Глава 37.
Эймон.
Десять минут безумной гонки сквозь ночь - и вот я уже стою перед ее домом, заглушая рев мотора, который еще несколько секунд назад сливался с бешеным стуком моего сердца. Глаза непроизвольно поднимаются к темным окнам, где за плотными шторами скрывается ее безмятежный сон, и в этот момент где-то в глубине души, несмотря на всю неодолимую силу, что влечет меня сюда, просыпается едва уловимое сомнение. Я прекрасно осознаю - мне не место у этого порога, в этом тихом переулке, где каждый камень напоминает о том, что должно было быть и чего никогда не случится. Любое другое место было бы предпочтительнее, любая точка на карте причиняла бы меньше боли... но в этом-то и заключается проклятие - именно здесь, где сердце сжимается от невыносимой тяжести, я жажду находиться больше всего. Пока ее дыхание ровное за этими стенами, пока ее грудь ритмично поднимается во сне, я готов впитывать эту боль, как иссушенная земля впитывает дождь, до последней мучительной капли.
Она спит - Марио не сводил с нее глаз, пока меня не было, и в этом есть какая-то горькая ирония: после той истерики, после всех слез и отчаянных криков, ее организм сам потребовал этого забытья. Мои пальцы нащупывают в бардачке холодный металл ключей, и знакомый звон стали кажется невероятно громким в тишине салона. Крепко сжимаю их в ладони, ощущая острые грани, впивающиеся в кожу, и делаю первый шаг к дому, к ней, к своему проклятию и спасению одновременно.
Мягкая трава под ногами пропитана ночной влагой, с каждым шагом издавая едва слышное похрустывание. Задняя дверь, словно нехотя, издает протяжный скрип, когда ключ поворачивается в замке с металлическим щелчком.
И вдруг...
В темноте проступают два янтарных огонька, а затем - маленький пушистый комочек, всем своим видом выражающий безудержную радость. Миссу. Ее хвост виляет с такой энергией, что кажется, будто вот-вот оторвется, хотя она - самая настоящая кошка, с гордым нравом и независимым характером. В груди что-то сжимается, и я чувствую, как по телу разливается тепло, которого не испытывал уже очень давно.
- Ох, малышка... - вырывается у меня шепот, наполненный такой нежностью, о существовании которой в себе я уже давно забыл.
Быстро снимаю кроссовки, оставляя их у порога - ни одна капля крови не должна осквернить этот дом. Руки сами собой тянутся к пушистому созданию, но замирают в дюйме от шелковистой шерсти.
- Подожди секундочку, малышка, папочке сначала нужно вымыть руки, - шепчу, ощущая, как по моему обычно хмурому лицу расползается непривычно мягкая улыбка. В ответ раздается довольное мурлыканье, которое звучит как самая прекрасная музыка в этом жестоком мире.
В полумраке кухни мои руки выглядят особенно отвратительно - бледные, с застывшими в трещинах кожи темными прожилками крови, больше похожие на лапы какого-то чудовища, чем на человеческие конечности. Я яростно тру их под струей ледяной воды, наблюдая, как розоватые разводы медленно растворяются, унося в слив последние следы сегодняшней ночи. Когда вода наконец становится прозрачной, я хватаю первое попавшееся полотенце, оставляя на его поверхности влажные пятна.
Миссу терпеливо ждала этого момента. Ее теплая шерсть неожиданно мягко прогибается под моими пальцами, когда я наконец решаюсь ее погладить. В одно мгновение она оказывается у меня на плече, ее мокрый нос тычется в щеку с такой беззаветной нежностью, что у меня перехватывает дыхание.
Это доверие... Оно обжигает сильнее, чем любая рана. Эта маленькая кошечка даже не подозревает, какое чудовище сейчас держит ее в руках. Не знает, что эти пальцы всего пятнадцать минут назад...
Я осторожно поднимаю ее, ощущая, как ее крошечное сердечко бьется у меня в ладонях, и не могу удержаться - прижимаю к груди, туда, где должно быть сердце. Ее шерсть пахнет домом - тем самым, настоящим, который я потерял. В этом аромате угадываются ноты шампуня Лилиан, и я невольно прикасаюсь губами к пушистой макушке, вдыхая этот обманчивый запах безопасности.
Опускаю ее на пол, и она тут же начинает обвивать мои ноги, как живой шарфик, а ее мурлыканье разливается по кухне, словно обещая, что все будет хорошо.
Но мы-то с тобой знаем правду, малышка, не так ли?
Тишина в доме кажется почти осязаемой, она обволакивает меня, как теплая вода. Каждый шаг по деревянному полу дается с усилием - я стараюсь ступать как можно тише, но старые доски все равно слегка поскрипывают под моим весом. Миссу семенит рядом, ее коготки цокают по дереву, а пушистый хвост высоко задран. Я должен быть быстрым - просто забрать траву и уйти. Просто...
Но когда я переступаю порог ее спальни, мир переворачивается с ног на голову. Воздух здесь пропитан ее ароматом - сладковатым, с нотками цветов и чего-то неуловимого, чисто ее. Лилиан спит, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться даже во сне. Одеяло сброшено на пол небрежным движением, рядом валяются осколки от бокала - видимо, она пыталась их собрать, но не справилась или передумала.
Лунный свет, просачивающийся сквозь полупрозрачные шторы, окутывает ее фигуру серебристым сиянием. Ее бледная кожа, почти фарфоровая, слегка поблескивает от пота, сливаясь с белоснежной шелковой пижамой. Она лежит на животе, и я вижу, как ее спина равномерно вздымается в такт дыханию - медленному, глубокому, спокойному. Каждый вдох заставляет тонкую ткань пижамы слегка натягиваться, обрисовывая хрупкие контуры ее тела.
Ноги сами несут меня вперед. Всего одно прикосновение. Только одно. Я падаю на колени возле кровати, не обращая внимания на возможные осколки - что мне теперь эти царапины? Замираю, затаив дыхание, боясь потревожить этот хрупкий момент.
Она... Она как первый луч солнца после недели проливных дождей. Как глоток чистой родниковой воды после долгой жажды. В ее присутствии даже воздух кажется другим - более чистым, более насыщенным. Она - словно живое воплощение той самой благодати, о которой пишут в священных книгах. Ее существование - это чудо, которое я не заслужил, но которое не могу отвергнуть.
Горло сжимается, каждый глоток дается с трудом, будто футболка действительно сжалась и душит меня. Воздух становится густым, тяжелым, наполненным ее дыханием и ароматом вишневого геля для душа. Пальцы тянутся к ее плечу, но застывают в дюйме от шелковистой кожи, когда она вдруг глубоко вздыхает. Все во мне замирает.
Она поворачивается.
Медленно, неохотно, как будто даже во сне чувствуя мое присутствие. Веки ее трепещут, длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки, и вдруг - глаза распахиваются. Не испуганно. Не удивленно. Просто... смотрят. Сквозь дремотную пелену, сквозь туман сна, прямо в меня.
- Эймон... - Голос ее хриплый от сна, слова едва различимы, но они бьют по мне, как удар хлыста. - Ты настоящий?.. Или это очередной кошмар?
Воспоминания накатывают волной - та ночь, когда она проснулась и увидела меня впервые, после двух месяцев разлуки. Как я, дурак, поверил ее сонному шепоту. Как позволил себе надеяться. Как потом горел от ярости, осознав, что для нее я всего лишь кошмар, от которого хочется проснуться.
- А как бы ты хотела? - выдавливаю я, и улыбка дается мне дорогой ценой.
Она морщится, откидывая со лба влажные пряди волос, и мне до боли хочется сделать это вместо нее. Провести пальцами по ее горячей коже, ощутить подушечками биение крови у виска... Но моя рука так и застывает в воздухе, предательски дрожа.
- Кошмар, - выдыхает она, и веки ее смыкаются с такой тяжестью, будто ей невыносимо даже смотреть на меня. - И чтобы он побыстрее закончился.
Челюсти сжимаются до хруста. В груди что-то тяжелое и колючее, будто я проглотил осколки того самого бокала.
- Это кошмар, - повторяю я, медленно убирая руку. Пальцы впиваются в ткань шорт. - И он скоро закончится, я тебе обещаю.
Она смотрит на меня еще мгновение - пустым, отсутствующим взглядом - и закрывает глаза. Снова растворяется во сне, где мне нет места.
Я остаюсь на коленях возле ее кровати, ощущая, как ледяной холод от пола медленно просачивается сквозь ткань шорт, заползает в кости, но я не могу заставить себя пошевелиться. Я все еще могу смотреть. Все еще могу дышать этим воздухом, пропитанным ее запахом. Миссу, не выносящая пауз, запрыгивает ко мне на колени, тычется влажным носом в мою ладонь, требуя внимания. Ее мурлыканье, громкое, как работающий двигатель, кажется сейчас единственным звуком во вселенной. Она не понимает, почему я замер, превратился в статую, боясь сделать лишний вдох, лишнее движение. Боясь разбудить ее. Боясь, что этот кошмар - последнее, что у меня осталось - действительно закончится.