?

Его улыбка - леденящий оскал хищника, который уже загнал добычу в безвыходный угол.

-  Ты же не всерьез думала, - он медленно проводит пальцем по моей щеке, - что настоящие монстры играют по правилам фильмов и книжек?

Отстраняется. Смотрит сверху вниз с выражением, от которого хочется спрятаться.

- Как же ты меня разочаровала, Лилиан. Я верил, что ты... умнее.

Его слова вонзаются в мое сознание, словно ледяные иглы. Серьезно ли это? Или очередная, изощренная игра? В висках пульсирует кровь, смешивая жгучий адреналин с горьким вкусом страха. «Разочаровала» - это слово эхом отдается в черепе, отдаваясь болезненной вибрацией. Он сам превратил меня в это - в существо, которое ловит каждое его слово, как голодная собака подачку. В его извращенной реальности даже полунамек становится законом. А если... если Тайлер действительно...

Губы дрожат, когда я наконец выдавливаю:

- И что мне оставалось делать, Эймон? Ты... ты же непредсказуемый психопат, для которого оставить расчлененку в моей постели - просто милый сюрприз.

Его реакция молниеносна. Пальцы, будто стальные тиски, сжимают мой подбородок, заставляя смотреть в эти бездонные глаза:

- Но я не уличный маньяк, - рычит он. - Ты связалась с профессионалом. Океан превращает тело в ничто за неделю. Промышленные печи - за часы. А свиньи... - его губы растягиваются в чудовищной, жуткой ухмылке, - свиньи - это поэзия уничтожения.

Его тон меняется - становится почти ласковым, приторно-ядовитым, до мурашек нежным:

- Но я никогда не подброшу тебе даже ногтя. Потому что труп - это проблема, а проблемы решают мозгами. - Его палец касается моего виска. - Увы, котенок, в наших отношениях думаю только я.

Его губы приближаются к уху, и он шепчет:

- Я - чудовище? Да. Но я твое чудовище. И если бы ты не бросилась рыть землю, как истеричная девочка...

Он отстраняется, оставляя меня стоять в грязи - физической и моральной. Его взгляд скользит по моей дрожащей фигуре, и в нем читается странная смесь разочарования… и чего-то еще, доселе неведомого. Мне плевать. Абсолютно. Главное - в моем доме не будет разлагающихся «подарков». Да, Эймон - чудовище, но черт возьми, он прав насчет одного: в последнее время мой мозг отказывается работать. Я веду себя как последняя дура, совершаю поступки, за которые потом готова провалиться сквозь землю.

И хоть я ненавижу это признавать - его слова принесли странное, почти болезненное облегчение. Небольшое, но... что-то внутри ослабло, позволив сделать первый полный, глубокий вдох за последние часы. Никаких трупов. Никаких частей тел. Он может быть психопатом, но хотя бы не идиотом. Слава богу, я не проснусь в постели с отрубленной головой.

Потому что он прав - что бы я тогда делала? Как объясняла бы это полиции? Но в его тираде была одна фраза, которая вонзилась мне под кожу, словно заноза...

- Между нами нет никаких отношений, - сквозь стиснутые зубы шиплю я, бросая на него ледяной взгляд, прежде чем резко отвернуться к раковине. Стакан дрожит в моей руке - если сейчас не сделаю глоток, задохнусь от этой комбинации невыносимой жажды и клокочущей ярости.

Вода только начала наполнять стакан, когда его тело плотно прижимается к моей спине. Горячее дыхание обжигает затылок, руки с грохотом врезаются в столешницу по бокам от меня. Дерево трещит под его пальцами - вижу, как белеют костяшки, как напрягаются мышцы предплечий, как вздуваются синие, набухшие вены.

Глоток. Мне отчаянно нужен глоток воды, особенно когда его губы едва касаются моей шеи...

- Ты самая предсказуемая девушка из всех, кого я...

Резко поворачиваю голову. Мой взгляд должен был бы испепелить его на месте. И - о чудо - он на секунду теряет всю свою уверенность.

- То есть, - быстро поправляется он, губы растягиваясь в той самой мерзкой ухмылке, - я вообще никого не знал до тебя, котенок. - Его подбородок грубо упирается в мое плечо, как будто у него есть на это право. - Но забавно, что из всего сказанного ты цепляешься именно за это. Неужели мысль быть моей так отвратительна?

Стакан с грохотом падает на стол, вода разливается по поверхности.

- Мне отвратителен ты, Эймон! - мой голос звучит хрипло, срываясь на истошный крик. - Черт бы тебя побрал, отойди от меня! Я все поняла! Ты не будешь подкидывать трупы. Ждешь благодарности? Не дождешься!

Я резко отдергиваю его руку от стола и отступаю на несколько шагов. Эймон не сопротивляется, но его взгляд впивается в мою спину, будто ощутимое прикосновение. С чего он вдруг стал таким навязчивым? Раньше... Раньше его близость вызывала совсем другие чувства. Помню, как его прикосновения снимали напряжение лучше любого лекарства, как его дыхание на шее заставляло дрожь пробегать по коже. Теперь же в груди бушует ярость, требующая немедленного выхода.

С грохотом опускаюсь на стул, выдергиваю сигарету из помятой пачки. Губы сами собой искривляются в гримасе, когда я вижу, как Эймон опускается на корточки рядом с Миссу. Эта маленькая предательница сразу же подставляет спинку под его ладонь, громогласно мурлыча так, что слышно через всю кухню. А он... Черт возьми, он улыбается. По-настоящему, без фальши. Глаза становятся мягче, уголки губ приподнимаются - я не помню, чтобы он так смотрел даже на меня.

- Я убил этого жирного ублюдка не просто так, - его голос звучит спокойно, в такт размеренным поглаживаниям кошки.

Зажигалка вспыхивает ослепительной искрой прямо перед носом. Я зажмуриваюсь, мысленно ругая себя. Опять забыла? Нет, просто мой мозг все еще не переключился с мыслей о трупе Тайлера на труп Дюка, особенно когда их создатель сидит в двух шагах от меня.

- Он продал тебе «Дурбан» - пальцы Эймона замирают на спине Миссу. - Особый сорт. Сильный. Опасный. - Его взгляд тяжелеет, становится непроницаемым, ледяным. - Люди выбрасываются из окон. А он... он просто хотел нажиться. Обманул тебя.

Мое лицо - застывшая маска чистого потрясения.

- Да, я знаю. «Это жестоко». «Нельзя так». - Он встает, и Миссу недовольно мяукает. - Но решаю я. - Шаг. Еще шаг. Его тень надвигается, накрывая меня. - И если кто-то посмеет навредить моей девочке... - пауза, во время которой я чувствую, как кровь густеет в жилах, - они будут иметь дело со мной.

Непроизвольная дрожь пробегает по плечам, заставляя меня резко встряхнуться. Автоматически подношу пальцы к губам, зажимая между ними сигарету. Пламя зажигалки танцует перед глазами, отражаясь в бумажном пакете с логотипом «La Corona Italianа» - того самого ресторана, где я, черт побери, работаю официанткой.

Мысли вихрем путаются в голове, как спутанные нитки. Значит, утренние подозрения подтвердились - Дюк подсунул мне не просто травку для расслабления, а настоящую отраву, ту самую, что может отправить человека в могилу раньше срока. И все ради чего? Чтобы содрать с меня лишние пару десятков?

Я не злюсь. Серьезно. На мертвых злиться бессмысленно. Но... черт возьми, зачем? Я и так готова была выложить сотню за один жалкий косяк, а он... Он не просто продал мне опасную дрянь, он еще и заставил купить те абсолютно ненужные безделушки для рыбалки.

Пытаюсь закинуть ноги на стол, но останавливаюсь, заметив присохшие комья грязи на босых ступнях. Из груди вырывается тяжелый вздох - такой глубокий, что аж диафрагма сводит.

Взгляд сам собой скользит к Эймону. Он уже вернулся к Миссу, его длинные пальцы размеренно расчесывают ее черную шерстку. Кошка мурлычет так громко, что звук разносится по всей кухне. Похоже, их взаимная тоска была обоюдной.

Сигарета в пальцах внезапно кажется отвратительной. Пепел падает на стол, оставляя серые пятна на белой скатерти. Меня передергивает от омерзения - ко всему этому, к этой ситуации, к себе самой. Резко тушу сигарету, вдавливая ее в пепельницу с такой силой, что пальцы немеют.

- То, что сказал мне Джастин...

Эймон резко вскидывает голову, будто его хлестнули плетью. Его пальцы непроизвольно сжимаются в стальные кулаки, сухожилия на тыльной стороне ладоней напрягаются, становясь отчетливо видными. Глаза превращаются в опасные узкие щели, из которых сыплются миллионы ледяных осколков. Само имя полицейского, произнесенное моими губами, действует на него как красная тряпка на разъяренного быка.

Но я продолжаю, несмотря на душащий ком в горле:

- Насчет того, как ты убил продавца в магазине... - Голос дрожит, но я заставляю себя закончить: - Ты правда выпотрошил его, как рыбу?

- Да. - Его губы растягиваются в жуткой, почти инфернальной ухмылке, но глаза остаются мертвыми, абсолютно безжизненными. - Выпотрошил и подвесил. А что?

Это чертово «а что?» заставляет мои зубы стиснуться так сильно, что челюсти начинают сводить от боли.

- Ничего! - истошно вырывается у меня хриплый крик. Пальцы впиваются в переносицу, пытаясь сдержать нарастающую, пульсирующую мигрень.

Дыши. Просто дыши.

- Тогда объясни, - выдавливаю я, - почему тело Дюка осталось на месте, если всех остальных ты закапывал в лесу?

Эймон подхватывает Миссу, как ребенка, и выпрямляется во весь рост. Его движения резкие, почти дерганые, порывистые.

- Ты специально выпытываешь детали, чтобы потом пересказать своему копу? - Голос звучит неестественно высоко, с явными металлическими нотками.

И вот он снова это сделал. Поддел меня этим «своим копом», будто... Мои глаза широко распахиваются, внезапно осененные ошеломляющей догадкой.

- Ох, черт, - вырывается у меня, и я даже откидываюсь назад на стуле, - ты что... ревнуешь меня к копу?!

Эймон с подчеркнутой неспешностью опускается на стул, устраивая Миссу у себя на коленях.

- Да, - отвечает он, и его пальцы плавно, почти ласково погружаются в густую шерсть Миссу, которая уже вовсю мурлычет, уютно устроившись у него на коленях. Что за маленькая предательница! Хотя... разве я вправе ее осуждать? Я-то знаю лучше всех, как эти чертовски удобные колени могут заставить забыть обо всем на свете.

Мой взгляд беспорядочно мечется между кошкой и Эймоном, губы сами собой искривляются в гримасе полного недоумения.

- Ты серьезно?! - голос звучит выше, чем я планировала. - Может, еще к фонарным столбам начнешь ревновать? Совсем крыша поехала?!

Эймон медленно поднимает глаза - мрачные, давящие, наполненные чем-то первобытным, опасным и абсолютно хищным. В них читается четкое, недвусмысленное послание: «Ты - моя».

- Да. - Его голос - низкий, тягучий, словно гул приближающейся грозы перед тем, как небеса разорвутся. - Я ревнив до безумия. До крови. До трупов.

Он медленно наклоняется вперед, и стол пронзительно скрипит под тяжестью его локтя.

- И если надо - буду ревновать тебя к каждому камню под ногами. К каждому брошенному в твою сторону взгляду. К самой тени, что ложится на твое тело.

Его губы медленно искривляются в хищном оскале, обнажая острые зубы.

- Но этот полицейский щенок... он уже мертв. И прежде чем ты закричишь, заплачешь или попытаешься спорить... - длинный палец указывает прямо на меня, - запомни раз и навсегда: ты, Лилиан, моя личная черная метка. И любой, кто осмелится подойти слишком близко... любой, кто осмелился коснуться тебя... - он делает тяжелую, театральную паузу, глаза вспыхивают кровавым, безумным блеском, - умрет. Без исключений.

Я застываю, чувствуя, как смесь шока и неверия парализует тело. Его слова висят в пространстве между нами - тяжелые, плотные, неопровержимые, а где-то в глубине - крошечная, предательская искра понимания. 

Он не блефует. 

Я - его личная черная метка. Живое проклятие, несущее смерть каждому, кто осмелится приблизиться. Он произнес это, не отрывая от меня своих холодных, бездонных глаз - без тени сомнения, без малейших угрызений совести. Как будто само мое существование - уже достаточная причина для убийств. Как будто я действительно виновата в том, что он продолжает лишать жизни невинных людей.

И самое ужасное - у меня нет слов. Эймон - это неприступная крепость, монолитная скала, против которой бессильны любые доводы. Бессмысленно спорить, пытаться достучаться до его искаженного восприятия реальности. Он никогда не остановится. Никогда.

Горячие слезы предательски жгут глаза. Опять эти чертовы слезы! Как же я устала от этой постоянной слабости. От этой неконтролируемой воды, которая раз за разом предает меня, вырываясь наружу вопреки всем моим попыткам сдержаться. Она течет сама по себе - горячими, солеными ручьями по щекам. А все почему? Потому что боль внутри стала абсолютно невыносимой. Она разрывает меня изнутри, сжигает дотла, превращая в пепел.

- Ты выиграл, - мой голос едва слышен. - Все, Эймон. Игра окончена. Ты победил, а я... я сдаюсь.

Эймон наблюдает за мной с непроницаемым, каменным лицом, лишь в его глазах мелькает крошечная искра любопытства. Его тяжелый, давящий взгляд следует за каждым моим движением, когда я останавливаюсь прямо перед ним и, сдавленно вздохнув, медленно опускаюсь на колени. Голова покорно склоняется, плечи сотрясаются от беззвучных, глубоких рыданий.

- Я умоляю тебя, Эймон... - слова вырываются из пересохшего горла, разрываясь между судорожными рыданиями. - Скажи мне... что я должна сделать... чтобы этот кошмар наконец закончился. Прикажи - и я... - голос срывается на высокой ноте, почти визге, - я выполню любое твое желание. Любое. Пожалуйста... - запрокидываю заплаканное лицо, встречая его взгляд, - ради всего святого, скажи мне...

Вот оно. Полная и безоговорочная капитуляция. Я сломалась. Сдалась. Превратилась в то, чего так боялась - в жалкую, сломленную тень самой себя.

Эймон застыл, словно мраморное изваяние. Только глаза живые - холодные, анализирующие, изучающие каждую мою дрожь. Миссу сладко посапывает у него на коленях, ее черный бочок равномерно поднимается и опускается. Лишь изредка кошачье ушко дергается, когда мое всхлипывание становится слишком громким.

- Эймон... - душераздирающий стон вырывается сам собой, когда моя дрожащая рука опускается на его колено. Его кожа обжигает жаром даже через ткань штанов. Я вижу, как каменеет его челюсть, как резче проступают скулы, когда он стискивает зубы. - Если ты... если хоть что-то чувствуешь ко мне... - голос предательски ломается, - умоляю... скажи, что нужно сделать, чтобы это прекратилось...

Слезы текут без остановки, буквально разъедая кожу. Но я не моргаю. Не отвожу взгляд. И вдруг - странный, предательский всплеск в груди, когда Эймон, не отрывая от меня глаз, аккуратно, почти бережно поднимает спящую Миссу и опускает ее на пол. Кошка даже не просыпается, только глубже зарывается в свой хвост.

- Иди сюда, - его голос надломлен, хриплый, будто он сам с трудом сдерживает эмоции. Ладонь хлопает по колену - звук сухой, резкий.

С подавленным всхлипом подползаю ближе. Голова сама опускается на его колени. Его запах обволакивает меня целиком - цитрусы, свежесть, что-то неуловимо мужское. Такой знакомый. Такой... пугающе безопасный.

- Моя девочка... - его пальцы трепетно запутываются в моих волосах, расчесывают прядь за прядь с неожиданной, почти невероятной нежностью. Голос звучит почти... смиренно, с нотками боли. - Есть только один способ прекратить твои мучения. Посмотри на меня, котенок.

На мгновение плотно зажмуриваюсь, пытаясь собрать последние, ускользающие крохи самообладания. Потом, с невероятным трудом, поднимаю взгляд.

И замираю.

Его глаза... Они другие. Мягкие. Теплые. В них читается что-то, что я никогда раньше не видела - чистая, незамутненная нежность. Он улыбается, но эта улыбка кажется... печальной. Скорбной. Как будто то, что он сейчас скажет, причинит боль ему самому.

- Ты должна умереть, - произносит он тихо, почти с сожалением, и в его глазах я вдруг ясно вижу - он действительно, искренне любит меня.

В таком случае почему он хочет убить меня?

Стон вырывается из моей груди, когда я прижимаюсь лицом к его коленям, словно ищу последнее утешение. Пальцы вгрызаются в ткань его штанов, сжимая так сильно, что могут оставить дырки. Страх ледяными, парализующими щупальцами сковывает тело, но если это единственный выход... Если это остановит этот бесконечный кошмар... Я готова. Внутри уже давно пустота - ни надежды, ни страха, только изможденное, всепоглощающее безразличие.

С неимоверным трудом отрываю лицо от его колен, оставляя на ткани мокрое пятно от слез. Поднимаюсь на ноги, сознательно избегая его взгляда. Каждый шаг к столешнице дается с невыносимым усилием. Пальцы сами находят ручку ящика. Внутри лежит только один нож - большой, с широким лезвием, которым я когда-то разделывала мясо. Ирония не ускользает от меня - теперь он пригодится для другого мяса. Моего. Лезвие ловит свет, бросая на стены дрожащие, зловещие блики, когда я разворачиваюсь. И вот тогда, только тогда, поднимаю глаза.

И вижу.

В его взгляде - вселенская, невыносимая мука. Такая глубокая, такая человеческая, что на мгновение я забываю, кто передо мной. Его обычно бесстрастные черты искажены чем-то, что я никогда раньше не видела - неподдельной, неприкрытой болью.

- Возьми... - мой голос звучит неестественно спокойно, когда я опускаюсь перед ним на колени, протягивая нож рукоятью вперед. Лезвие мелко дрожит в моих пальцах. - Пожалуйста...

Он даже не смотрит на нож. Его глаза мертвой хваткой прикованы к моему лицу.

- Хватит мучить меня... - шепчу я, и голос вдруг срывается. - Ты же этого хотел? Убить меня своими руками? Так сделай это. Пожалуйста, Эймон... я умоляю тебя... убей меня.

Последние слова повисают в воздухе, превращаясь в тихий, сломленный шепот. Нож все еще протянут к нему - мое последнее предложение, моя окончательная капитуляция. В комнате так тихо, что слышно, как одинокая слеза падает на металл лезвия.

Эймон наконец опускает взгляд. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, медленно, почти нерешительно смыкаются вокруг рукояти. В этот момент все внутри меня обрывается - сердце замирает, дыхание перехватывает. Но вместо того, чтобы принять мой «подарок», он просто кладет нож на стол с тихим металлическим звоном. И вдруг - его ладони, теплые и шершавые, охватывают мое лицо. Он наклоняется так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую микроскопическую трещинку в его обычно бесстрастной маске.

- Время еще не пришло, котенок, - его голос звучит хрипло, с непривычной, почти неразличимой дрожью. - Я не готов отпустить тебя. Не сейчас.

Он отстраняется, и я чувствую, как его пальцы неуловимо дрожат, когда он нехотя убирает мои руки со своих колен. Он поднимается, и его тень подавляюще накрывает меня целиком - такой огромный, такой всепоглощающий. Он поворачивается к выходу, и в этот момент что-то внутри меня неистово рвется.

- Эймон, пожалуйста! - мой голос звучит дико, отчаянно, когда я бросаюсь вперед, вцепляясь в его ноги. Пальцы впиваются в ткань штанов, не желая отпускать. - Не оставляй меня... Прошу тебя... Не оставляй!

- Прекрати, - его голос звучит странно - сдавленно, почти... мучительно болезненно. Он отрывает мои руки от себя с видимым усилием, будто это причиняет ему физическую боль.

И затем - без слов, без последнего взгляда - он уходит. Его шаги звенящим эхом раскатываются по пустому коридору, каждый звук, каждый отзвук его кроссовок о пол - будто тяжелый молот, бьющий прямо в грудь, в самое нутро, в ту точку, где еще теплится что-то хрупкое и беззащитное. Я остаюсь на коленях, пальцы судорожно впиваются в холодный пол, а взгляд прикован к тому месту, где он только что стоял, где еще витает его запах, где воздух все еще дрожит от его присутствия. Шаги удаляются, становятся тише, растворяются в давящей тишине - и вдруг оглушительный, яростный хлопок. Будто весь мир разорвался пополам. Дом содрогается, стекла дребезжат, стены качаются, но я не шевелюсь. Я даже не моргаю. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены, а перед ними - лишь размытое, слепое пятно, пелена, сквозь которую уже ничего не разглядеть. Тело дрожит, каждая мышца, каждая клетка сжимается в тщетной попытке сдержать этот дикий, нечеловеческий вопль, который рвется из самой глубины, из той пропасти, где больше нет ни надежды, ни страха, только бесконечная, всепоглощающая, испепеляющая боль.

Вокруг - леденящая пустота. Глухая, безжизненная. Но внутри... внутри этот голос. Тихий, мерзкий, знакомый до тошноты. Он шепчет, змеей ползет по извилинам сознания, заполняет каждый уголок, каждую щель:

Ты виновата. Ты не спасла Тайлера, ты не спасла Дюка, ты обрекла Джастина, ты позволила Эймону уйти, даже когда пала перед ним на колени, даже когда унизилась, даже когда пробила самое дно и продолжила падать - потому что дальше только тьма, а ты уже в ней. Ты сама вручила ему нож, сама подставила грудь, сама попросила, чтобы он вонзил его в тебя снова и снова, как делал это тысячу раз. Ты умоляла его убить тебя. Ты жалкая. Ты ничтожна. Ты не заслуживаешь даже этого воздуха, который сжигает легкие. Ты не заслуживаешь жить.

И тогда мир взрывается во второй раз. Но на этот раз - изнутри. Я кричу. Кричу так, что перепонки лопаются, горло сжимается в огненный, невыносимый узел, а голос превращается в хриплый, безумный рев. Кричу, потому что слов больше нет. Потому что сил больше нет. Потому что меня больше нет. Остается только этот вопль - последний, отчаянный, бесконечный. И тишина, которая придет после. Но даже она не будет спасением.