Не Прощай Меня

Эймон.

Резкий визг шин - и машина замирает у обочины. Передо мной - убогий рыболовный магазин, с фасада которого осыпается краска, словно мертвая чешуя. Единственная вывеска с изображением сома не светится, а тлеет, отбрасывая на асфальт грязное желтое пятно. Улица пуста. Воздух неподвижен. Я не достаю маску. Никто не увидит. Никто ничего не скажет.

Пистолет лежит на пассажирском сиденье - холодный, тяжелый, родной. Беру его и выхожу. Внутри - странное спокойствие. Но это лишь тонкая пленка, под которой уже клокочет ярость. Так всегда перед убийством: сначала тишина. Потом - взрыв. 

Ключи исчезают в кармане шорт. Шаги быстрые, четкие. Дверь передо мной старая, с криво висящей табличкой «ЗАКРЫТО». Для рыбаков - да. Для наркоманов - зеленый свет. Три резких стука. Коротких, отрывистых, будто я сам умру, если мне сейчас не вколют дозу. 

Изнутри доносится бормотание. В тот миг, когда скрипит замок, адреналин бьет в виски. Нога сама взмывает вверх - и со всей силы врезается в дверь. Дерево трещит, петли визжат, створка с грохотом отлетает в стену. Ствол уже наведен на его заплывшее жиром лицо. 

- Т-тебе ч-чего надо? - голос дрожит, свинячьи глазки мечутся между пистолетом и моими глазами.

- Закрой пасть и медленно отойди к прилавку. - Мои слова звучат тихо, почти шепотом, но в них - сталь, не оставляющая выбора. - Сделаешь лишнее движение - разнесу башку по всему магазину.

Я не планирую убивать его быстро. Сегодня хочется расслабиться, получить удовольствие, поиграть с жертвой, а не ограничиваться банальной пулей в лоб. Он открывает рот - о, этот идиот действительно собирается что-то ляпнуть - и я резко вскидываю ствол. 

- Я сказал, заткнись. - Голос вырывается сквозь зубы, низкий, сдавленный. - И отойди. Медленно. 

Его глаза расширяются, как у перепуганного кролика. Губы дрожат, будто он пытается выдавить хоть слово, но в итоге лишь кивает. Толстые щеки раздуваются при каждом прерывистом вдохе. Он пятится назад, не отрывая от меня круглых, полных ужаса глаз. 

Я не опускаю ствол, захожу внутрь и спиной прикрываю дверь. Щеколду не трогаю - кто знает, может, нам захочется компании. Неожиданные гости всегда кстати. 

Взгляд скользит по магазину, выхватывая развешанные лодки, удочки, сети - всю эту рыболовную дребедень, которой мне доводилось пользоваться разок-другой. С детства не понимал азарта рыбалки. Может, потому что я законченный убийца? Безмолвная рыба - скучная добыча. Куда интереснее разумные существа, способные дрожать, молить, чувствовать, как жизнь вытекает сквозь пальцы. 

Мой взгляд останавливается на стуле, прислоненном к двери в подсобку. Опускаю ствол, плавно разворачиваюсь, оставляя парня за спиной. Но стоит мне лишь повернуться, как я улавливаю едва слышный звук шагов. Он думает, что может сбежать от меня? Смешно.

- Стоять, жирный кусок дерьма, - бросаю через плечо, даже не глядя. — Все равно сдохнешь на третьем шаге. 

От меня не убегают. Не потому, что я гений - просто быстрее их страха. Всегда догоняю. Всегда добиваю. 

Стул скрипит в моей хватке, когда волоку его к центру. Дерево воет по полу, затем - глухой удар: ножки впиваются в доски. Разворачиваюсь, стволом указываю на сиденье. 

- Садись. 

Он не двигается. Застыл, будто в него вбили кол. 

- Ты... - делаю шаг, пол подо мной слегка прогибается. - Серьезно ждешь золотого билета? 

Его лицо лоснится от пота, как стекло под дождем. Глаза мечутся - от пистолета к двери, от двери к моим рукам, будто ищут несуществующую лазейку. Дышит прерывисто, словно каждый вдох - игра в русскую рулетку. 

Когда холодный ствол упирается в его мокрый лоб, он дергается. Из горла вырывается звук - нечто среднее между писком и стоном. 

- Сядь. - Рычу так, что стекла дрожат. Внутри закипает ярость, мускулы напрягаются, готовые к разряду. - Если через три секунды твоя жирная задница не окажется на этом стуле... 

Он не дает договорить. Рывок - и его тушка отрывается от прилавка, ноги заплетаются, будто впервые столкнулись с понятием «ходьба». С грохотом плюхается на стул, который трещит под его весом, как кости под молотком. Пальцы судорожно барабанят по коленям, вминая застиранную ткань спортивок. Автоматизм жеста - тело пытается сбросить адреналин, пока мозг еще не осознал: жив ли он вообще.

- П-послушай... - голос пляшет на грани истерики, - б-бери всю д-дурь и вали.

Соленые капли точат его щеки, пробиваясь сквозь щетину, как дождь через ржавую решетку.

- Н-нет проблем... - двойной подбородок дергается, указывая на стол за моей спиной. - В н-нижнем ящике... забирай и...

Я резко отталкиваюсь от прилавка, и он вздрагивает от неожиданности, его пухлые пальцы судорожно сжимают края стула.

- Я здесь не за этой дешевой дрянью, - бросаю я через плечо, скользя пальцами по полкам.

Мои пальцы пробегаются по упаковкам с леской, ощущая под подушечками гладкую пластиковую поверхность. Я хмурюсь, прикидывая, какая из них лучше подойдет для моих целей. Для особо крупной... нет, для очень крупной рыбы, которая вот-вот окажется на крючке. Леска 0.5 - идеальный вариант: достаточно прочная, чтобы выдержать отчаянные рывки, и достаточно тонкая, чтобы глубоко врезаться в плоть. Я хватаю нужную катушку, ощущая ее вес в ладони, и поворачиваюсь к нему, небрежно вращая ее между пальцами. Его зрачки расширяются, превращаясь в черные бездны ужаса, когда он осознает, что в моих руках не просто рыболовная снасть, а инструмент для совершенно иной охоты. Его кадык совершает несколько судорожных движений, подпрыгивая, как поплавок на волнах, прежде чем он выдавливает из себя дрожащие слова:

- Т-ты же здесь не п-потому, что решил ограбить рыболовный м-магазин п-перед тем, как отправиться на рыбалку?

Мысль о том, что я, человек, способный купить сотни таких жалких лавчонок, стал бы опускаться до столь вульгарного грабежа, настолько абсурдна, что смех вырывается из моей груди сам собой, резкий и безрадостный. За всю свою жизнь я ни разу не опускался до подобного примитивного криминала - какой же я, оказывается, образцовый гражданин.

- Нет, - мое слово повисает в воздухе, пока я делаю размеренный шаг вперед.

Его лицо мгновенно теряет цвет - будто кто-то выдернул пробку, и вся кровь ушла вниз, оставив сероватую, восковую маску. Пот стекает по вискам, смешиваясь с сальным блеском кожи, оставляя блестящие следы, словно слизняк прополз по гнилому дереву. Глаза его прикованы к катушке в моих пальцах, будто этот металлический цилиндр - последний якорь в рушащейся реальности.

- Т-тогда зачем ты здесь? - голос срывается на шепоте.

- Терпение, дружок, - отвечаю сладким тоном, каким успокаивают детей перед уколом.

Делаю медленный круг вокруг него. Он сжимается, когда моя тень накрывает его целиком, словно саван. Дыхание превращается в хриплые всхлипы, пальцы впиваются в сиденье до по побеления костяшек.

- Руки за спину, - приказываю ледяным тоном, разматывая леску с едва слышным шелестом. - И не заставляй меня повторять дважды.

- Ч-черт… - стонет он, и медленно заводит руки за спину, движения полны нежелания, но страх побеждает. Умный мальчик. Он понимает, что непослушание станет его последней ошибкой.

- Давай проверим твою профессиональную пригодность, - мои пальцы мастерски затягивают узлы, и леска вгрызается в его запястья, оставляя алые борозды. Скоро они станут куда глубже. - Скажем, в сортах травы. Разбираешься?

- Я ж-ж профессионал, - он хрипит, когда петля затягивается до хруста в суставах. Эта нить выдержит любые конвульсии.

- Тогда объясни, - мой голос превращается в ледяную струю, - кто разрешил тебе подсовывать «Дурбан» неопытной девочке?

Он взвизгивает, когда леска прорезает кожу до капилляров. Его плоть сопротивляется, но нить неумолима.

- К-какой девочке? - спрашивает он, но в его голосе уже проскальзывает понимание. Он знает, о ком я говорю.

- Сегодня вечером, - я заканчиваю с запястьями и достаю складной нож. Лезвие со щелчком раскрывается, бросая блик в тусклом свете ламп. - Маленькая. Красивая. С короткими черными волосами. - Леска перерезается с легким звоном, и свободный конец падает на пол. - Совсем зеленая, не разбирается в сортах. Это же было очевидно с первого взгляда, не так ли? 

Я опускаюсь к его ногам. Он дергается, но мой взгляд парализует его лучше любых пут. Леска обвивает лодыжку и ножку стула - намертво, без шансов на освобождение.

- А… т-ты про ту д-девку… - бормочет он, и мне категорически не нравится, как он это произносит. Петля затягивается до хруста сухожилий. Ублюдок вскрикивает: - Ой, сука… больно же! - его голос становится приторно-плаксивым.

- Так вот, - мой голос звучит тише, опаснее, пока пальцы затягивают последний узел. - Ты допустил роковую ошибку. - Петля ложится идеально, без права на ослабление. - Продал не тот сорт… не той девушке…

Резко выпрямляюсь, и его вопль разрывает тишину, когда я впиваюсь пальцами в его дряблый подбородок, чувствуя под ногтями влажную кожу.

- Не просто случайной покупательнице - рычу я, сжимая пальцы так, что скулы хрустят, а слезы катятся по его грязным щекам. - Моей девушке. Это, дружок, называется фатальный просчет.

Тишина. Только его хриплое, неровное дыхание. Я с отвращением отпускаю его лицо - на сальной коже остаются кровавые полумесяцы от ногтей. Обхожу стул, оценивая работу. Безупречно. Теперь можно приступить к главному.

- С-слушай, - он хрипит, - я просто х-хотел срубить бабла… Облажался, извини, ч-чувак… - Глаза бегают, потом замирают. В них появляется то самое - первобытный ужас существа, осознавшего свою смертность. - Она... она ж-жива?

Пальцы сжимаются в кулак, и перед глазами всплывает образ - ее тонкие запястья, дрожащие в лихорадке, капли крови на бледной как лунный свет коже, расширенные зрачки, полные отчаяния… Мысли не успевают оформиться, как кулак со свистом рассекает воздух и с глухим стуком обрушивается на его челюсть. Удар рассчитан идеально - достаточно, чтобы боль пронзила все его тучное тело, но недостаточно, чтобы лишить меня удовольствия видеть его мучения.

Он закатывает глаза, захлебываясь собственным дыханием, жирные щеки трясутся, а из припухших век брызжут слезы.

- К счастью - да, - мой голос звучит неестественно ровно, - но это не отменяет того, что ты, дружок, влип в историю, из которой нет выхода. Потому что та девушка... - Я делаю театральную паузу, наблюдая, как его зрачки расширяются до бездны. - она смертельно опасна. Хочешь знать почему?

Он судорожно мотает головой, вжимаясь в спинку стула, когда я медленно наклоняюсь, пока наши лица не оказываются в дюйме друг от друга. Запах его страха - кислый, животный - заполняет пространство между нами.

- Потому что у этой малышки, - шепчу, смакуя каждый слог, - есть уникальная особенность. - Мои губы растягиваются в улыбке, когда его тело содрогается в предчувствии. - Она единственная, кому достался персональный демон. Чудовище, которое будет рвать, жечь и уничтожать все, что посмеет причинить ей вред. - Ногти вновь впиваются в его подбородок. - Я убью за нее. С наслаждением. С восторгом. С блаженством.

- Н-не надо... п-пожалуйста... - его голос срывается, переходит в жалобный визг, - я ж-же не знал... не знал, что она т-твоя... Отпусти... 

Я медленно цокаю языком, качая головой, будто слушаю забавную, но глупую шутку. 

- Нет-нет-нет, дружок, - резко разворачиваюсь к полкам, где в аккуратных рядах поблескивают рыболовные крючки. - Эти жалкие «пожалуйста» на меня не действуют. - Пальцы скользят по металлу, выбирая самые крепкие тройники с длинным цевьем - такие не вырвутся, не сломаются, будут держаться мертвой хваткой. Холодный металл тяжело лежит в ладони, острие так и норовит вонзиться в кожу. - Я не из тех, кого тронешь слезами. Так что заткнись, пока я не взял нож и не отрезал твой язык - тогда твои мольбы точно никто не услышит. 

Поворачиваюсь, перекатывая в пальцах острые жала. Эти тройники, если память не изменяет, для щуки. «Тройник крепче сидит в пасти, когда хищник бьется» - внезапно всплывает в голове голос отца, хриплый от сигарет, пропитанный дымом и усталостью. И впервые за долгое время в груди возникает странная тяжесть. Не ярость. Не холодный расчет. Что-то другое. Что-то глубже. 

Тоска. 

Прикрываю веки, позволяя воспоминаниям захлестнуть меня, и делаю глубокий вдох, вдыхая запах лески, металла и страха, прежде чем заговорить:

- Знаешь, это место... оно пробудило во мне воспоминания. Очень далекие, старые воспоминания из детства, когда мой еще живой отец брал меня с собой на рыбалку, - голос звучит приглушенно, а пальцы нарочито проводят по остриям, оставляя тонкие алые полоски на коже. - Он, в отличие от меня, действительно любил рыбалку. Часто срывался с друзьями, чтобы провести выходные у реки с удочкой в руках. Для меня это всегда казалось странным и невероятно скучным занятием. Может, потому что мне было десять? В том возрасте я больше любил проводить время с друзьями на спортивной площадке, - криво усмехаюсь. - Представляешь, я когда-то любил футбол. Хотя моя сука-мать все время настаивала на баскетболе. Говорила, что ростом я идеальный баскетболист. Но то, что благодаря быстрому бегу я был прирожденным футболистом, ее не волновало ни капли.

Открываю глаза и вижу бледное, искаженное от страха лицо ублюдка. Его налитые кровью глаза не сводят с меня ошарашенного взгляда. Он явно потерялся в этом резком переходе от угроз к воспоминаниям, но разве не ирония судьбы - вспомнить прошлое, когда оно само врывается в твою жизнь в самый неподходящий момент? Особенно здесь, среди рыболовных снастей, пахнущих детством, которое уже никогда не венуть.

- Но вернемся к рыбалке, - голос становится сладким, как цианистый сироп. Он стонет, когда я приближаюсь, заполняя собой весь его мир. - Однажды отец взял меня с собой. Я бунтовал, но он… - крючок рисует кровавую росу на его щеке, - не терпел возражений.

Тройник зловеще сверкает перед его лицом, отражаясь в зрачках, расширенных до предела.

- С виду - плюшевый мишка. Но попробуй перечь - и узнаешь, зверя. Генетика - штука интересная. Я унаследовал его нрав, вот только... - крючок застыл у самого зрачка, - у отца было сердце. А у меня его нет. Уже очень-очень давно.

Он всхлипывает, когда острие скользит по веку, и я чувствую, как под его тонкой кожей бьется пульс.

- В тот день, - продолжаю я, пытаясь зацепить веко, но ублюдок дергается, и крючок соскальзывает, - я поймал свою первую рыбу.

Сквозь зубы рычу и бью его по лицу, ощущая, как его зубы прокусывают губу. Кровь течет по подбородку, смешиваясь со слезами.

- Еще раз дернешься, и я начну с глазниц, - предупреждаю я, впиваясь пальцами в его щеки. - Можешь проверить.

В его глазах - тот самый миг озарения. Мгновение кристально ясного понимания, что это не театральные угрозы, а холодная реальность. Что я действительно вгоню эти острые щучьи крючки ему под веки, и ничто уже не остановит этот процесс.

- П-пожалуйста... - даже не голос, а лишь беззвучное движение пересохших губ, шепот умирающего.

Я пропускаю его мольбы мимо ушей, продолжая рассказ, методично оттягивая нижнее веко пальцами.

- Отец... он так гордился тогда. - Под веком обнажается розовая слизистая, трепещущая от моего дыхания. - Рыбина была огромная. Толстая, скользкая, с выпученными стеклянными глазами... - Острие крючка касается нежной ткани, и он замирает, переставая дышать. - В них был только чистый, животный страх. Мне даже стало ее жалко, но... - Металл вонзается глубже, и по его щеке стекает алая ниточка, - потом я понял. Рыба - она тупая. Не осознает, что ее уже поймали, что она уже мертва.

Медленно наклоняюсь ближе, вдыхая полной грудью густой, удушливый запах его страха - едкую смесь пота, мочи и металла, от чего ноздри непроизвольно сжимаются. Его лицо - шедевр страдания: губы дрожат, оставляя на подбородке слюнявые дорожки, веки подрагивают, как крылья пойманной мухи, а зрачки расширились до невозможного, превратив радужки в тонкие золотистые ободки вокруг черных бездонных дыр.

- Но ты-то не рыба, - произношу я, растягивая каждое слово, будто пробуя их на вкус, - ты прекрасно осознаешь, что сегодня умрешь. И знаешь, что это будет долго. Очень...очень...долго.

Мой палец прижимает веко, ощущая под кожей тонкую паутину капилляров. Крючок входит с едва слышным хрустом, будто ломается хрупкий ледок, пробивая кожу в самом нежном месте - достаточно глубоко, чтобы зацепиться намертво, но не задевая мышцы. Лишать его зрения сейчас - значит украсть у себя главное удовольствие: осознание, что он видит каждый мой шаг, каждое движение, приближающее его к концу. Его тело судорожно дергается, плечи вздрагивают в беззвучных рыданиях, похожих на предсмертные конвульсии пойманной рыбы.

- Вот так, - шепчу я, наблюдая, как алая капля медленно скатывается по щеке, рисуя на грязной коже идеально ровную линию, - теперь второй...

Второй крючок входит легче - его плоть уже покорна, тело обмякло в шоковом оцепенении, но сознание еще цепляется за жизнь с упорством загнанного зверя. Его частое дыхание обжигает мое лицо теплым воздухом, пропитанным дешевым табаком и гнилью несвежей похмельной слюны. Несколько капель падают на мою руку, и я с брезгливой гримасой вытираю их о его потную футболку.

- Забавно, - протягиваю я, доставая из кармана моток лески, который тяжелыми металлическими кольцами ложится на ладонь, - отец был прав... Тройник действительно держится лучше. Особенно… когда добыча начинает биться.

Мои пальцы впиваются в его дряблый подбородок, заставляя поднять взгляд. Веки, оттянутые крючками, неестественно вывернуты, обнажая кровавые белки, в которых пульсирует первобытный страх. Его лицо превратилось в сюрреалистичный кошмар - будто Дали оживил самое страшное полотно, вдохнув в него мучительную жизнь.

- Думаешь, уже достаточно помучился? -  спрашиваю я, проводя леской по его щеке, оставляя тонкий розовый след. - Или проверим, насколько крепки эти узлы?

Гортань судорожно дергается, пытаясь сглотнуть ком в горле, но вместо этого он заходится сухим, надрывным кашлем. Пот смешивается с кровью из аккуратных ранок, образуя бледно-розовые ручейки, стекающие по шее и впитывающиеся в воротник.

- П-прости... - выдыхает он, и его голос похож на шуршание мертвых листьев под ногами поздней осенью. - П-пожалуйста...

Я методично привязываю леску к петлям его рубашки - этой дешевой черной тряпке, натянутой поверх розовой футболки с идиотской надписью. Каждый узел затягиваю с особым тщанием - они должны выдержать предстоящее представление.

- Вот так-то лучше, - отступаю на шаг, оценивая работу, как скульптор созерцает готовый шедевр. - Теперь ты увидишь все... каждую секунду... каждый момент... вплоть до самого конца.

Его веки превратились в кровавые полумесяцы, неестественно натянутые металлическими крючками. Каждое микродвижение заставляет кожу растягиваться, а острия - вгрызаться глубже, оставляя свежие алые дорожки на заплывших щеках. Все лицо - блестящая маска из физиологических жидкостей: пот смешивается со слезами, слюна непрерывной нитью свисает с отвисшей челюсти. Отвратительно. Но в этом есть своеобразная поэзия - как в гниющем плоде, привлекающем мух.

С легкой гримасой отворачиваюсь, направляясь к витрине. Пальцы скользят по рукояткам, запоминая каждую деталь - холодный металл, шероховатость деревянных вставок, идеальный баланс между лезвием и рукоятью.

- В тот день... - мой голос звучит задумчиво, - отец впервые по-настоящему гордился мной.

Филейный нож, который я извлекаю из витрины, сверкает, как артефакт. Тонкий, гибкий клинок играет бликами при малейшем движении. Подношу к свету - лезвие идеально, без единого изъяна. Проверяю остроту - капля крови появляется на подушечке пальца раньше, чем приходит боль.

- Он объяснил мне тогда... - голос становится мягким, почти отеческим, - что для настоящего мастера важен правильный инструмент. - Пальцы сжимают рукоять с привычной уверенностью. - Вручил мне точно такой же нож… и велел сделать первый разрез. Чисто. Аккуратно. Профессионально.

Поворачиваюсь к нему - и не могу сдержать довольной улыбки. Зрелище поистине восхитительное. Крючки сверкают на его лице, как извращенные бриллианты в оправе из запекшейся крови. Глаза застыли в немом ужасе, широко раскрытые, будто в попытке вобрать в себя весь ужас происходящего. Губы дрожат, издавая жалкие булькающие звуки - точь-в-точь как пузыри на поверхности воды перед тем, как рыба сдается.

- Как думаешь, - спрашиваю я, заставляя лезвие танцевать в воздухе, острие рисует смертоносные узоры в нескольких дюймах от его живота, - настоящая щука уже бы захлебнулась в собственной крови? Или... - делаю эффектную паузу, - еще билась бы, чувствуя, как кишки выскальзывают наружу?

Его тело вздрагивает. Слюна стекает непрерывным потоком, образуя темное мокрое пятно на футболке. Когда он пытается заговорить, получается лишь предсмертный писк - тот самый звук, который издает грызун, когда змея сжимает кольца вокруг его грудной клетки.

- Я н-не знаю... А-а-ах! Боже! П-прости! П-пожалуйста! - его голос срывается в пронзительный визг, когда я сокращаю дистанцию. - Я не хотел ей зла! Клянусь!

Моя бровь медленно ползет вверх, а губы растягиваются в улыбке, когда его паника достигает новых высот.

- Не хотел? - лезвие скользит по футболке, рассекая ткань с едва слышным шелестом. Разрез раскрывается, как театральный занавес, обнажая бледный, покрытый испариной живот с жировыми складками и обвисшую грудь, усеянную редкими волосками. Его крик - пронзительный, ледяной - заставляет дрожать стеклянные витрины.

- А-АХ! МАТЕРЬ Б-БОЖЬЯ! ОСТАНОВИСЬ! - его вопли сотрясают воздух, но я лишь наслаждаюсь симфонией его страданий.

- Тогда почему «Дурбан»? - спрашиваю я мягко, вонзая острие в мягкую плоть под ребрами. Ощущение - будто разрезаешь спелый персик: сначала легкое сопротивление кожицы, потом нож погружается в сочную мякоть без усилий.

- Я НЕ ЗНАЛ! А-А-АЙ! Г-ГОСПОДИ! П-ПОМОГИ! БОЛЬНО! - его крики превращаются в нечленораздельный рев, когда лезвие совершает первый изящный разрез. Алая струя бьет из раны, орошая его дрожащие ноги и растекаясь по полу зеркальной гладью, в которой мерцают отражения флуоресцентных ламп.

Из моих легких вырывается томный, почти театральный вздох.

- Какой же ты тупой, - качаю головой, наблюдая, как его лицо превращается в гримасу боли. - Ты всерьез считаешь, будто если бы она не была моей - можно было бы травить ее чем попало?

Лезвие нежно скользит по его пульсирующему животу, оставляя тонкий алый след, готовясь к более решительному движению.

- НЕТ! П-ПРОШУ! Я ИСПРАВЛЮСЬ! - вопит он.

Я неодобрительно сжимаю губы, и он затихает, лишь тихо поскуливая, когда окровавленное лезвие проводит по его дрожащим губам, оставляя после себя медную россыпь.

- Конечно исправишься, - мой голос звучит почти нежно, - ведь трупы редко повторяют свои ошибки. - Наблюдаю, как его лицо искажает гримаса отвращения при вкусе собственной крови. - Но вернемся к истории - делаю паузу, смакуя его страх, - я ведь не рассказал самое интересное.

- П-пожалуйста, нет... - начинает он, но я мягко прерываю.

- Тссс, - прикладываю палец к его окровавленным губам, - не перебивай, когда я рассказываю историю.

Лезвие танцует по его животу, выписывая кровавый узор. Он тихо постанывает - наконец-то усвоил, что крики лишь подливают масла в огонь моего вдохновения.

- Видишь ли, - мой голос звучит как у преподавателя на увлекательной лекции, кончик ножа играет у самого края реберной дуги, - когда я впервые разделывал рыбу… отец объяснил мне важный принцип. - Давление усиливается ровно настолько, чтобы вызвать дрожь, но не боль. - Рыбу нужно потрошить аккуратно, чтобы не повредить желчный пузырь. Иначе все мясо станет горьким.

Его глаза расширяются до размеров монет, когда лезвие скользит вниз, к самому лобку.

- Но знаешь какая ирония? - наклоняюсь так близко, что наши дыхания смешиваются. - Человеческая плоть... - лезвие вонзается с сочным хрустом, - всегда горчит. Независимо от техники.

Его вопль переходит в ультразвук, когда нож погружается в плоть идеальным горизонтальным разрезом. Кожа расходится с влажным чмоканьем, обнажая пульсирующую внутреннюю мозаику. Тело бьется в агонии, но крючки держат голову в идеальной позиции - чтобы ни одна деталь не ускользнула от его внимания.

- Смотри внимательно, - шепчу, извлекая петлю кишечника, теплого и влажного, и укладывая ее ему на колени. - Твоя наживка. Как думаешь, на что клюнет?

Вцепляюсь в его мокрые от пота волосы, заставляя склониться над собственными внутренностями. Крючки натягивают веки до предела, превращая глазные яблоки в выпученные шары. Его кишки лежат перед ним, дымясь в прохладном воздухе, как только что поданное блюдо.

- Н-НЕ МОГУ! Н-НЕ МОГУ СМОТРЕТЬ! - его вопль переходит в истерический визг. Тело бьется в конвульсиях, но крючки выполняют свою работу - не дают спасительной тьме укрыть его от кошмара.

- Ты теперь - рыбка, - шепчу я, пока наблюдаю, как осознание медленно проникает в его сознание, словно ледяная вода заполняет легкие утопающего.

- Я В-ВСЕ С-СДЕЛАЮ! ВСЕ, Ч-ЧТО СКАЖЕШЬ! - его крики становятся монотонными, механическими, как сирена воздушной тревоги.

Разжимаю пальцы - прядь волос, пропитанная кровью и потом, падает на его лоб. Возвращаюсь к своему священнодействию. Теплая кровь пульсирует вокруг моих пальцев, когда я медленно погружаю руку в разрез, ощущая, как внутренности сопротивляются вторжению.

- Тогда я впервые потрошил рыбу... - мои губы растягиваются в улыбке, пока пальцы скользят между его теплых, скользких внутренностей. Его лицо искажает гримаса, словно он пытается осознать нереальность происходящего. - В конце дня отец похлопал меня по плечу и сказал…

Наклоняюсь ближе, вдыхая его страх - кислый, как прокисшие сливки, с металлическим привкусом адреналина. Притворяюсь, будто собираюсь прошептать секрет, но вместо этого - резкий рывок. Кишки вырываются наружу с мокрым хлопком, обрушиваясь ему на колени живой волной. Они переливаются под лампами - перламутрово-розовые, алые, с синеватыми прожилками.

- «Хорошая работа, сынок», - повторяю отцовские слова, голосом, в котором смешались ностальгия и безумие.

Его последний вопль застревает в глотке, превращаясь в булькающий звук, будто вода уходит в слив. Отступаю, любуясь картиной: крючки все еще растягивают веки, но взгляд уже затянут молочной пеленой - тело еще дышит, но разум уже утонул в шоке.

- Ты даже не представляешь, что значила для меня эта похвала, - мой голос дрожит, пока я вытираю липкие пальцы о клочья его футболки. Кровь впитывается в ткань, оставляя рваные багровые узоры. - Меня похвалил не кто-то, а отец. Человек, которым я чертовски гордился. На которого стремился быть похожим. А потом эта сука убила его, и больше походить стало не на кого.

Из его горла вырываются булькающие звуки, алые пузыри лопаются на посиневших губах. Дыхание стало тяжелым, медленным - пора ставить точку.

Моя рука тянется к полке, пальцы обхватывают массивный сомовий крюк - холодный, тяжелый, с идеально заточенным жалом. Присаживаюсь рядом, аккуратно, чтобы не испачкать одежду. Он уже не борется, лишь издает хриплый стон, когда сталь прокалывает кожу под подбородком. Острие вонзается под кадык, аккуратно обходя хрящи, и выходит наружу, оставляя идеальное ровное отверстие. Привязываю крюк к той самой леске, что сковывает его запястья - теперь вся конструкция представляет собой единый, продуманный механизм.

Отступаю на шаг.

Зрелище поистине завораживающее.

Крюки, торчащие из век, словно гротескные украшения. Ручейки крови, стекающие по шее и сливающиеся в единый багровый поток. Кишки, переливающиеся перламутром и алым, свисают с колен живым водопадом. Воздух густой от медного запаха крови и едкого аммиака мочи - я уже не замечаю.

Разворачиваюсь, оставляя за собой кровавые отпечатки - каждый след идеально очерчен, будто штамп на документе. В полумраке подсобки сразу замечаю стремянку, прислоненную к стене рядом с коробками рыболовных снастей. Ее алюминиевые перекладины холодные и слегка липкие от влажного воздуха, когда я беру ее в руки. Возвращаюсь и ставлю стремянку вплотную к нему, так что одна из ее ножек погружается в кровавую лужу с тихим всплеском. Поднимаюсь на три ступени, ощущая, как конструкция слегка покачивается под моим весом. Потолочный крюк, предназначенный для подвешивания тяжелых моторов и лодочных снастей, холодный на ощупь, его металл отполирован годами использования. Я провожу пальцем по изгибу крюка, проверяя его прочность, и цепляю свободный конец лески - она скользит по металлу с тихим шелестом.

Спускаюсь, отталкиваю стремянку ногой - она с грохотом падает на бок, одна из перекладин звонко ударяется о пол. Беру леску в руку, чувствуя ее натяжение, и делаю резкий рывок. Стул с гулким стуком опрокидывается, его ножки на мгновение задевают воздух, прежде чем вся конструкция обрушивается на пол.

Теперь он висит, как рыба. Его тело медленно раскачивается, создавая жутковатый танец теней на стенах. Крюк под челюстью растягивает кожу до неестественной белизны, но прочно удерживает вес. Голова запрокинута назад, открывая всю агонию на его лице - глаза выпучены, белки налиты кровью. Руки, скрученные за спиной, вывернуты под таким углом, что суставы вот-вот лопнут, леска впивается в запястья, превращая их в кровавые браслеты.

Его живот - зияющая рана, из которой петлями вываливаются внутренности, они медленно покачиваются в воздухе, блестя влажными розовыми и багровыми оттенками. Ноги, слегка согнутые в коленях, едва касаются пола кончиками пальцев, беспомощно скребут по линолеуму в такт конвульсиям.

Я поднимаю ведро для наживки - пластиковое, с потрепанными краями, еще наполовину заполненное червями. Ставлю его прямо под свисающими кишками. Первые капли крови падают в ведро с тихим плюхом, смешиваясь с извивающимися червями. Звук капающей крови сливается с его сиплым дыханием - крюк повредил гортань, но не перекрыл ее полностью.

Стою и наблюдаю. Его тело еще дергается, но эти движения уже неосознанные, рефлекторные. На стене тикают часы - их размеренный стук создает жуткий контраст с картиной передо мной. Я чувствую, как капля пота скатывается по моему виску, но даже не пытаюсь ее стереть. Просто смотрю. На свое творение. На рыбу, которую только что поймал. И улыбаюсь - медленно, искренне, как ребенок, получивший долгожданную похвалу. 

Но улыбка застывает на моих губах, затем медленно тает. Мысли, незваные и горькие, вползают в сознание: отец... Будь он жив, стал бы я тем, кто сейчас стоит среди крови и смерти? Возможно, мои руки остались бы чистыми, душа - не изъеденной этой вечной, грызущей болью. Я бы не терял все, что было мне дорого. Не потерял бы... Лилиан.

Резко разворачиваюсь, отрывая взгляд от своего «творения». Шаги гулко отдаются в магазине, когда я подхожу к прилавку. Хватаю первое попавшееся полотенце - оно пахнет рыбой и дешевым стиральным порошком. Тру ладони с яростью, будто пытаюсь стереть с них не только кровь, но и всю эту ночь, все эти годы, всю эту проклятую жизнь. Ткань оставляет на коже красные следы, но руки все равно кажутся грязными.

Она бы понравилась отцу.

Эта мысль пронзает меня, как нож. Он бы улыбался, глядя на нас, может быть, даже подмигнул бы мне по-мужски. «Хорошая девочка, сынок», - сказал бы он своим хрипловатым голосом, пахнущим табаком и кофе. Он бы гордился...

Ствол лежит на прилавке, холодный и безжизненный. Хватаю его, чувствуя привычную тяжесть в руке. Не оглядываюсь - не хочу больше видеть это место, эту пародию на рыбалку, этого человека, который больше не человек.

Дверь издает протяжный скрип, когда я выхожу наружу, и ночной воздух, резкий и обжигающе чистый после спертой духоты магазина, обрушивается на меня всей своей ледяной тяжестью, заставляя непроизвольно вздрогнуть и на мгновение задержать дыхание, пока легкие привыкают к этой неожиданной свежести. Мои шаги по асфальту звучат ровно и размеренно, их ритм не нарушает даже легкий ветерок, пока я приближаюсь к машине, черной и безмолвной, как гробовая плита, терпеливо ожидающей меня на пустынной парковке. В голове крутятся простые, почти бытовые мысли - просто поеду домой, просто приму душ, просто лягу спать, но даже эти обыденные планы кажутся сейчас чем-то нереальным, потому что сегодня, впервые за долгие месяцы, я чувствую в груди что-то, отдаленно напоминающее покой, странное и непривычное ощущение, от которого становится одновременно легко и тревожно. 

Но даже сейчас, в этой обманчивой тишине, когда кажется, что можно наконец перевести дух, я прекрасно осознаю - ее образ не оставит меня, он будет терпеливо ждать в темноте, как всегда, как каждую ночь, когда я закрою глаза и попытаюсь забыться в коротком, беспокойном сне. Дверца автомобиля открывается с глухим стуком, и я опускаюсь на сиденье, машинально бросая пистолет, прежде чем задержать взгляд на своих руках, где под ногтями уже успела засохнуть чужая кровь, темные засохшие полоски, которые не смоет даже самый горячий душ. 

Двигатель рычит, пробуждаясь к жизни, когда я резко выжимаю педаль газа, и машина срывается с места, оставляя за собой клубы дыма и едкий запах горящей резины. Губы плотно обхватывают сигарету, каждый затяг становится глубоким и жадным, будто я пытаюсь втянуть в себя весь этот дым, всю эту горечь, чтобы она вытеснила привкус чужой крови, все еще витающий во рту, металлический и противный.

Сигаретный дым клубится в салоне, смешиваясь с запахом пороха и холодного металла, когда я резко разворачиваюсь посреди пустынной улицы, и шины визжат, протестуя против такого обращения. Мое тело инстинктивно напрягается, готовясь к возможному заносу, но машина послушно ложится на новый курс, неся меня туда, куда я не должен ехать, но куда все равно направляюсь - к ней.

Всегда к ней.

Я знаю, что это безумие, знаю, что нарушаю все свои обещания, но сейчас, в этот момент, мне нужно просто увидеть ее, всего один взгляд, один единственный, прежде чем я заберу эту проклятую траву и исчезну.