Не Прощай Меня

Эймон.

- Я не хочу тебя целовать, Эймон. 

Лилиан отстраняется ровно настолько, чтобы я мог видеть, как ее зрачки расширяются, как предательски дрожит нижняя губа. Она ждет, что я сорвусь - схвачу ее за горло, прижму к этой чертовой стене и возьму то, что она так нагло предлагает всем своим видом. 

Я вижу, как она представляет это: мои пальцы, впивающиеся в ее бедра, ее спину, пригвожденную к холодному бетону, ее крики, которые будут разрывать ночную тишину. Она хочет этого. 

Играет со мной. Провоцирует. 

И самое порочное - мне нравится, как она это делает.

Лилиан отступает шаг за шагом, пока ее спина не упирается в дверь. Я медленно надвигаюсь, заполняя все пространство вокруг нее, вдыхая этот дурманящий коктейль - цветочные духи и едва уловимый металлический привкус ее возбуждения. Слюна во рту скапливается так обильно, что приходится сглатывать, но рычание все равно вырывается из груди:

- Попроси меня остаться.

Ее зубы впиваются в нижнюю губу, и я вижу, как по ее телу пробегает дрожь - не страх, нет, это та самая реакция, которую она так отчаянно пытается скрыть.

- Доброй ночи, Эймон, - ее шепот дрожит, но глаза… эти проклятые глаза смотрят на меня с вызовом, полные непокорности и чего-то еще, что заставляет мою кровь кипеть.

Моя рука поднимается медленно, нарочито театрально, и я наслаждаюсь тем, как ее губы приоткрываются, как грудная клетка вздымается учащенно. Но вместо того, чтобы схватить, я лишь аккуратно убираю прядь ее волос с ресниц.

- Доброй ночи, Лилиан, - мой голос звучит спокойно, почти холодно, но внутри - ад. Тело напряжено до дрожи, пульс колотится в голове, и единственное, что занимает сознание - это непреодолимое желание запечатать эти трепещущие губы собственными.

Придавить ее к этой двери, ощущая каждый нервный толчок сердца сквозь платье, разорвать его зубами, погрузить руки в эти дьявольски манящие бедра и заставить ее выть, когда мои пальцы безжалостно найдут путь внутрь, выбивая из нее мольбы и крики, погружая в абсолютное безумие чувств.

Однако я разжимаю кулаки, отступаю на шаг и отпускаю ее - пусть считает эту схватку своей победой.

Руки исчезают в карманах, пряча неконтролируемую дрожь пальцев, пока я смотрю, как она стремительно разворачивается, почти врезаясь в дверь, будто опасается, что меня захлестнет порыв, и я брошусь следом. Я не брошусь. И все же, как же неимоверно силен этот соблазн.

Но мое «нет» сильнее. Мне необходимо, чтобы она сама молила. Чтобы желание сводило ее челюсти до стука, а губы дрожали, умоляя о том, что сейчас так отчаянно отвергает.

Я поворачиваюсь и начинаю спуск по ступеням, но мое тело движется с невероятным усилием, будто незримые нити крепко связывают меня с порогом ее дома. Холодный, острый ночной воздух не способен заглушить ее неуловимый след - сладкий, опьяняющий аромат, в котором угадывается что-то глубинное, инстинктивное, что заставляет мои зубы стискиваться до боли, а кулаки сжиматься помимо воли.

Этот запах... он пропитал меня до самых костей, словно неотвязный фантом. Я ощущаю его на языке, в легких, под кожей. И мое тело - неуправляемое, голодное - рвется назад, к ней, будто она - неодолимая гравитация, а я - лишь звезда, обреченная упасть в ее бездну.

Я заставляю себя сделать еще один шаг. Потом еще. Каждый дается с неимоверным усилием, будто я иду против невидимого потока.

«Хороший парень». Вот в чем моя ошибка. Я решил примерить эту маску, позволить ей почувствовать контроль, дать ей повод думать, что она что-то решает. И что она сделала? Разожгла во мне огонь, но не для тепла, а для жгучей боли, и оставила меня гореть в этом пламени, сама же подбрасывая дровишки своей недосягаемостью. Жестоко. Изобретательно. Почти... достойно меня.

Дверь машины открывается беззвучно, и я скольжу внутрь, где меня тут же обволакивает этот запах. Он повсюду: ее духи на сиденье, ощутимое возбуждение, витающее в воздухе. Я одним резким движением опускаю все стекла, но это не приносит облегчения. Холодный ветер лишь разносит его сильнее, пропитывая все вокруг.

Двигатель рычит, едва я поворачиваю ключ. Первая передача, резкий старт. Шины визжат, чертя на асфальте темные следы моего ухода.

Но сколько бы я ни давил на газ, сколько бы улиц ни проносилось мимо - этот запах не исчезает. Он въелся в кожу, в волосы, в мозг. Словно напоминание. Словно молчаливое обещание.

Она думает, что выиграла сегодня. Пусть так и думает.

Потому что в этой игре финальный ход всегда остается за мной.

Спустя десять минут я торможу у ресторана, глушу двигатель, но не сразу выхожу. Взгляд сам собой скользит к пассажирскому сиденью - там, где еще мгновение назад сидела она. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке при воспоминании, как ее хищные пальцы запутывались в моих волосах, как эти мягкие губы обжигали мою кожу...

Черт возьми. Я никогда не думал, что могу так тосковать по чьим-то прикосновениям.

Выдыхаю, распахиваю дверь. Ночной воздух обволакивает горячую кожу, заставляя мышцы наконец расслабиться. Шаги гулко отдаются в тишине, пока я приближаюсь к одинокой фигуре у ресторана.

Марио стоит ко мне спиной, его поза неестественно расслаблена для человека в его положении. Ни охраны, ни оружия на виду - только он и ночь. Хотя я прекрасно знаю, что он способен убить голыми руками, сегодня впервые за все годы во мне шевелится что-то похожее на беспокойство.

Я останавливаюсь рядом, мой взгляд цепляется за тонкие струйки дыма от его сигареты, что призрачно отражаются в темном окне ресторана.

- Любуешься видом? - спрашиваю я, небрежно засовывая руки в карманы брюк.

Марио медленно затягивается, собираясь с мыслями перед ответом. Мимолетный оранжевый свет озаряет его черты, позволяя различить едва уловимую, загадочную улыбку.

- Знаешь, я немало времени провел в раздумьях, - его голос обволакивает мягкостью, - что же является той нитью, что приведет меня к счастью. Богатство? Всемогущество? Отмщение? - Он выпускает идеальные кольца дыма, которые тают в воздухе. - Как выяснилось, ответ лежал на поверхности.

Я молчу, давая ему продолжить.

- Мое счастье - это знать, что мои родители живы и здоровы. Что я смог дать им все то, чего они были лишены, - он поворачивается ко мне, и в его глазах читается что-то, что я видел крайне редко: чистая, незамутненная эмоция. - Я стал тем, кем мечтал быть в тринадцать лет, когда смотрел, как избивают отца и мать за долги.

Он предлагает мне пачку сигарет, и я беру ее, извлекая одну. Приняв из его ладони предложенную зажигалку, я прикуриваю, ощущая, как теплый дым разливается по легким.

- И знаешь, я счастлив, - продолжает он, выпуская тонкую струйку дыма в ночное небо, - когда наблюдаю за вами. Ведь только рядом с ней ты... оживаешь.

Мое тело мгновенно напрягается, но он продолжает говорить, игнорируя мою реакцию:

- Вот что по-настоящему ценно. Люди. Этот ресторан? - Он делает широкий жест рукой с сигаретой. - Могу сжечь хоть сейчас. Построю десять новых. Но вас... - Его голос срывается. - Вас не заменить.

Мы замираем в тишине, прерываемой лишь отдаленным рокотом мотора, словно невидимая трещина в хрупком стекле. Свет фар мгновенно выхватывает наши профили - два изломанных силуэта, словно созданных из самой ночной тьмы. Я нервно вращаю сигарету между пальцев, ощущая, как бумага трещит под напором бурлящих мыслей.

Марио рассуждает о счастье так, будто это нечто материальное. Словно его можно оценить по весу, как отчеканенную монету. Я пытаюсь отыскать это чувство в глубинах себя, но там - только выжженная пустыня, оставленная той ночью, когда я обнаружил отца.

Оно не просто угасло. Оно было растерзано, погребено вместе с ним в той самой комнате. И все, что осталось - это бездонная пропасть, которую не засыпать ни золотом, ни могуществом, ни даже местью, окрашенной чужой кровью.

Но когда рядом Лилиан...

Я ощущаю, как кровавые края этой раны слегка стягиваются. Как будто ее присутствие - единственный бальзам, способный хоть на миг сгладить эту зияющую пустоту. Она стала моим причудливым, мучительным спасением, даже не ведая о своей роли.

Ирония судьбы в том, что тот единственный человек, который способен подарить мне хоть тень счастья, - это та, чья душа полна чистой, непримиримой ненависти ко мне.

Я сжимаю сигарету так сильно, что табак высыпается мне в ладонь.

- Поехали домой, amico mio, - мягко нарушаю тишину, - выпьем за твое счастье.

Я уже разворачиваюсь к машине, как вдруг его увесистая ладонь ложится мне на плечо, заставляя замедлить шаг.

- Ну что, дружище, - Марио нарочито медленно тянет слова, придвигаясь так близко, что я могу различить в его дыхании тонкую смесь дорогих винных нот, свежей мяты и легкого табачного шлейфа, - неужто ничего мне не расскажешь?

Я медленно поворачиваю голову, встречаясь с его взглядом. Его глаза блестят - в них смешались алкогольное опьянение и чистый, почти детский восторг. Щеки порозовели, словно у школьника, впервые стащившего бутылку папиного коньяка.

В этом взгляде я безошибочно узнаю все ту же старую песню - «я выпил, а значит теперь мне дозволено все». Эта неповторимая смесь наглости и ребячества, которую Марио демонстрирует лишь в том пограничном состоянии между «прилично поддал» и «почти упал».

- Нет, - коротко отрезаю я, возвращая взгляд к дороге.

- Как это «нет»? - Марио возмущенно сжимает мое плечо так, что мышцы сводит судорогой. - Эймон, я твой лучший друг, крестный отец твоих будущих детей и вообще! Я имею полное право знать - был секс или нет!

Марио размахивает свободной рукой с такой характерной итальянской экспрессией, что его собственное тело не успевает за этим порывом. Он пошатывается, и я машинально подставляю плечо, не давая ему грохнуться на асфальт.

Черт возьми, это тот самый человек, который пять минут назад с философским видом рассуждал о вечных ценностях? В этом весь Марио - сегодня он мудрец, завтра шут, и никто никогда не знает, где заканчивается одно и начинается другое.

- Нет, - вырывается у меня, и я тут же морщусь от собственного тона. Звучит так, будто я подросток, признающийся, что его не пустили на вечеринку. - Секса не было.

Марио замирает, его пьяная ухмылка сменяется театральным шоком:

- Не может быть! - он хлопает себя по лбу так сильно, что это должно было быть больно. - Ты что, совсем не умеешь соблазнять? Или... - его глаза сужаются, - она тебя отшила?

Я бросаю на него убийственный взгляд, но Марио уже заливается громким, раскатистым смехом, который эхом разносится по пустынной улице. Его плечи трясутся, глаза слезятся, и он даже придерживает живот, будто я только что рассказал самую смешную шутку в его жизни.

Мои пальцы сами собой сжимаются - один импульс кричит дать ему затрещину, другой - подхватить, когда он сейчас рухнет от смеха.

- Господи... - выдохнув, наконец выговаривает он, вытирая мокрые от смеха глаза, - даже боюсь представить, каково тебе было, когда она захлопнула дверь у тебя перед носом. - Его лицо внезапно становится серьезным, и он с пафосом хлопает меня по плечу: - Но не переживай! Для таких унизительных моментов у людей и есть лучшие друзья.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, Марио уже ловко открывает дверь своего автомобиля с пассажирской стороны и с грацией пьяного кота запрыгивает внутрь.

- Вези меня домой, мой Казанова, - он сладко потягивается на сиденье, устраиваясь поудобнее, и подмигивает мне так вызывающе, что у меня моментально возникает два противоречивых желания: либо тут же его придушить, либо все-таки рассмеяться вместе с ним.

Я осторожно захлопываю дверь и, обойдя машину, плюхаюсь на водительское сиденье. Глубокий вдох - и наконец-то в легких только табачно-древесный аромат Марио, без этих дьявольских цветочных ноток Лилиан. Завожу мотор, и Альфа-Ромео оживает под моими руками, ее рычание заглушает последние назойливые мысли.

- А давай как в старые добрые нахрен забьем на все и рванем куда-нибудь? - неожиданно выдает Марио, развалившись на сиденье с видом пьяного философа.

Я приподнимаю бровь, бросая на него искоса взгляд, одновременно давя на газ. Машина рвется вперед, будто разделяя мое желание сбежать подальше.

- Куда, например? - спрашиваю я, хотя подвох уже ощутим. Глупый вопрос, конечно. Куда еще Марио может хотеть «рвануть» посреди ночи? Либо в очередной бордель, либо в подпольный клуб с казино, где дым столбом и карты шуршат. Что-нибудь элитное, чертовски дорогое, где он сможет забыться.

- В Бразилию, - мечтательно тянет он. - В Рио есть все: солнце, море, карнавалы... И, - он сладко подмигивает, - красавица Вивиана, которая, между прочим, до сих пор спрашивает о тебе. А для меня там Ракель... Черт, как же я скучаю по ее сладким бедрам.

Я фыркаю, представляя эту картину: Марио, который после третьего коктейля обязательно полезет выяснять отношения с местными бандитами, а я... Черт, даже думать не хочу, какие сцены устроит там моя «вторая личность». Но все же, мысль сорваться в Рио кажется ошеломляюще притягательной, ведь там ждет она. Вивиана... Да, эта пылкая латинская богиня - хрупкая, но с такими изгибами, что перехватывало дыхание. Ее изумрудные глаза, глубокие, как озера Амазонки, губы, шепчущие о райском блаженстве, а смуглая кожа источала аромат тропических цветов и солоноватого океанского бриза.

Вспоминаю, как десять дней мы не вылезали из пентхауса Марио с видом на пляж Копакабана. Как она кричала по-португальски, когда я...

И все же, даже самые яркие из этих воспоминаний теряют свой блеск перед одной мыслью. Здесь. В Бойсе. Там, где глаза, цветом чистого льда, буравят меня ненавистью, где хрупкие, но сильные пальцы стискиваются в кулаки, стоит мне подойти, где каждая фраза - ощутимый удар.

Лилиан - именно она стала моей истинной необходимостью.

- Нет, - мой голос звучит твердо, но в уголках губ играет улыбка. - Мое место здесь.

Марио цокает языком, раздраженно, но в его темных глазах полное понимание.

- Рядом с нашей ледяной королевой? - подкалывает он, но в голосе нет насмешки.

Я сжимаю руль, кожа скрипит под пальцами. Вивиана... Да, она была пламенем, сжигающим дотла. Но Лилиан... Она - ледяная буря, что обжигает до костей, оставляя следы глубже любых ожогов.

- Да, - выдыхаю я, и это признание обжигает горло. - Только Лилиан. - Губы сами собой поджимаются, когда я бросаю на Марио взгляд, в котором смешались извинение и решимость. - В Рио я не поеду.

Марио склоняет голову, и его обычная ухмылка неожиданно смягчается, становясь почти... нежной. Его рука ложится мне на плечо, легкое сжатие – молчаливая поддержка.

- Так поступает настоящий мужчина, - его голос звучит непривычно тихо, почти тепло. -  Тот, кто знает цену тому, что принадлежит ему по праву. Я горжусь тобой, Caro. Но... - он отнимает руку, снова разваливаясь на сиденье с показной небрежностью, - этой ночью я не позволю тебе утонуть в тоске. У меня есть идея получше.

Марио открывает бардачок и начинает рыться внутри. Его пальцы ловко перебирают содержимое, отбрасывая в сторону пачки сигарет, пистолетный магазин и пару конвертов. 

- Ага, вот оно, - торжествующе произносит он, доставая небольшую серебряную коробочку с изящной гравировкой: стилизованной змеей, обвивающейся вокруг буквы «S».

Он щелкает замочек, и внутри, на бархатной подложке, лежат несколько идеально скрученных косяков - аккуратные, плотные, с тонким золотистым отливом на срезе. 

- Это мне Сальвадор Эстрада лично вручил, - Марио бережно поднимает один, поднося к свету, чтобы я оценил качество. - Его личный сорт, «Оро Верде». Выращивают на склонах Сьерра-Мадре, на высоте 6500 футов, где воздух чище, а почва насыщена минералами из горных источников. Никакой химии, только ручной уход. Каждый куст проверяют вручную, а перед сбором выдерживают в темноте сорок восемь часов, чтобы смола стала гуще. 

Он подносит косяк к носу, вдыхая аромат - сладковатый, с нотками цитруса и тропических цветов. 

- Это не та дешевая мексиканская дрянь, от которой голова болит. Чистый индика, без примесей. Расслабляет, но не вырубает. И главное - никакого отходняка. Сальвадор не терпит халтуры. 

Марио грубо ухмыляется: 

- Говорит, это любимый сорт его «финансовых партнеров» из ЦРУ. Проверял лично - истинная правда.

Марио протягивает мне косяк, его взгляд наполнен ожиданием, будто он передает священный артефакт. Бумага приятно шершавит под пальцами, скручена с ювелирной точностью - сразу видно, что делал не просто гровер, а настоящий художник своего дела. Я зажимаю его между губ, вдыхая предвкушение - сладковатый аромат обещает ноты спелого манго и влажной земли после тропического ливня.

- Ну что, брат, - его голос звучит приглушенно в замкнутом пространстве салона, - готов к небольшому путешествию?

Я прикуриваю от его зажигалки Zippo с гравировкой волка. Первая затяжка обволакивает легкие бархатным теплом, точно как первые лучи солнца в мексиканских горах. Вкус взрывается на языке - карамелизованный ананас, какао и… да, едва уловимая корица, как последний штрих шеф-повара.

- Господи Иисусе... - выдыхаю я, ощущая, как волна релаксации медленно поднимается от основания позвоночника, растворяя каждую зажатую мышцу. Пальцы на руле сами разжимаются, становясь невесомыми.

Марио затягивается с мастерством сомелье, оценивающего редкое вино. Его обычно напряженный профиль в красноте приборной панели вдруг размягчается в гримасе чистого блаженства.

- Черт побери, - хрипит он, выпуская дым колечками, - это как если бы само солнце Халиско решило тебя трахнуть... в хорошем смысле.

Я делаю еще одну затяжку, медленную, смакующую, и салон наполняется ароматным дымом. Глаза сами закрываются от наслаждения.

- Лучше, - бормочу я, - будто кто-то заменил мои позвонки на расплавленное золото.

Марио вдруг начинает тихо хихикать, его плечи подрагивают:

- Бля, я... кажется чувствую, как у меня отрастают новые вкусовые рецепторы. На члене.

Мы синхронно взрываемся смехом, который гулко отражается от стекол. Сознание кристально чистое, но тело наполнено приятной тяжестью, будто меня погрузили в теплую смолу.

- Вот это... это не трава, - говорю я, наблюдая как дым вальяжно вытекает в приоткрытое окно, - это ботаническое искусство.

Марио откидывается на сиденье, его улыбка блаженна, глаза следят за тем, как уличные фонари превращаются в световые шлейфы:

- Я же говорил - «Оро Верде» называют зеленым золотом не просто так, - бормочет он, уже затуманенным сознанием.

Я молчу, позволяя улыбке играть на своих губах. Но даже через этот наркотический туман мысли неизбежно возвращаются к ней - к Лилиан, к ее ледяным голубым глазам. И понимаю с обжигающей ясностью - единственное, чего не хватает для полного кайфа, это чтобы она была здесь, разделила этот момент, позволила мне увидеть, как ее строгие черты смягчаются под действием «Оро Верде».

*****

Я растекаюсь по дивану, ощущая, как реальность мягко колеблется - то ли это я плыву, то ли сама вселенная качается под моим телом. Голова приятно тяжелая, мысли вязкие и сладкие, как сироп. 

Сквозь полуприкрытые веки наблюдаю, как Марио ковыляет к барной стойке, скинув пиджак и рубашку. Его спина - настоящее полотно: огромный волк, выписанный с хирургической точностью. Каждая мышца, каждая тень играет под светом люстры, создавая иллюзию, что зверь вот-вот сорвется с кожи и прыгнет в комнату. 

- Твой волк, кажется, только что мне подмигнул, - бормочу я, щурясь. 

Глаза хищника - два желтых угля, горящих в полумраке - будто следят за мной, независимо от того, куда поворачивается Марио. А тот нож в оскаленной пасти... Будто напоминание: даже в моменты расслабленности он остается опасным. 

Марио оборачивается, в его руках два стакана и бутылка элитного виски, золотистый напиток переливается, как жидкое солнце. 

- О, он просто заигрывает, пока я не могу, - смеется Марио, приближаясь. Его шаги слегка неуверенные, но в глазах все та же хищная искра. - Идем в подвал, Caro.

Я приподнимаюсь на локтях, тяжело моргая, словно пытаясь понять, не наваждение ли это от травки.

- К черту нам в подвал?

Марио останавливается в паре шагов, и его лицо озаряется широкой ухмылкой, полной мрачного предвкушения.

- Ты что, запамятовал? - Он делает шаг вперед, широко распахивая руки в показном жесте. - Я кое-что приготовил… для спарринга.

Моя бровь невольно приподнимается. Спарринг? Сейчас? Когда мы оба под кайфом и изрядно выпили?.. Да это лучше любого «Оро Верде»! Я поднимаюсь с дивана, чувствуя приятную тяжесть в теле, но мышцы уже налиты готовностью.

- Я надеру тебе задницу, - произношу, небрежно потягиваясь.

- Ну-ну, попробуй. - Он поворачивается и направляется к лестнице, оставляя за собой аромат изысканных духов и легкий шлейф пропитанного вином аристократизма.

Ухмыляясь, я следую за ним, и уже спустя несколько мгновений мы оказываемся в зале: гладкие маты, массивные груши, надежные стойки. Не проходило ни дня, чтобы я не находил здесь убежище от своих навязчивых мыслей и от Лилиан, которая виртуозно умеет сводить меня с ума своим постоянным присутствием в моей голове.

Марио ставит стаканы на грубую деревянную лавку, и золотистый виски мерцает, отражая блики подвальных ламп. Его пальцы ловко откупоривают бутылку - пробка вылетает с сочным, хлопком-победителем. Я расстегиваю пуговицы рубашки, чувствуя, как они податливо скользят под пальцами, и сбрасываю ее на ближайшую металлическую стойку. Ткань мягко шуршит, устремляясь вниз.

Я шагаю ближе, принимая из его рук тяжелый, сияющий стакан.

- Как давно ты последний раз дрался? - мой голос звучит хрипловато, пропитанный остатками дыма в легких.

Стаканы с мягким звоном соприкасаются. Мы единовременно запрокидываем головы - виски обжигает горло, оставляя за собой терпкое послевкусие дуба и теплой ванили. Марио шумно выдыхает, его глаза слегка сужаются от крепости напитка.

- Кажется, месяца четыре назад, - он тянется за бутылкой, щедро наполняя наши стаканы снова. Его движения удивительно точны для человека в таком состоянии. - Я был пьян в доску, собирался в бордель, а Стефано, видите ли, решил поиграть в моего опекуна.

Я фыркаю, наблюдая, как его лицо корчится в забавной гримасе при этом воспоминании.

- Один удар - и он перелетел через стол. Потом был бордель... - Марио скалится в настоящей волчьей ухмылке, - где я «отдыхал» до самого утра.

Я неспешно вращаю стакан в пальцах, любуясь, как виски играет световыми зайчиками:

- Значит, сегодня ты жаждешь реванша? - мой тон звучит игриво, но в глазах - неприкрытый вызов.

Марио выпрямляется во весь рост, его мускулы напрягаются под светом неоновых ламп:

- Реванш? - в уголке его губ танцует презрительная усмешка. - Caro… Сегодня я, истинный маэстро, рожденный под итальянским солнцем, покажу тебе, что такое настоящее искусство движения.

Он резко опрокидывает остатки виски, золотистая жидкость исчезает за его сжатыми губами. Пустой стакан с глухим стуком встает на деревянную лавочку, а сам Марио уже разворачивается и широким шагом идет к стойке с гантелями. Его пальцы срывают с полки две пары перчаток - черных, матовых, еще ни разу не использованных.

Я допиваю свой стакан, оставляю его рядом с полупустой бутылкой и медленно иду к центру зала.

- Правила будут? - спрашиваю, вырывая у него из рук одну пару. Перчатки без пальцев, жесткие, но легкие. 

Марио грубо хмыкает, даже не глядя в мою сторону - все его внимание на обмотке лент вокруг пальцев. 

- Первое правило, - начинает он, и в его голосе звучит насмешливый напев. - Не хватать за член. - Он поднимает на меня взгляд, и в нем вспыхивает озорная искра. - Понимаю, соблазн велик, но придется потерпеть.

С легкой усмешкой я киваю, тщательно бинтуя пальцы, словно готовясь обрушить всю мощь, что сломает не только кости. Нет, не сегодня. Мы оба слишком хорошо осведомлены о своей настоящей силе, той, что несет смерть, и потому лучше держать ее взаперти, если нам дорог этот рассвет.

- Второе… - он вытягивает палец, будто тыча им в воздух между нами. - Никаких засосов. - Лицо его становится серьезным. - Я не Лилиан, Эймон. Моя шея - не арена для твоих игр.

Я непроизвольно облизываю губы, оживляя в памяти, как эти же губы лишь недавно рисовали невидимые метки на ее фарфоровой коже. Проклятье, как же я жаждал буквально впиться в нее клыками, отделить часть ее плоти. Это дикое, первобытное влечение, но челюсти сводило от неистового стремления прикусить ее, поглотить, если это станет ценой.

- И последнее, - он расправляет плечи, медленно вращает шеей, и сухожилия напрягаются под кожей. Его взгляд темнеет, становится тяжелым. – Никаких слез.

Я смеюсь, затягиваю перчатки, сжимаю кулаки - кожа плотно облегает костяшки, перфорация на ладонях пропускает прохладный воздух. Новые, но без кричащих брендов - только черный матовый крой и тонкая красная строчка по краю. 

- Ну что, старик, - небрежно цежу я, принимая боевую стойку. Ноги бездумно скользят в привычное положение, тело, уже разогретое, отзывается готовностью к схватке. - Готов, что тебе начистят физиономию?

Марио энергично мотает головой, словно сбрасывая последние оковы сомнений, и занимает позицию напротив. В его глазах полыхает огонь. Не уверенность, а необузданное, хищное предвкушение.

Его рука стремительно взмывает в воздух, палец манит меня насмешливым, провокационным жестом.

- Иди к папочке.

Я делаю легкий шаг вперед, едва касаясь носком пола, и мгновенно сокращаю дистанцию. Рука выбрасывается почти лениво - джеб, больше проверочный, чем атакующий. Но этого хватает, чтобы перехватить пространство перед Марио, мягко подталкивая его к углу.

Он не отступает.

Первый удар скользит по его перчаткам, едва задевая. Я расслабленно готовлю следующий, но в этот момент Марио исчезает - не уклон, а какое-то чертово растворение в воздухе - и его хук впивается мне под ребра. Воздух вырывается из легких с хриплым «Уфф!». Мышцы сводит от резкой боли, но она... приятная. Глубокая, жгучая, настоящая.

- О-о, - хрипло выдыхаю я, поднимая взгляд на его довольную рожу. - Так ты еще и кусаешься. Мило.

Второй заход - уже жестче. Я вжимаю его в угол, два быстрых удара в корпус, но он даже не опускает рук. Вместо этого - короткий, как хлыст, боковой. Челюсть взрывается болью, голова дергается вбок. Во рту сразу набухает теплый металлический вкус.

Я моргаю, трясу головой. Тыльной стороной перчатки стираю пот со лба. И только сейчас по-настоящему загораюсь.

- Еще, - говорит Марио спокойно.

Я рычу и лезу вразрез, но он встречает меня двойкой - челюсть, скула. Четко. Без лишних движений. Черт, да он быстрее, чем я помнил.

Я отступаю, облизываю кровь с губ. Ухмыляюсь во весь рот.

- Ладно, - выдыхаю. - Это будет веселее, чем я думал.

Сходимся снова. Удары глухо звенят по подвалу, тяжелые, как молоты. Я бью без пауз, но каждый раз, когда открываюсь - он вгоняет в меня короткие, точные удары. Ребра. Солнечное сплетение. Подбородок. Тело ноет - приятная, ровная боль, как после хорошей тренировки.

Время теряет свой счет.

Еще один удар в челюсть - губа рвется сильнее. Я отхожу, сплевываю кровь на бетон. Красное пятно медленно растекается по серому.

- Я ожидал от тебя большего, зверь, - Марио вытирает окровавленные костяшки о брюки, но ухмылка не сходит с его лица. - Давай выпьем. А потом я продолжу тебя избивать.

Что-то дикое дергается у меня внутри - звериное, недобитое. Но я сжимаю это в кулак и просто киваю, опуская руки.

Он не доминировал силой. Он выиграл точностью. И черт возьми, мне это нравится. Настоящий спарринг. Настоящий бой.

Раунд за ним.

Но игра только начинается.

Я медленно выравниваю дыхание, чувствуя, как горячий воздух обжигает легкие, в то время как Марио уже наполняет стаканы виски. Он выглядит абсолютно спокойным, будто только что не участвовал в жестоком спарринге - лишь легкий блеск пота на лбу выдает недавнюю физическую нагрузку. В его глазах читается удовлетворение от победы в первом раунде, хотя мы оба прекрасно понимаем, что это была всего лишь разминка, легкая проверка возможностей друг друга. 

При других обстоятельствах, будь мы настоящими противниками, один из нас уже лежал бы на холодном бетоне с разбитым лицом и сломанными ребрами. Но между нами нет той смертельной вражды, которая превращает поединок в кровавую бойню - только взаимное уважение и многолетняя дружба, позволяющая биться в полную силу, но не калечить друг друга. 

Марио опускается на пол, прислоняясь спиной к прохладной стене и запрокидывая голову назад. Его взгляд, ленивый и одновременно острый, следит за моими движениями из-под полуприкрытых век. Я подхожу и тяжело опускаюсь рядом с ним, ощущая, как холод бетона охлаждает разгоряченное тело. 

Стаканы с виски звонко соприкасаются, и я делаю два жадных глотка, чувствуя, как крепкий алкоголь обжигает горло и щиплет свежие ссадины на губах.

- Я чертовски скучал по тебе, Эймон, - первым нарушает молчание Марио, опуская пустой стакан на пол между нами. Его голос звучит глубже и грубее обычного. - Скучал по нашим дракам, по этим пьяным вечерам, по тем временам, когда ты вытаскивал меня из самых жутких передряг...

Я не могу сдержать саркастического фырканья и смотрю на него с преувеличенным удивлением. 

- Передряг? - переспрашиваю я, намеренно растягивая слова. - Мужик, тебя не просто вытаскивали из неприятностей. Тебя похищали с целью жестокой расправы. Я лично спасал твою задницу от самых изощренных способов отправиться на тот свет.

Наступает тягучая пауза, во время которой я делаю еще один глоток виски, наблюдая, как воспоминания медленно всплывают в сознании Марио. Его губы сначала подрагивают в тщетной попытке сохранить серьезное выражение, но вскоре сдаются, и он разражается хриплым, откровенным смехом, от которого по его лицу пробегают морщинки.

- Помнишь, как в Мексике двое ублюдков из «Ла Эсперанса» похитили меня прямо из отеля? - спрашивает он, встречаясь со мной понимающим взглядом. - Собирались засунуть меня в бочку кислоты. Они даже снимали видео, смакуя каждую деталь моей будущей смерти... - Он делает паузу, и на его лице появляется та самая ухмылка, которую я знаю уже много лет. - Пока это видео не оборвалось. Бля, я думал, что выплюну собственные легкие, пока связанный кувыркался по салону, как мешок с картошкой.

Мой смех сливается с его, и перед глазами четко всплывают те события: Стефано, умоляющий меня спасти Марио, его дрожащие руки и слезы, катящиеся по щекам. А потом - тот самый момент, когда вместо логичного решения просто прострелить шины, мне в голову приходит совершенно безумный план. Я до сих пор чувствую, как мой BMW рычит под ногой, разгоняясь до семидесяти миль в час, как руль становится упругим в моих ладонях, а в ушах стучит кровь.

Удар. Оглушительный, металлический скрежет, от которого сжимаются зубы. Передняя часть моей машины складывается, как бумага: капот вздымается гармошкой, лобовое стекло превращается в паутину трещин, а затем и вовсе вылетает с душераздирающим звоном. Подушка безопасности выстреливает мне в лицо с глухим хлопком, оставляя во рту привкус пороха и пыли.

А потом - хаос. Их машина, получив удар такой силы, будто ее пнул разъяренный гигант, подпрыгивает, ее задняя часть взмывает в воздух, и она начинает вращаться, как монета, брошенная на стол. Один переворот, второй, третий - металл скрежещет, стекла рассыпаются тысячами осколков, а детали отлетают в стороны, оставляя за собой шлейф пыли и дыма.

Когда мой собственный автомобиль наконец останавливается, я, оглушенный, с трудом отстегиваю ремень и выползаю через разбитое окно. Ноги подкашиваются, в глазах пляшут черные точки, но я заставляю себя идти к тому месту, где теперь лежит перевернутый, изуродованный автомобиль похитителей.

Первый выстрел - в голову водителю, который еще дышит. Второй - в того, кого не удержали ремни, и кто теперь лежит, неестественно выгнувшись. Но настоящий сюрприз ждет меня на заднем сиденье. Марио - в одних боксерах, с заклеенным скотчем ртом, весь в крови от бесчисленных порезов. Его тело усеяно осколками стекла, а лицо уже начинает опухать. Он медленно поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Глаза широко раскрытые, полные адреналина и... смеха. И тогда его тело сотрясает беззвучный, истерический хохот.

Сломанные ребра, перекошенный нос, кровь, стекающая по груди - но в тот момент мы оба понимали, что это куда лучше, чем ощущать, как кислота разъедает плоть, слой за слоем.

Я наливаю виски в стаканы, наблюдая, как янтарная жидкость переливается в тусклом свете подвала.

- Знаешь, что самое смешное? - спрашиваю я, ставя бутылку обратно на бетонный пол. - Даже полуживой, с переломанными ребрами и в крови, ты умолял отвезти тебя обратно в отель к той... как ее, брюнетке?

Марио проводит пальцами по волосам, отбрасывая непослушные пряди со лба. Его смех теперь звучит по-другому - теплее, задушевнее, с каким-то ностальгическим оттенком.

- Черт ее знает, не помню уже, - признается он, разводя руками. Но в его глазах мелькает искорка, когда он добавляет: - Зато отлично помню, как рвался к ней. Ведь кто, как не женщина, способен залечить мужские раны - и не только те, что видны.

Он одним движением опрокидывает стакан, и я вижу, как его горло двигается, когда он проглатывает крепкий алкоголь. Поставив стакан, он поворачивается ко мне, и в его взгляде появляется что-то наставительное:

- Когда-нибудь ты поймешь это, Эймон. Поймешь, на что способна женщина, когда видит перед собой раненого мужчину, к которому неравнодушна. Особенно если этот мужчина - ты.

В его словах звучит какая-то особая правда, выстраданная, проверенная. Не та пустая бравада, что обычно звучит в раздевалках после драк, а что-то глубже - знание, добытое на собственном опыте. В груди тяжелеет при воспоминании, как Лилиан бросила меня на базе истекать кровью и умирать. Она была ко мне неравнодушна, но все равно ушла, перешагнула через чувства, потому что ее любовь к свободе оказалась сильнее. Я резко поджимаю губы, гоня прочь эти мысли, и поднимаюсь, отряхивая ладони от бетонной пыли.

- Готов? - бросаю я, протягивая руку Марио.

- Я родился готовым, - отвечает он, хватаясь за мою руку с такой силой, что костяшки хрустят, и одним мощным движением вскакивает на ноги.

Мы занимаем стойку в центре зала, и Марио сразу же переходит в атаку - жесткая двойка в корпус, удары выбивают воздух из легких. Я выдыхаю через стиснутые зубы, ловлю его руку на блоке и отвечаю боковым в челюсть. Марио шатается, но не падает, и в его глазах вместо злости вспыхивает тот самый знакомый азарт.

- Отпусти зверя, Эймон, - рычит он, вытирая тыльной стороной перчатки кровь с губ. - Покажи, на что способен.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд, чувствуя, как что-то темное шевелится под ребрами.

- Лучше не провоцируй меня, amico mio. Ты знаешь, чем закончится этот раунд, если я перестану сдерживаться.

Шаг вперед - и мой хук впивается ему в живот. Марио сжимает зубы, но не отступает. Мы сходимся в клинче, горячее дыхание смешивается с запахом крови и пота. Деремся так, как умеем - на грани, но не переступая ее.

Мой апперкот слегка запрокидывает его голову. Мы замираем, глядя друг на друга, и в наших ухмылках - странная смесь злости и уважения.

- Еще - тяжело дышу я.

- Еще, - хрипит он.

Следующий раунд - уже не столько бой, сколько пьяная дуэль. Марио двигается тяжелее, но каждый его удар все еще опасен. Я уворачиваюсь, дразня его:

- Давай же, стареешь, что ли?

- Иди сюда, сопляк, - он бросается вперед, и мы сходимся в очередной серии. Мои удары в корпус, челюсть, снова в живот. Марио, тяжело дыша, но с глазами, полными бешенства, издает утробный рык, молниеносно хватает меня за пояс, и прежде чем я успеваю сообразить, с невероятной силой дергает на себя. Ноги подкашиваются, я лечу назад, и с глухим ударом приземляюсь на спину, выбивая из себя весь воздух, а он тут же придавливает меня сверху.

На долю секунды мы замираем, тяжело дыша, наши взгляды встречаются в паре дюймов друг от друга, а затем, с последним выдохом, Марио обмякает и скатывается с меня в сторону, тяжело падая на спину с раскинутыми руками, полностью выдохшийся.

На мгновение в подвале воцаряется тишина, а потом мы оба взрываемся хриплым смехом. Марио закашливается, уставившись в потолочную лампу, а я, переворачиваясь на бок, чувствую, как каждый мускул ноет от напряжения.

- Неплохо для старика, - ухмыляюсь я, вытирая пот со лба.

- А ты... все еще бьешься, как мальчишка, - он стонет, хватаясь за бок, - Черт, кажется, ты снова сломал мне ребро...

Внезапно резкий звонок режет тишину. Марио замирает, затем с неожиданной ловкостью вскакивает и шагает к лавке, где лежит его телефон. По его спине я вижу - что-то случилось. Что-то серьезное.

Я приподнимаюсь на локте, наблюдая, как Марио стремительно выходит из зала. Понимаю его реакцию - он ненавидит ночные звонки. В нашем мире звонок после полуночи никогда не сулит ничего хорошего. Обычно в это время сообщают о проваленных операциях, предательствах или смертях.

С трудом поднимаюсь и бреду к лавочке, где лежит пачка сигарет. Не снимая перчаток, ловко достаю одну, зажимаю между зубами и прикуриваю. Возвращаюсь к стене, тяжело опускаюсь и откидываю голову назад. Когда закрываю глаза, передо мной снова возникают они - те самые ледяные глаза, которые не дают покоя уже столько месяцев.

- Ты не исчезнешь, да? - шепчу я почти беззвучно, чувствуя, как дым обжигает горло.

Нет, она не исчезает. Потому что заперта в моей голове намертво. И сейчас, сквозь алкогольную дымку и адреналиновый кайф, я чувствую, как нарастает это знакомое, опасное желание - сорваться, приехать к ней, посмотреть, как она спит. Как ее лицо утопает в подушке, как пальцы бессознательно сжимают край одеяла...

Мысль обрывается, когда Марио возвращается в зал. По его довольной, хоть и напряженной улыбке сразу понимаю - никто не погиб.

- Кто там? - спрашиваю я, не глядя бросая ему пачку сигарет.

Он ловит ее одной рукой, ловко достает сигарету и принимает от меня зажигалку. Пламя на мгновение освещает его лицо.

- Руслан звонил, - бормочет он, выпуская первую струю дыма. - Передавал привет и сказал, чтобы ты готовился к следующему спаррингу. Только уже с ним.

Я закрываю глаза, делая медленную затяжку. Спрашивать бессмысленно - раз Марио в таком расположении духа, значит, с нашим русским все в порядке. Этот здоровяк с карими глазами, в которых читается вековая усталость степного волка, и с татуировкой «Богородицы» во всю спину, недавно в команде. Но Марио доверяет ему как родному брату.

Руслан - наш человек по «особой логистике» в Европе. Он может провести партию оружия через пять границ так, что даже таможенники получат свою долю и будут молчать. Ни разу не подвел. А Марио ни разу не пожалел, что тогда, три года назад, лично вытащил его из той немецкой тюрьмы, где русский был обречен гнить до конца своих дней.

- Когда он вернется? - выдыхаю я дым, открывая глаза.

Марио разваливается рядом, закидывая руку за голову. Дым от его сигареты лениво уплывает к потолку, смешиваясь с запахом пота и крови.

- Только закрыл поставку «груза» в Польше, - прищурившись, произносит он, и в уголке его рта играет усмешка. - Как разберется с личными делами - сразу к нам. Говорит, соскучился по твоим коронным ударам в печень.

Я усмехаюсь, представляя этого медведя с золотым крестом на груди, который умеет драться с какой-то древней, почти монашеской невозмутимостью. Наш следующий спарринг будет... познавательным. Особенно если учесть, что в прошлый раз он уложил меня ударом, который, как он утверждает, использовали еще древнерусские дружинники.

- Ну что, еще один раунд? - бормочу я, докуривая сигарету.

Марио хрипло смеется:

- Давай.