Не Прощай Меня

Эймон.

Я оседаю на диван, ощущая, как холодное стекло бокала прилипает к пальцам. Виски - терпкое, выдержанное, с послевкусием дыма и железа - обжигает горло, но этот жар приятно режет. Наконец-то я могу дышать. Наконец-то не нужно притворяться этой жалкой пародией на человека, которого я так усердно пытался из себя слепить.

Хороший парень.

Губы сами растягиваются в жестокий оскал от одной только мысли. Если я когда-нибудь снова решу, что стоит притворяться - пусть меня убьют на месте. Прямо в сердце. Оно, черт возьми, единственное, что еще способно на предательство - ноет, сжимается, словно пытаясь напомнить мне: ты же не совсем чудовище.

Но я - чудовище.

Я закрываю глаза - и меня с силой выбрасывает обратно в тот проклятый полумрак заброшенного здания, где воздух все еще пропитан ее обманчивым ароматом, смешанным с запахами плесени и гнилья.

Блять, до сих пор вижу ее - как она стояла напротив меня, вся дрожащая, но не от страха, нет, в ее дрожи была скрытая, театральная расчетливость. Эти губы, чуть приоткрытые, словно для поцелуя, но искривленные в фальшивой, наигранной мольбе. Глаза, наполненные слезами - но не отчаянием, а наглой, бесстыдной надеждой, будто ее жалкие манипуляции могли бы хоть как-то на меня подействовать.

А потом начались эти сказки - море, солнце, вечность вдвоем. Как будто я мог купить эту дешевую постановку. Неужели она всерьез думала, что я приму эту наглую ложь? Что я, с моим-то опытом в распознавании фальши, поверю, будто стал ее «добровольным выбором»? Жалкая, смешная, наивная дуреха. Как она посмела смотреть мне прямо в глаза и лгать о любви... О чувствах...

Было больно.

Но не от самой лжи - нет. Боль пришла от того, как цинично она обратилась с моими же откровениями, с теми редкими мгновениями слабости, когда под влиянием ее мимолетной нежности я показал ей частичку своей души. Я помню тот вечер в машине до мельчайших деталей - как ее пальцы скользили по моему запястью, словно невзначай, как ее дыхание обжигало шею, когда она склонилась ближе. Я не лгал тогда. Не мог лгать, пока ее прикосновения были на мне, даже если каждое ее движение было обманом. А она взяла эти мгновения - самые искренние, самые незащищенные - и швырнула их мне прямо в лицо, превратив в какую-то ничтожную пародию на любовь.

И теперь эти раны не заживают.

Каждое ее слово - «люблю», «вечность», «я твоя» - впивалось под кожу, как заноза, и я ощущал, как они медленно терзают меня изнутри, разрывая плоть. И когда она прошептала это в самый последний раз, глядя на меня мокрыми от фальшивых слез ресницами...

Я впервые заколебался с пистолетом в руках. Убить ее? Или себя?

Но потом Тайлер рухнул вниз, и звук выстрела стал самым сильным обезболивающим, какое только можно вообразить.

Самое ужасное ждало меня после, когда ее тело обмякло и рухнуло на грязный пол. Я запретил себе малейшую слабость. Запретил подбежать, подхватить на руки, унести в машину, отвезти домой. Запретил смывать с нее грязь, переодевать в чистое, укладывать в постель и заботливо поправлять одеяло - хотя каждый мускул в теле отчаянно рвался сделать именно так. Вместо этого я буквально выкинул себя на улицу, вцепился пальцами в руль и просто уехал, бросив ее там одну. В этом темном, пропитанном плесенью и смертью месте. Рядом с мертвым телом ее бывшего друга. Это было немыслимо жестоко. Я это осознаю. Но я никогда не был добрым. Быть может, где-то глубоко внутри - в той самой части, что еще не забыла, каково это, когда тебя предают и бросают, - я и правда хотел, чтобы она испытала то же самое.

Конечно, я не мог успокоиться, пока не был уверен, что она вернулась. Марио кричал на меня так, что стекла вибрировали, требуя, чтобы я послал кого-то за ней, но я - стиснув зубы, сквозь дикую, разрывающую грудь ярость - категорически отказал.

Если моя девочка желает жить - пусть учится выживать.

И все же... Видеть, в каком виде она пришла, было... трудно. Вся в грязи, насквозь промокшая, с пустым, словно стеклянным взглядом. Казалось, ее можно было просто сдуть, и она рассыплется на мелкие осколки. Но, черт побери, одновременно с этим в груди разливалось жгучее, приторно-сладкое удовлетворение. Моя маленькая девочка. Моя свирепая, несломленная, прекрасная в своей безысходности. Она уже так близко к краю, что я почти ощущаю под кончиками пальцев ее падение - не буквальное, нет, а глубокое, душевное, неотвратимое. То самое, после которого она больше не будет прежней. Осталось совсем немного. И тогда она, наконец, сломается окончательно.

Сегодня я проснулся с одной мыслью: мой котенок стал слишком беспечным. Два дня. Всего два дня с тех пор, как Тайлер отправился в свое последнее путешествие, а она уже начала возвращаться к жизни. На ее лице снова проступают тени былой уверенности, в глазах вспыхивает огонек былого сопротивления.

Нет, так не пойдет.

Я хочу, чтобы каждый ее вдох давил грудь страхом. Чтобы каждый шаг отзывался болью. Чтобы она чувствовала меня - даже когда я не рядом, даже когда закрывает глаза, даже в самых темных уголках своих глупых, наивных снов. И пока мне не надоест это представление, она будет жить в аду, который я для нее создал. 

А сегодня - новый акт.

Благодаря одному приложению, незаметно установленному на ее телефон еще тогда, в тот первый вечер, когда я после двух месяцев разлуки переступил порог ее дома, я написал от ее имени Рэйчел. Заманил подружку на ту самую заброшку.

Изначально я не планировал использовать этот козырь так рано. Мне вполне хватало тихого наблюдения - знать, с кем она говорит, о чем переживает, какие жалкие надежды строит. Этот контроль... он грел душу лучше, чем самый дорогой виски в ледяную ночь. Но сегодня мне захотелось большего. Увидеть ее лицо, когда она поймет, что кто-то дергает за ниточки ее жизни. 

Рэйчел, к ее чести, оказалась верной подругой - без лишних сомнений согласилась поехать в эту глушь, поверила мне на слово. Она мне импонирует. Не буду ее убивать. Да и на заводе даже не планировал появляться.

Однако этого мне было мало. Мне захотелось большего - устроить настоящее шоу. Пока Лилиан заливала в себя дешевый виски на кухне, я связался с Антонио - одним из людей Марио. Я знал, что он не откажется. Ведь Антонио... он подобен той старой городской легенде, которой пугают непослушных девочек по ночам. «Веди себя хорошо, а то придет Антонио и утащит тебя в подвал» - шепчут подружки друг другу на пьяных вечеринках, смеясь, но с явной дрожью в голосе.

Если бы не запреты Марио, я уверен, Антонио уже давно бы собрал свою коллекцию сломленных кукол. В нем есть что-то... размеренное. Хладнокровное. Словно он не человек, а всего лишь орудие - острое, отшлифованное годами жестокости лезвие, которое только и ждет своего применения.

И сегодня я предоставил ему эту возможность.

Антонио, едва услышав мою просьбу, тут же начал своевольничать - и мне пришлось резко осадить его. Никаких посещений ее дома. Ни единого касания. Ни одного сказанного слова. Пусть я и чудовище, но я все-таки забочусь о своей девочке. Мне нужно напугать ее, а не довести до сердечного приступа.

И как же забавно было наблюдать со стороны: она дрожала у двери, вцепляясь в косяк, уверенная, что за стеклом - я. Какая трогательная, наивная ошибка. Но я не в обиде. Мы с Антонио и правда похожи - рост, плечи, даже цвет глаз... В полумраке нас легко спутать. 

Но Лилиан должна была догадаться.

Разве я просто убежал бы, заслышав полицию? О нет. Я остался бы. Наслаждался бы каждым ее прерывистым вдохом, каждым нервным вздрагиванием. Заставил бы ее прочувствовать этот страх - до дрожи в коленях, до боли в сжатых кулаках. 

Антонио, разумеется, справился. Она напугана. Она дезориентирована. Но в этом нет того самого, особенного вкуса. Нет той остроты, которая появляется только тогда, когда я стою перед ней - когда она видит в моих глазах обещание чего-то неизмеримо более ужасного, чем смерть.

Но все еще впереди. 

Скоро она поймет, что такое настоящий, животный страх. Когда я сам, собственноручно, продемонстрирую ей, что такое истинный ужас. Когда она осознает, что каждый ее шаг, каждый вдох, каждый стук ее бешено бьющегося сердца - все это существует лишь потому, что я пока позволяю этому быть. И тогда... Тогда она наконец придет к простой истине: она полностью моя. А со своими игрушками можно делать все, что только захочется.

Я подношу косяк к губам и делаю медленный, глубокий вдох. Сладковато-терпкий дым обволакивает язык, заполняет легкие - густой, теплый, знакомый до мельчайших молекул. Землистый, чуть пряный привкус травы растекается по телу волнами, словно горячий сироп, проникая в каждую мышцу, в каждый нерв. Напряжение последних дней постепенно исчезает, растворяясь в чем-то мягком и незначительном. Голова приятно тяжелеет, а мысли - обычно острые, - становятся податливыми, словно расплавленный воск. Откинувшись на спинку дивана, я медленно выдыхаю. Дым клубится в воздухе, извиваясь причудливыми узорами, и я слежу за ним, словно за гипнотизирующим маятником.

Да, трава - настоящее волшебство.

Это не то дешевое, мимолетное бегство от реальности, к которому прибегают слабаки. Нет. Это мой способ очистить сознание - стереть все лишнее, оставив лишь главное...

Тяжелые, знакомые шаги в коридоре - и дверь в гостиную распахивается с шумом и размахом. Марио входит, словно выходит на театральную сцену - с той самой пафосной манерой, что заставляет вибрировать даже воздух вокруг.

- Вы только посмотрите на него! - его голос грохочет, словно объявление имени главного актера на премьере. - Наша местная звезда Бойсе почтила мою скромную лачугу своим появлением! Ты даже представить себе не можешь, какой сюжет для теленовеллы сегодня обсуждали в церкви пожилые дамы - все разговоры только о тебе!

Он делает паузу, прижимая руку к груди и изображая на лице чрезмерный драматизм:

- «Ох, этот ужасный маньяк!», «Ах, он такой загадочный!» - передразнивает он, приближаясь к столику, где лежит мой ноутбук. - Мне уже стоит ревновать?

Я лениво скольжу взглядом по его фигуре - эти вечно свободные брюки, шелковая черная рубашка, расстегнутая чуть больше, чем следовало. Когда наши взгляды пересекаются, я не могу удержать насмешливую ухмылку.

- Не переживай, - выдыхаю я, подыгрывая его манере. - Меня не интересуют женщины в возрасте.

Марио закатывает глаза, но в следующее мгновение его лицо меняется - на нем появляется что-то хищное, но в то же время игривое.

- В этом я с тобой согласен, но тем не менее... - он выдерживает паузу для эффекта, - а мужчины постарше тебя интересуют?

От неожиданности я широко распахиваю глаза. И - черт побери - взрываюсь громким, абсолютно искренним смехом. Марихуана и правда творит чудеса: даже его откровенные заигрывания теперь выглядят как забавная шутка.

- Если придется выбирать между пожилой дамой и тобой... - выдавливаю я, с трудом сдерживая смех, - то я выберу тебя, amico mio.

Я подмигиваю ему и снова затягиваюсь, наблюдая, как Марио на мгновение замирает - он явно не ожидал такого ответа. На его лице сменяется целая палитра эмоций: удивление, задумчивость, что-то еще... что-то, что он тут же скрывает за привычной маской. И я прекрасно осознаю - лучше ему никак не реагировать. Потому что, несмотря на травку и мою раскованность, я по-прежнему единственный мужчина на планете, который его по-настоящему привлекает. И будь я трезвее - никогда бы не позволил себе подобной шутки.

Наконец Марио приходит в себя, и на его лице появляется та самая ухмылка, которая всегда сулит одни лишь неприятности.

- Хорошо-о, - протягивает он, явно наслаждаясь тем, как развиваются события, - а то я уже планировал истребить всех женщин за пятьдесят в Бойсе... Но теперь, пожалуй, мне придется изменить свои планы.

Он с размаху падает на диван рядом со мной, и его взгляд мгновенно приковывается к экрану ноутбука - там полицейские методично переворачивают дом вверх дном, а Лилиан нервно курит на кухне, зажав сигарету между дрожащими пальцами.

Я наклоняюсь вперед, чтобы затушить косяк в пепельнице, как вдруг слышу, как Марио шумно втягивает носом воздух - этот звук, знакомый мне как предвестник надвигающейся бури.

- Господи Иисусе, Caro, - его голос становится хриплым, словно пропущенным через гравий, - я сошел с ума или действительно вижу, как копы устраивают обыск в моем доме?

Его пальцы стискивают хрустальный стакан с такой яростью, что на поверхности появляются тонкие паутинки. В одном резком движении он подносит его к губам, допивает остатки виски и глотает, даже не поморщившись. Стакан с тяжелым стуком врезается в столешницу, когда он бросает его обратно. Он надолго смыкает веки - наивная попытка стереть реальность, перезагрузить картинку. Но когда глаза вновь открываются, на экране все та же отвратительная сцена: чужие руки роются в вещах Лилиан, грязные ботинки оставляют следы на паркете.

- Нет, это не бред, - слова вырываются сквозь стиснутые зубы, а лицо искажает гримаса, будто он проглотил дохлую крысу. - Какого... Какого хуя эти ублюдки делают в моем доме? Это малышка их вызвала? На каком основании?!

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до крови, с трудом сдерживая смех. Видеть, как он корчится, как каждая мышца его тела напрягается в ярости от этого вторжения - это... изумительно. Все его существо сейчас - один сплошной нерв, оголенный и дрожащий от бессильной ярости.

У Марио и полиции... очень сложные отношения.

Я вспоминаю те времена, когда его имя постоянно мелькало в газетах, а его картель был для копов приоритетной целью. Сколько они устраивали рейдов - ночные штурмы складов, внезапные облавы в портах, обыски в особняках. Сколько улик они подбрасывали, чтобы сфабриковать дело против его бизнеса. И сколько миллионов ему пришлось вложить в коррумпированные карманы, чтобы его наконец оставили в покое. Но даже после этого находились особо упертые - те, кто слишком сильно хотел посягнуть на территорию Гуэрра.

Ни один из них не прошел дальше двух шагов.

Их тела находили в канавах, в багажниках, на пустырях - всегда с пулей в затылке, всегда с одной и той же запиской в кармане: «Частная собственность».

Когда полиция попыталась привлечь Марио к ответственности за эти «самоуправства», он просто улыбнулся им в лицо и произнес фразу, которую они запомнили навсегда:

- Я убью любого, кто осмелится ступить на мою землю. И меня не волнует, сколько вдов и сирот останется после. Попробуйте остановить меня.

Они усвоили урок. После этого полиция действительно прекратила беспокоить его.

Вплоть до сегодняшнего дня.

- Я слегка напугал ее, вот она и бросилась звонить копам, - отвечаю я, похлопывая Марио по плечу. - Успокойся, брат. Дом чист, а эти придурки даже понятия не имеют, кому он принадлежит. Как и сама Лилиан.

Я почти уверен, что местная полиция вообще не знает, кто такой Марио. Он появился в Бойсе совсем недавно - призрак в дорогом костюме, пока не успевший насолить этим ублюдкам в форме.

Да и этот обыск... Лилиан, похоже, перестаралась, заставив их осматривать каждый уголок дома, словно я мог протиснуться в ее ничтожный шкаф или залезть под кровать.

Как будто это физически реально.

Меня не скрыть - мои плечи с трудом проходят в стандартные дверные проемы, а каждый мой шаг отдается глухим гулом по деревянному полу. Если бы я действительно находился в этом доме, они бы поняли это сразу - по тому, как пространство вокруг сжимается, по тому, как замирает воздух. Но она-то знает это лучше всех. Значит, весь этот цирк нужен ей для чего-то иного.

Марио тяжело вздыхает, но я вижу, как напряжение покидает его плечи - медленно, словно яд, вытекающий из незаживающей раны.

- Мне просто не по душе, что они ходят по моему полу, - ворчит он, хватая бутылку виски. Пробка с хрустом поддается, и темно-янтарная жидкость со звоном наполняет хрустальный стакан. Бутылка с глухим стуком врезается в столешницу. Его голос звучит резко: - О чем, черт возьми, они там беседуют с нашей малышкой?

Он щелкает по клавише - и из динамиков доносятся голоса.

- Вы уверены? - спрашивает коп. По его лицу видно, что он новичок. - Мисс, вы хотите сказать, что ваш бывший парень вас терроризирует? Мы правильно вас поняли?

Я прикусываю губу, наклоняюсь вперед, локти упираются в колени. На экране Лилиан нервно грызет ноготь, медля с ответом. Я не запрещал ей идти к копам с самого начала, но предупреждал, какими могут быть последствия. И сейчас я вижу, как она колеблется - она понимает, что каждое ее слово может стать смертным приговором.

- Да, именно так, - наконец выдыхает она, переставая жевать ноготь. Голос дрожит, но она заставляет себя говорить четко: - Я знаю, что Эймон намерен меня убить. А то, что произошло до вашего приезда... Это всего лишь очередная его игра.

Я не могу сдержать улыбку.  Вечер становится куда интереснее, чем я планировал.

Второй коп, седой и грузный, делает шаг вперед, заглядывая ей в глаза:

- Игра? Что вы имеете в виду под «он хочет меня убить»? Ваш парень вам угрожал?

О, я угрожал. Не раз. И каждое мое слово звучало слаще самой нежной серенады, и ни одно из них не было пустой болтовней. Если я говорю, что вырву сердце голыми руками - значит, я, блять, его вырву. Без вариантов.

Лилиан бледнеет. Она знает это лучше всех.

- Бывший парень, - уточняет она, затем добавляет, чуть склонив голову: - Да, он угрожал мне. И не один раз. Потому что он... убийца.

Она делает паузу, и ее голос становится тише, но от этого только выразительнее: 

- Который убивает людей.

Она разводит руками - словно это не имеет значения, - а затем небрежно скрещивает их на груди. Я приникаю к экрану, полностью поглощенный происходящим. Ну надо же... Моя девочка и правда осмелилась рассказать копам обо мне более подробно. Беспокоит ли это меня? Ни в коей мере. Я не боюсь копов - я их убиваю. Пусть рискует. Кто знает, чем обернется для нее такая смелость?

- Убивает... людей? - молодой коп переспрашивает, глядя на своего напарника. - Вы осознаете, что говорите? Это чрезвычайно серьезное обвинение. Если оно окажется ложным, вас могут привлечь за клевету.

По широко раскрывшимся глазам Лилиан я понимаю: она не учла этого.

Второй коп поднимает руку, призывая к спокойствию.

- Погоди, Джастин. - Он делает шаг ближе к Лилиан. - Мисс, я могу обращаться к вам по имени?

Нет.

Ты, блять, не смеешь произносить ее имя без моего позволения.

- Да, - отвечает Лилиан, но ее взгляд, брошенный на молодого копа, без слов сообщает: «Ты мне не нравишься.»

- Хорошо, Лилиан. У вас есть какие-то доказательства? Что-то, что может подтвердить ваши слова?

Я чувствую, как Марио резко напрягается рядом со мной - его плечо прижимается к моему, когда он наклоняется ближе к экрану. Его пальцы нервно потирают массивный перстень - верный знак того, что эта ситуация волнует его гораздо сильнее, чем он хочет показать. Мы оба молчим, пристально наблюдая, как Лилиан хмурится, размышляя над ответом.

И вдруг - она щелкает пальцами.

- Точно! - ее голос наполняется наигранной бодростью, когда она отталкивается от столешницы. - Подождите минутку, я сейчас все принесу!

Пока она выбегает из кухни, копы обмениваются взглядами. Молодой тычет пальцем в пустую бутылку виски:

- От нее разит алкоголем, а то, что она говорит... - он качает головой, - звучит как полный бред. Похоже на банальную ссору. Парень ее обидел, и она решила так отомстить ему.

Второй коп пожимает плечами, но в этот момент - Лилиан с шумом врывается обратно. В ее руках картонная коробка.

- Caro, твои отпечатки... - шипит Марио, но я прерываю его.

- Я был в перчатках. Успокойся.

Он кивает, но беспокойство не покидает его лицо. Он делает глоток виски. Стакан переходит ко мне. Я допиваю остатки, не отрывая глаз от экрана.

Лилиан открывает коробку.

- Эймон прислал мне это несколько недель назад... - она отступает, позволяя копам заглянуть внутрь. - Она в крови. А внутри еще и письмо...

Она нервно теребит пальцы, пока толстый коп с лицом профессионального скептика опускает руку в коробку.

- Мэм, это не кровь, - заявляет он, растирая красную субстанцию между пальцами. - Обычная краска. Масляная, если быть точным.

Молодой коп ухмыляется. Лилиан замирает - ее руки бессильно опускаются вдоль тела, пальцы слегка подрагивают.

- Не... кровь? - ее голос становится тонким, почти детским. - Нет... Нет, нет, нет! Вы ошибаетесь! Это была кровь! Я помню этот металлический запах, я видела, как она... - Она резко замолкает, хватаясь за виски. - Господи, он, должно быть, подменил коробки!

Нет, котенок. Я ничего не менял. Коп говорит правду - это всего лишь краска.

- Лилиан, успокойтесь, - бросает молодой полицейский. Слишком грубо. Слишком высокомерно. Если этот ублюдок еще хоть раз позволит себе такой тон, люди Марио превратят его в решето прямо здесь, на этой кухне. - Не стоит устраивать истерику из-за собственной невнимательности, - он выхватывает письмо у напарника. - Ну-ка, посмотрим, что здесь…

Пока коп изучает бумагу, я неотрывно слежу за Лилиан. Она смотрит на этого наглеца в форме с чистым, почти детским недоумением, словно не может понять: почему они не видят того, что очевидно? Но все же, моя милая глупышка... Ты сама загнала себя в эту западню. Они видят перед собой пьяную истеричку с дрожащими руками, которая не в состоянии отличить краску от крови, но при этом утверждает, что ее бывший парень - серийный убийца.

Прежде чем бросаться с такими обвинениями, тебе следовало подумать: кем ты стала в их глазах? Девушкой, которая прикрывала маньяка? Его сообщницей? Или, что еще более забавно, «не знала» о его хобби, но вдруг «догадалась»? Ты даже представить себе не можешь, в какую паутину подозрений ты себя запутала. Но тебе не стоит волноваться - твой личный монстр уже рядом.

Я уничтожу любого, кто осмелится смотреть на тебя свысока. Вытащу тебя из лап этих копов, если это потребуется. Сожгу весь город дотла, но не позволю никому навредить тебе. Потому что только я имею право пугать тебя, ломать тебя, унижать тебя. Это моя привилегия. Мой священный долг. Моя проклятая одержимость. И пока твое сердце бьется - я буду твоей тенью, твоим палачом и твоим единственным спасением. Потому что ты моя. И ничьи грязные полицейские руки не имеют права прикасаться к тебе.

Мои размышления прерывает громкий, раздражающий хохот молодого копа.

- Что это вообще такое? - он насмешливо размахивает моим письмом прямо перед Лилиан. - Похоже на бред сумасшедшего или... - он переводит насмешливый взгляд на своего напарника, - на поток сознания какого-то наркомана.

Он подходит к застывшей Лилиан, и я вижу, как ее маленькие кулачки сжимаются до побеления костяшек.

- Так вы утверждаете, что ваш парень - убийца? - тычет он пальцем в письмо. - Может, вы ошиблись? Может, он просто наркоман? Он что-то употребляет?

Первым взрывается Марио.

- Бред сумасшедшего?! - он буквально выплевывает эти слова, размахивая руками с привычной итальянской экспрессией. - Этому ничтожеству выпала честь держать в своих грязных лапах твое письмо! Этот священный текст! А он еще и смеется?!

Я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя, как внутри меня закипает ярость, смешанная с диким, неконтролируемым весельем от того, как реагирует Марио.

- Да он вообще ничего не понял, - подхватываю я, указывая на экран. - Я вложил в это письмо свою душу! Написал от самого чистого сердца, а он смеет называть меня наркоманом?!

Марио медленно поворачивается ко мне. На его лице - искреннее потрясение.

- От... чистого сердца? - выдыхает он, сверля меня непонимающим взглядом. - Ты даже открытки мне на день рождения так не писал.

Я хмурюсь, когда он внезапно хватает меня за руку и начинает яростно трясти.

- Я требую письмо, Эймон! - заявляет он, дергая мою руку. - Прямо сейчас! Написанное твоей рукой! С самыми теплыми пожеланиями!

Его поведение настолько абсурдно, что я не могу удержаться от смеха.

- Ты действительно ревнуешь к письму, которое я написал, чтобы напугать девушку? - спрашиваю я, вырывая руку из его захвата.

Марио скрещивает руки на груди, принимая вид обиженного малыша.

- Я всего лишь хочу, чтобы ты проявлял ко мне хотя бы десятую часть той страсти, которую вкладываешь в свои... психопатические послания, - заявляет он, надувая губы.

Его обиженное, почти трагическое выражение лица настолько контрастирует с абсурдностью ситуации, что я буквально задыхаюсь от неконтролируемого смеха.

- Ладно, черт с тобой, - выдавливаю я сквозь хриплый смех, ощущая, как слезы наворачиваются на глаза. - Напишу тебе послание от самого чистого сердца, - мои губы растягиваются в ухмылке, когда я вижу, как его лицо искажает гримаса недовольства, и я тут же спешу добавить: - Обещаю, там будет как минимум три нарисованных сердечка. Для пущей искренности.

Марио закатывает глаза с таким драматизмом, будто играет в шекспировской трагедии, открывает рот для следующей пафосной тирады, но...

- Значит, этого вам недостаточно?! - из динамиков вырывается истеричный крик Лилиан, заставляя нас на мгновение замереть, переглянуться и в унисон повернуться к экрану.

Она стоит посреди кухни, размахивая руками, как дирижер безумного оркестра:

- Я говорю вам правду! Мой бывший - убийца! Он убил множество людей, а потом явился за мной в Бойсе и продолжил свое кровавое хобби здесь! Эти «пропавшие»? Они не пропали - они мертвы! Первому парню он свернул шею в клубе и закопал где-то в лесу - он сам мне в этом признался! Потом еще двое - пистолет в упор, бам-бам! - она с театральным пафосом изображает выстрелы пальцами. - О, да! - вдруг вскрикивает она, хлопая в ладоши и лихорадочно роясь в заднем кармане. - В ту ночь он заставил одного из них позвонить мне! Я своими ушами слышала эти выстрелы в трубке, а потом его голос: «Эти двое - на твоей совести». И нет, я не была пьяна, не была под кайфом, я... Где же этот проклятый номер?!

Я слежу за этим цирком, сжимая обивку дивана от чистого наслаждения. Копы обмениваются взглядами с таким видом, будто наблюдают спектакль «Сумасшедшая и ее воображаемый маньяк». Тем временем Лилиан яростно тыкает в экран телефона, ее пальцы дрожат от гнева.

- Что за черт?! - ее крик достигает ультразвуковых частот. - Номер пропал! И скрин... Скриншот тоже! Этого не может быть... А, нет, конечно, может. Это он. Он все удалил. Он...

- Послушайте, мисс Бейкер, - мелкий коп перебивает ее тоном уставшего преподавателя, - каждый день мы приезжаем по минимум двум таким вызовам, где кто-то кого-то «хочет убить». Поверьте, после десятого подобного заявления...

- Да заткнись, Джастин! - неожиданно рычит толстяк, бросая на напарника взгляд, полный раздражения. Его пухлые пальцы сжимают блокнот так, что бумага сминается. - Мэм, вы можете назвать полное имя этого... Эймона? Его адрес? Его род занятий?

Лилиан замирает, ее глаза загораются странным светом - смесью надежды и отчаяния.

- Да! Его зовут Эймон, ему двадцать шесть, и он... - ее голос вдруг срывается, губы подрагивают, - зарабатывает на убийствах... Нет, не этих, других... Черт, я вообще ничего о нем не знаю! Он всегда был скрытным, но... Подождите! - ее лицо вдруг озаряется, будто ее осенило. - Мой босс! В «La Corona Italianа»!

Она выпаливает это с триумфом, а я слышу, как Марио тихо стонет, его пальцы впиваются в мое плечо.

- Вы вообще в курсе, кто мой босс? - ее голос теперь пропитан ядом, а губы растягиваются в такой ядовитой улыбке, что у меня непроизвольно дергается уголок рта. - Сам Марио Гуэрра! Глава крупнейшего картеля в мире! Один из самых опасных людей на планете! Вы знаете, как его называют в преступном мире? - ее смех теперь звучит истерично и торжествующе. - Конечно, не знаете. А я знаю. Король. Он, черт возьми, Король своего мира, и мой бывший - его лучший друг. Вот так вот!

В комнате, наполненной до этого смехом и бранью, воцаряется тяжелая, звенящая тишина. Слышен лишь неровный выдох Лилиан и легкий, почти незаметный скрип дивана, когда Марио выпрямляется. Он переводит взгляд на меня, и на его лице - ни капли страха, лишь угрюмая задумчивость. Его голос, когда он наконец начинает говорить, звучит глухо и серьезно, без привычной театральности:

- Ну... Тут даже нечего добавить. Она ничего не преувеличила.

- Верно, - подтверждаю я, кивая и снова поворачиваясь к экрану.

Лилиан горделиво скрещивает руки на груди, ее подбородок надменно приподнят, но ее торжество длится ровно до того момента, как копы обмениваются взглядами. В их глазах - такая кристально чистая, абсолютная, почти невинная растерянность, что толстяк машинально проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть эту абсурдную сцену. Когда он наконец открывает рот, его слова звучат как финальный аккорд этого безумного спектакля:

- Мы понятия не имеем, о ком вы говорите.

Фраза еще висит в воздухе, когда Марио взрывается громовым хохотом, буквально валясь на диване от смеха. Я тут же подхватываю, давясь смехом, но неотрывно слежу за Лилиан - она замерла, как изваяние, а ее взгляд, горящий холодной яростью, мог бы прожечь дыру в бетонной стене. Видно, как в ее голове идет ожесточенная внутренняя борьба - разрыдаться прямо здесь и сейчас или врезать этому идиоту так, чтобы его зубы вылетели вместе с корнями.

- Итак, - начинает молодой коп, и в его голосе змеится сладкий, ядовитый сарказм, - ваш бывший парень - серийный убийца, он открыто угрожал вам смертью, но вы ни разу не удосужились позвонить в полицию. Я правильно понял вашу историю?

- Да, - бросает Лилиан сквозь стиснутые зубы, ее взгляд сверлит копа.

Тот едва заметно подрагивает уголком рта - я вижу, как он изо всех сил сдерживает улыбку - и продолжает с театральным пафосом:

- Вы абсолютно уверены, что именно он похитил шестерых человек, и утверждаете, что все они мертвы, причем эту информацию вы получили прямо из его уст. И снова - ни одного звонка в полицию. Я все верно излагаю?

Лилиан молчит, но ее голова резко дергается в кивке, будто приводимая в движение невидимой пружиной.

- Чудесно, - коп прикрывает рот кулаком, но я прекрасно вижу, как дрожат его щеки от сдерживаемого смеха, - и вы также утверждаете, что у вашего бывшего есть лучший друг. Который, внимание, является лидером крупнейшего в мире наркокартеля. И, по странному совпадению, владельцем ресторана, где вы работаете. Совершенно нормальная ситуация, ничего подозрительного. Но позвольте уточнить... - он делает эффектную паузу, - как называется этот легендарный картель?

Лилиан задумывается на мгновение, ее брови сходятся в грозной складке. Затем с оглушительным хлопком она соединяет ладони и выпаливает:

- Кровавые койоты!

Воздух в комнате словно замирает. Тишина становится почти ощутимой, пропитанной напряжением.

И затем...

Наш смех обрушивается, как взрывная волна. Марио бьет кулаком по столу, его тело сотрясают конвульсии хохота, слезы ручьем текут по покрасневшему лицу. Я валюсь на диван, хватаясь за живот, который вот-вот разорвется от смеха. Даже копы не выдерживают - их скептические маски трескаются, обнажая искреннее веселье.

- К-кровавые койоты, - захлебывается Марио между приступами смеха, вытирая слезы. - Боже всемогущий... Это... Это просто гениально!

Я медленно прихожу в себя, смахивая влагу с век:

- Ну что ж, - делаю глубокий вдох, - придется сменить вывеску на «La Corona Italianа». Теперь мы «Кровавые койоты». 

Тем временем на экране молодой коп с саркастичной ухмылкой поворачивается к напарнику:

- Ну что, Брэдли, похоже мы нашли главного режиссера этого цирка, - он театрально постукивает пальцем по подбородку. - Кстати, а ты не замечал, что в последнее время ни одного «койота» - он делает презрительные воздушные кавычки, - не видно в округе? Куда, интересно, подевалась вся эта стая?

Мы с Марио переглядываемся. На его лице застывает выражение, будто он только что откусил лимон, обмазанный дерьмом - его явно бесит, что его приняли за главаря какой-то жалкой уличной банды. Я же не могу сдержать довольной ухмылки, вспоминая, как эти сто тридцать восемь «щенков» и их трусливый вожак, узнав о резне, предпочли поспешно исчезнуть из города. Наивное решение. От нас никто не уходит живым.

Наши взгляды снова притягиваются к экрану, когда толстый коп, почесывая живот, задумчиво произносит:

- Честно говоря, не припоминаю, чтобы встречал этих ублюдков в последнее время... - Он поворачивается к Лилиан, которая стоит, скрестив руки, и смотрит на них с таким презрением, будто они - куски грязи на ее новой обуви. - А вы случайно не в курсе, куда они все подевались?

- Конечно знаю, - моментально отрезает Лилиан, ее голос звенит холодной яростью. - Мой босс... Он вообще не имеет отношения к этим «койотам». У него совсем другая организация - я не помню название, но это он приказал их уничтожить после того, как трое этих отбросов вломились в его ресторан и начали хамить...

Мелкий коп, не теряя саркастичной ухмылки, перебивает ее:

- Вот как! - Бросает многозначительный взгляд на напарника. - Ты слышал, Брэдли? Оказывается, всех этих «койотов» перебил какой-то мафиозный крестный отец. Прямо как в кино!

Марио рядом со мной издает звук, от которого по спине пробегают мурашки - нечто среднее между рычанием медведя и шипением разъяренной кошки.

- Мафиози?! - Он выплевывает это слово, будто оно обожгло ему горло. - Я что, похож на жалкого гангстера из дешевого боевика? Эймон, этот мусорный человечек совсем ебнулся. Убей его. Прямо сейчас.

Я медленно щелкаю костяшками пальцев, чувствуя, как в груди разливается теплое предвкушение.

- С удовольствием, - говорю я, наблюдая, как коп на экране самодовольно поправляет ворот униформы. - Но не сейчас. Пусть еще немного походит, понадеется на свою неуязвимость... Это сделает момент, когда я перережу ему глотку, еще слаще.

На экране обстановка накаляется. Лилиан, дрожа от ярости, бросается за копами, которые направляются к выходу.

- Нет, нет, нет, нет! - Ее голос наполняется стальным звоном. - Вы не можете просто уйти! Я вам все рассказала, а вы... вы что, думаете, я это все выдумала?!

Молодой коп резко разворачивается, его лицо искажает презрительная гримаса.

- А почему, интересно, вы ни разу не обратились в полицию? - бросает он, повышая голос. - Если все так серьезно, как вы говорите?

Лилиан замирает. Я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулаки, а голос начинает дрожать - но не от страха, а от бешенства.

- Потому что он угрожал мне! - взрывается она, размахивая руками. - Вы вообще слушали, что я говорила?!

Коп надменно скрещивает руки на груди.

- Тогда почему решили позвонить сейчас?

- ПОТОМУ ЧТО Я УСТАЛА! - кричит Лилиан. - Потому что мой друг, Тайлер Дэвис, умер у меня на глазах от одной-единственной пули! Хотите знать, где его тело? В шахте на заброшенном упаковочном заводе! - Ее грудь вздымается. - А потом была Рэйчел... Эймон от моего имени заманил ее туда же... Да что вы уставились?! Позвоните Рэйчел, она подтвердит, что мой аккаунт взломали!

Толстый коп тяжело вздыхает и кладет свою массивную ладонь на плечо напарнику.

- Упаковочный завод действительно существует, Джастин, - говорит он, и в его обычно равнодушном голосе впервые появляются нотки сомнения. - Здесь что-то нечисто. Нам бы следовало...

- Ладно! - резко перебивает его Джастин. - Мы отправим на завод оперативную группу. Если найдем хоть какие-то доказательства - будем разбираться с твоим... Эймоном. - Его голос приобретает пронзительную холодность, опускаясь на несколько тонов. - Но если это окажется пьяным бредом или, того хуже, наркотическими галлюцинациями...

Лилиан делает стремительный шаг вперед, ее рука описывает в воздухе идеальную дугу - и звучная, сочная пощечина обжигает щеку полицейского.

Марио вскакивает и с грохотом бьет кулаком по столу.

- Вот это по-нашему! - кричит он, словно ярый болельщик на стадионе. - Моя девочка!

Я замираю, ощущая, как по телу разливается густое, почти первобытное удовольствие. Моя девочка. Моя Лилиан. Только что отвесила пощечину копу при исполнении... Это чертовски, невероятно, до головокружения сексуально.

Толстый коп замирает с глупейшим выражением лица - его двойной подбородок обвисает, а маленькие глазки расширяются до невероятных размеров. Лилиан даже не моргает. Ее взгляд - это раскаленная сталь, прожигающая мелкого копа насквозь.

Но это лишь мгновение. Вдруг рука Джастина молниеносно взлетает к кобуре, и я чувствую, как каждое мое мышечное волокно напрягается в ожидании выстрела. Ох, блять, он и так уже мертвец, но прямо сейчас у него есть шанс умереть менее мучительной смертью. Потому что если он посмеет направить пистолет на нее...

В голове моментально выстраивается четкий план: сначала я сломаю ему запястья. Затем вырву язык. Посажу на цепь в сыром подвале и каждый чертов день буду придумывать новые, изощренные пытки, пока от него не останется лишь окровавленное месиво.

- Руки за спину, мисс Бейкер, - его голос звучит механически, будто запись на автоответчике. На щеке алеет свежий отпечаток ее ладони. - Нападение на офицера. Статья четыр...

Он запинается, и в этот момент мы с Марио, словно два синхронизированных хищника, хором бросаем:

- 148, ублюдок!

Коп нервно сглатывает, его пальцы дрожат у кобуры. Он откашливается и пытается снова, уже менее уверенно:

- Статья 148. Это... это серьезно.

Этот коп даже не понимает, насколько он прав. Это действительно серьезно. Но не для Лилиан. Для него.

Толстый коп наконец приходит в себя и тяжело вздыхает, разводя руками:

- Мэм, вы только что все испортили. Мы могли решить это цивилизованно, но теперь... - его голос становится металлическим, - теперь вы либо идете спокойно, либо мы добавляем сопротивление при аресте.

- Ну нихуя себе! - взрывается Марио, резко поднимаясь с дивана, но я хватаю его за запястье.

- Не сейчас, - шиплю я, хотя каждое волокно моего существа жаждет перерезать этим копам глотки. - Пусть поиграют в свою игру.

Его глаза наливаются яростью, но после резкого рывка он с шумом плюхается обратно.

На экране Лилиан медленно разворачивается, заводит руки за спину, но ее взгляд по-прежнему пылает.

- Вот и славно, - цедит мелкий коп, защелкивая наручники с излишней театральностью. - Теперь у нас есть все основания проверить каждое ваше слово. И если хоть что-то окажется ложью... - он наклоняется к ее уху, намеренно не понижая голоса, - ваши «Кровавые койоты» вам не помогут.

Лилиан резко поворачивает голову, и ее губы растягиваются в оскале:

- А ты уверен, что твоя жалкая форма защитит тебя, когда они придут?

Марио рядом издает низкий, животный смешок, а я наконец поджигаю сигарету. Дым вьется причудливыми кольцами, когда я запрокидываю голову. Мои губы сами собой растягиваются в дикой ухмылке - черт возьми, я испытываю такую гордость, что аж зубы сводит.

Она великолепна.

На экране копы выводят Лилиан к служебной машине, но мой взгляд прикован к спине того самого ублюдка, что осмелился надеть наручники на ее запястья. Убийство полицейских всегда было для меня особым удовольствием, но этот... этот получит особый билет в ад.

- Не могу поверить, что мы позволили им увезти нашу девочку, - сквозь зубы цедит Марио, ловко выбивая сигарету из пачки. Зажигалка щелкает, пламя отражается в его изумрудных глазах. - Теперь придется вытаскивать малышку из этого дерьма.

Я медленно поворачиваю голову, наблюдая, как дым уплывает к потолку.

- Пусть посидит пару часов, - мои пальцы обхватывают стакан с виски, - получит урок смирения. Потом отправим пару твоих людей.

Марио прищуривается, изучая меня:

- Ты убьешь его?

Виски обжигает горло, когда я делаю глоток.

- Да, - ставлю стакан на стол с легким звоном. - Но не сейчас.

Этот коп... О, этот жалкий червь в полицейской форме... Он получит такое внимание, о котором даже не мечтал. Каждый его насмешливый взгляд, каждое снисходительное слово в адрес моей девочки - все это я бережно сохраню в памяти, чтобы потом, в подходящий момент, вернуть ему сторицей.

Он усомнился в ее словах? Прекрасно. Я сделаю так, что последние его мысли перед смертью будут о том, как же он ошибался. Он посмел насмехаться над ней? Замечательно. Его собственный смех превратится в предсмертный хрип, когда он поймет, что стал всего лишь игрушкой в моих руках.

Я заставлю его признать ее правоту. Не словами - они ничего не стоят. А криками, что будут разрывать его горло. Слезами, что смешаются с кровью. Дрожью в коленях, когда он наконец осознает: Лилиан говорила правду.

И самое прекрасное - он успеет пожалеть. Пожалеть о каждой секунде, когда осмелился усомниться в моей девочке. Пожалеть, что вообще родился на этот свет. Пожалеть... но будет уже слишком поздно.

Ведь правда иногда бывает страшнее любой лжи. И я лично позабочусь о том, чтобы он узнал это на собственном опыте.