Глава 35.
Эймон.
Я уничтожу эту тварь.
Разорву в клочья голыми руками, переломаю каждую косточку в его ничтожном теле, сниму кожу лоскутами, изрублю на мелкие кусочки и сожгу вместе с этим проклятым городом. Вместе с этим отвратительным миром. И буду гореть вместе с ним, потому что я тоже часть этого ада.
- Нет, нет, нет... - голос Лилиан срывается в истерический шепот. - Это я виновата... Во всем. С самого начала. С самого первого моего вздоха. Я виновата, что родилась. Виновата, что выжила... - Всхлип застревает в горле. Сигарета в моих дрожащих пальцах вздрагивает, пепел падает на руку. - Зачем? Почему я все еще дышу? Я - самое бесполезное существо на этой планете. Так почему я до сих пор не умерла?
Я сижу, парализованный, не смея пошевелиться. Глаза прикованы к экрану, где Лилиан мечется на кровати в истерике - бьется, кричит, сжимается в комок. А я ничего не могу сделать. Ни-че-го.
Прошло уже сорок минут. Сорок минут абсолютной беспомощности.
- Лучше бы меня никогда не было... - она бормочет сквозь слезы, глядя в пустоту. - Лучше бы я испарилась, исчезла, не оставив и следа. Не имела этих «родителей», которым я - пустое место. Не знала этих «друзей», которые предали при первой же возможности... Кевин. Чертов Кевин. Лучше бы наши пути никогда не пересекались, ублюдок, потому что именно ты... Да, именно ты, Кевин, затянул меня в эту дыру. Хотя... Нет. Ты не виноват. Виновата я. Я позволила себе полюбить женатого мужчину. Я... Боже. Хотя какое я имею право взывать к тебе? Ты отвернулся от меня, как и все остальные. Ты выбросил меня, как ненужную вещь. За что?! Почему?! Потому что я - ошибка природы? Потому что я дышу, занимая чье-то место? Я - никто. Никто никогда не полюбит меня по-настоящему. У меня никогда не будет семьи. Никогда не будет детей. Я обречена. Обречена вечно быть одной. Одной в этом огромном, равнодушном мире. И это так невыносимо больно, потому что я не хочу быть одной! Но вы... вы не оставили мне выбора. Вы вытолкали меня за пределы этого мира, вышвырнули, как мусор. Как будто я вообще не заслуживаю существования...
Это не травка говорит. Это что-то глубже, что-то темное, что не вытравить. Она сломана… так безнадежно сломана, что хоть собери я все осколки ее души, исколов пальцы до крови, склей заново - ничего не выйдет. Ничего у нас уже не выйдет. Пустота. Только она теперь между нами.
Она винит себя, но единственный настоящий монстр здесь - я. Я сломал ее. Я бросил в этот ад. И самое страшное - за весь вечер она не произнесла моего имени ни разу. Она проклинает всех - даже Марио, но меня... Меня, единственного, кто действительно заслуживает ее ненависти, она не упоминает, будто само имя ей противно.
Лилиан взвизгивает, сжимается в комок, пальцы впиваются в волосы и дергают - будто хочет содрать с себя кожу. Рыдания бьют ее, как приступы кашля, тело бьется в истерике, слюна пузырится на губах. Она скребет ногтями по рукам, оставляя красные полосы, бормочет что-то бессвязное, то смеется, то воет, то вдруг замолкает, уставившись в стену пустым взглядом.
А потом снова - крик. Долгий, пронзительный, как если бы ее резали заживо.
Я смотрю на нее через экран, и меня разрывает изнутри. Каждый ее вздох - игла под ноготь. Каждый рывок ее тела - как будто мои собственные сухожилия рвутся. Она корчится, бьется, задыхается - а я чувствую все.
Лилиан снова дергается в конвульсивном спазме, и нога случайно задевает пустой бокал на тумбочке. Хрусталь падает, разбиваясь на тысячи осколков - точь-в-точь как моя душа, разлетающаяся на части от каждого ее крика.
Она подскакивает на кровати, замечает разбитый бокал, и ее истерика достигает нового витка.
- Ну вот... - ее голос срывается на визг - опять я... опять все испортила...
Она буквально сползает на пол, становясь на колени среди осколков, и начинает сгребать их дрожащими руками.
- Ой! - Резкий вздох, она дергается, поднимая порезанный палец. - Черт...
Лилиан замирает, завороженно наблюдая, как алая струйка крови стекает по пальцу. Слезы высохли - осталась только эта странная, пугающая отрешенность.
- Однажды я уже пыталась убить себя, - ее голос звучит неестественно спокойно.
Я сжимаю сигарету так сильно, что уголек впивается в ладонь. Но я не останавливаюсь - мне нужно, чтобы эта физическая боль заглушила ту, что разрывает мне грудь.
- Интересно... - она продолжает, вращая перед глазами окровавленный палец, - что больнее: пуля в висок... или медленное истекание кровью?
- Истекать кровью - больно, котенок, - вырывается у меня, будто кто-то другой говорит моим голосом. Словно ее вопрос был обращен ко мне, а не к пустому воздуху. - Не делай этого, - шепчу я, сжимая кулак сильнее, наслаждаясь жжением. - Это грязная, уродливая смерть. Ты заслуживаешь куда большего, чем перерезанные вены.
Но она не слышит.
Я впиваюсь взглядом в экран, наблюдая, как ее пальцы поднимают осколок стекла, как она устраивается поудобнее, прислоняясь спиной к кровати, вытягивая ноги... А эти глаза... Эти широкие, пустые глаза, неотрывно следящие за тем, как свет играет на гранях хрустального лезвия.
Если она сделает это - охрана ворвется мгновенно. Они отвезут ее в больницу, зашьют, откачают... Она не умрет. Не смеет умереть. Потому что ее самоубийство будет означать мое поражение. Будет означать, что все это - вся моя одержимость, вся эта боль - была напрасной.
Я не позволю.
Она умрет только тогда, когда я решу. Когда мои руки оборвут ее дыхание. Хочу ли я этого? Нет. Черт возьми, нет! Но я должен. Потому что дал слово. Потому что перейти эту грань назад нельзя.
Если бы она просто сдалась... Если бы покорилась, отдалась мне всем своим существом... Но она выбрала борьбу. А значит, и я должен идти до конца. Потому что я - псих. Настоящий, безумный, неисправимый. А такие, как я, не останавливаются. Мы идем до конца, даже если этот конец будет началом чего-то страшнее ада.
Ад в мире, где ее больше нет.
Я стискиваю зубы, чувствуя, как ярость и отчаяние сплетаются в один тугой узел где-то под ребрами.
- Не смей, - шепчу я в пустоту, зная, что она не услышит. - Не смей уйти, пока я не разрешу.
Горло сжимает ледяной обруч, а в груди разливается знакомый до тошноты страх, когда ее рука с осколком медленно, слишком медленно приближается к бледной коже предплечья. Каждый дюйм этого движения отзывается во мне острой болью.
Черт возьми, я не разрешаю! Еще не время. Не смей!
Ее дыхание прерывистое, судорожное. Осколок в тонких пальцах дрожит, но этот взгляд... Этот пустой, решительный взгляд... Я знаю его слишком хорошо. Видел той ночью в машине, когда она прижала дуло моего же пистолета к виску и нажала на курок без тени сомнения. Тогда она хотела сбежать от меня - наивная, думала, что смерть разорвет нашу связь. Но я позаботился, чтобы мы остались здесь, в этом городе-призраке, в этом отчужденном мире, где нам, кажется, нет места. Но тогда я думал, что наше место рядом друг с другом. Оказалось, был не прав.
Сейчас же... Сейчас в этих глазах нет даже страха. Только усталость. Усталость человека, который просто хочет перестать существовать.
Потерпи, котенок. Осталось совсем немного... и я сам освобожу тебя от всех страданий. Освобожу даже от себя. Но если ты сделаешь это сейчас...Ты попадешь в ад, который я для тебя приготовил. Навеки прикованной ко мне. Это не будет освобождением - только новой клеткой, где ты будешь заперта со мной вовеки. А ты заслуживаешь не этого.
На экране ее рука замирает. Один дюйм. Всего один дюйм отделяет ее от того, чтобы навсегда привязать себя к моему проклятию.
Не делай этого... Дай мне... дай мне самому освободить тебя. Я так долго терпел... Каждый день, каждый час... Эта боль, котенок, она ест меня изнутри, как ржавчина. Но если твои страдания я еще могу прекратить, то свои - никогда. Ты будешь свободна... А я останусь здесь. Один. В этом пустом мире, где больше не будет твоего смеха, твоих слез... твоего голоса. И это - мое истинное наказание. Не смерть, не забвение... а вечность без тебя.
Я бы мог уйти вместе с тобой... Но это было бы не наказанием, а милостью. А я не заслужил милости. Я заслужил только это - остаться в живых, чтобы каждый день вспоминать, как твои глаза меркнут, и я был тем, кто погасил в них свет.
Губы сами складываются в горькую улыбку.
Я привык страдать. Но то, что ждет меня дальше... это не просто боль. Это расплата. И я приму ее. Потому что иначе - значит, все это было зря. А я не могу допустить, чтобы ты даже после смерти думала, что я не сдержал слово. Так что подожди, ладно? Подожди, пока я сам не освобожу тебя. И тогда... тогда ты наконец обретешь покой. А я - свою вечную муку.
И в этой мысли есть какая-то извращенная справедливость. Потому что в конце концов... разве не этого я заслуживаю?
Тишину разрывает едва слышный всхлип - и мое сердце, будто пораженное током, резко оживает в груди.
- Ненавижу тебя, Эймон... - осколок в пальцах колеблется в такт прерывистому дыханию. - Так сильно, что готова умереть... Лишь бы не дать тебе удовольствия убить меня самому.
- Мой маленький... глупый котенок... - вырывается у меня сквозь стиснутые зубы. Гнев кипит в жилах, но в нем - и горькая нежность. - Ты и представить не можешь, как ошибаешься.
Она делает глубокий, дрожащий вдох, и в нем - вся ее боль.
- Надеюсь... хотя бы заплачешь, когда узнаешь, что я умерла...
Ох, глупышка...
Мои пальцы впиваются в обивку дивана, когда осколок касается ее кожи... давит... и проникает внутрь.
- Ай! - ее дыхание резко обрывается.
Лезвие стекла медленно ползет вниз, оставляя за собой тонкую алую нить. Всего дюйма четыре - неглубоко, аккуратно, словно чертит карандашом по бумаге. Но когда кровь начинает наливаться гуще, ее пальцы вдруг дергаются и замирают.
- Больно... - вырывается шепот, слюнявый и дрожащий.
Слезы текут ручьями, но рука не двигается. Застыла в нерешительности, точно так же, как и мое сердце, которое, кажется, перестало биться. Вижу, как ее пальцы судорожно сжимаются, пытаясь продолжить... но боль побеждает. Она с криком швыряет осколок прочь, подтягивает колени к груди и обреченно роняет голову.
- Я слабая... - сквозь рыдания, снова и снова, как проклятие. - Слабая... слабая... слабая...
Я наконец делаю глоток воздуха - первый за все эти мучительные минуты. Позволяю себе на мгновение прикрыть веки, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Но расслабиться не получается.
Лилиан.
Я так долго мечтал увидеть ее сломанной, потерянной, пустой - шагающей по лезвию между жизнью и смертью. Почему-то был уверен, что это принесет мне удовольствие, что наблюдать за ее падением станет моим самым сладостным триумфом.
Но сейчас...
Сейчас я готов врезать себе в челюсть за эту глупую, наивную ошибку.
Глубокий вдох. Рука сама тянется к телефону. На экране - непрочитанное сообщение от Селино. Адрес. Да, именно то, что нужно - возможность выпустить пар, размозжив чью-то голову, чтобы в очередной раз напомнить себе, кто я на самом деле.
Набираю номер Марио почти на автомате. Он поднимает трубку со второго гудка, и в динамике раздается его хриплый, слишком спокойный голос:
- На секунду напомню, что мы живем в одном доме, Caro. Можешь просто подняться наверх.
Устало провожу ладонью по лицу, будто пытаясь стереть последние минуты, стереть ее слезы, ее кровь, ее слабость...
- Ты не затащишь меня в свою спальню, придурок, - ворчу я.
Марио смеется, но его смех неестественный, натянутый. Он знает. Конечно, знает - Стефано не мог не предупредить.
- Я бы хотел попросить тебя...
- Езжай, - перебивает он, и в его тоне звучит абсолютная серьезность. - Я присмотрю за ней. А ты... выпусти пар.
Я стискиваю зубы, чувствуя, как ярость и благодарность борются во мне.
- Спасибо, брат.
Два слова. Больше мне сказать нечего. И вешаю трубку. Марио нужен мне сейчас как никогда. Нужен, чтобы лично убедиться, что Лилиан в безопасности. Потому что пока я не увижу ее мирно спящей - целой, невредимой, с ровным дыханием - я не смогу думать ни о чем другом.
На экране она все еще сидит на полу, прижавшись лицом к коленям, ее плечи мелко дрожат от рыданий. Миссу устроилась рядом, прижимаясь теплым боком к ее ногам - эта кошка, по которой я, кажется, соскучился почти так же сильно, как по ее хозяйке.
Глубокий вдох.
Я поднимаюсь с дивана, ощущая тяжесть в каждом движении.
Мне нужно уйти. Ненадолго. Нужно найти ту мразь, что посмела сунуть моей девочке дурь, и убить. Только так я смогу успокоиться. Только так смогу привести мысли в порядок. А то за этот вечер я слишком много думал. Слишком много чувствовал. Чуть не забыл, что должен ее ненавидеть.
Но сейчас... сейчас я вспомнил.