Глава 19.
Лилиан.
Эймон отпустил меня только после двух бутылок вина и шестнадцати поцелуев в шею - я считала, потому что больше нечем было заняться, кроме как сидеть у него на коленях и отчаянно отбиваться от его вездесущих рук. Боже правый, эти руки... Они словно жили собственной жизнью - горячие, настойчивые, не знающие преград. Сначала я еще пыталась сопротивляться, но быстро поняла: каждое мое движение только раззадоривает его еще больше, а за непослушание неизменно следует мучительное, болезненное сжатие его пальцев на моей коже. Завтра я проснусь в синяках - это неизбежно, ведь сегодня меня касался Эймон.
Но были моменты - редкие, мимолетные - когда он забывался. Когда Марио рассказывал что-то, полностью завладев его вниманием, или когда он сам увлекался историей. Тогда его пальцы внезапно становились другими: нежными, почти робкими, удивительно ласковыми, перебирающими складки моей одежды. В такие секунды я сама забывала, кому принадлежат эти прикосновения - тому же самому человеку, что только что оставлял на моей коже следы, похожие на ожоги. Они гладили, успокаивали, словно просили прощения за всю ту боль, что причиняли минуту назад.
А потом - будто спохватываясь, возвращаясь к своей истинной сущности - он снова сжимал мою талию с такой силой, что у меня перехватывало дыхание, и я вспоминала: это не нежность. Это лишь короткая, обманчивая передышка.
А этот всевидящий взгляд Марио...
Казалось, он замечал все - каждый жест Эймона, каждый его вдох у моего виска, каждое сжатие пальцев на моей коже. Я чувствовала себя зажатой между двух огней: один обжигал прикосновениями, другой прожигал взглядом. Каждая минута в ресторане тянулась мучительно долго, и я мысленно умоляла время ускорить свой ход до закрытия.
С каждым новым бокалом вина ситуация только усугублялась. Руки Эймона становились все более настойчивыми, его взгляд - все более томным, а та самая «гормональная проблема» - все более ощутимой подо мной. Я сидела, стиснув зубы, и наивно надеялась, что это испытание скоро закончится. Как же я заблуждалась.
Марио, этот коварный провокатор, решил усугубить мои мучения. С непринужденным жестом он бросил Эймону ключи от своей машины, сопроводив это словами: «Отвези нашу малышку домой, Caro. И можешь не спешить. Я подожду тебя здесь».
Я отчаянно пыталась возразить. Кричала, что садиться за руль после трех бутылок вина - безумие. Но кто бы стал слушать какую-то официантку? Мои слова разбились о каменные лица этих двух упрямых мужчин, словно волны о скалы. Они уже все решили за меня, как всегда.
И вот я здесь...
Стою перед зеркалом в раздевалке, сжимая в руках подол этого чертовски невинного платья - белого, в мелких алых цветочках, такого легкого, что оно будто дышит на мне. Когда-то я купила его для Кевина - для нашего первого свидания, где хотела выглядеть мило, но с намеком. Ткань - божественно мягкая, облегающая каждый изгиб так, будто создана специально для моего тела. Тогда мне нравилось, как оно подчеркивает мои бедра, как шепчет о сексуальности, не крича о ней в голос.
А сейчас? Сейчас я нервно одергиваю подол, потому что он кажется слишком коротким. Слишком облегающим. Слишком... провокационным. И все из-за того, кто ждет меня за дверью - человек, который обязательно превратит эту поездку домой в долгую, мучительную пытку.
Я уже чувствую его взгляд на своей коже. Уже представляю, как его пальцы впиваются в мои бедра, сжимая их с той самой опасной нежностью, за которой всегда следует боль.
Но я не сдамся.
Я готова к этой игре. И если он думает, что я просто испуганная крольчиха, которая дрожит в ожидании его следующего хода...
Он сильно ошибается.
Я отпускаю измятый подол платья, резко проводя пальцами по волосам, хватаю сумочку и выхожу из раздевалки, стараясь загнать подальше всю эту ненависть, все это раздражение. «Дружелюбие» - вот единственный щит, который у меня есть. Только так можно избежать куда больших проблем, чем пьяные взгляды и навязчивые прикосновения Эймона. Всего одна поездка. Ничего больше. Главное - не сорваться, не наговорить лишнего. Хотя бы сегодня. Хотя бы эти проклятые пятнадцать минут... Пожалуйста...
Дверь в зал распахивается - и его взгляд настигает меня мгновенно, будто он ждал, не отрываясь. Я делаю вид, что не замечаю, пока иду через зал... Но, боже, я чувствую. Чувствую этот взгляд - хищный, притязательный, даже не кричащий, а спокойно, ледяно утверждающий: «Мое». Он смотрит так, словно выжигает эту мысль у меня на коже, и мне хочется сжаться, убежать, сделать что угодно, лишь бы не ощущать, как от его взгляда горит каждый дюйм.
Марио медленно поворачивается ко мне, и его губы расплываются в улыбке - теплой, почти ласковой, но с едва уловимым привкусом чего-то... нездорового. Его изумрудные глаза, слишком проницательные, слишком осведомленные, медленно скользят по мне с преувеличенной нежностью, от которой внутри все сжимается.
- Смотри-ка, кто решил присоединиться, - тянет он, и в его голосе пульсирует то ли насмешка, то ли настоящее удовольствие. - Эймон уже начал скучать без твоих острот, моя дорогая.
Я отвечаю ему острым, почти враждебным взглядом, - все еще злая за то, что это он подсунул Эймона мне в провожатые. Делаю шаг, останавливаюсь рядом с Эймоном, внутренне сжимая кулаки: «Не груби, просто перетерпи...»
Но когда его взгляд - тяжелый, наглый, собственнический - накрывает меня с головой, слова вырываются сами, и я даже не пытаюсь их сдержать.
- Ты еще долго собираешься сидеть здесь и пялиться на меня, как одержимый? - Голос звучит сладко-ядовито, словно отравленный сироп, в который подмешали стекло. - Или тебе нужно особое приглашение, чтобы выполнить свою «работу» личного шофера?
Эймон сжимает губы, но в его глазах - тот самый, нескрываемый блеск, и я понимаю: мои колкости ему нравятся. Что ж, отлично. Говорить с ним по-другому у меня все равно не выходит.
Он медленно поднимается со стула, и я инстинктивно отступаю на шаг, стараясь удержать хоть какую-то дистанцию, пока это еще возможно.
- Уверен, что хочешь остаться? - бросает он Марио, на ходу подхватывая телефон. - Может, Селино тебя подбросит?
Марио ловит мой взгляд, прежде чем лениво откинуться на спинку стула, скрестив руки на груди.
- Со мной все будет в порядке, caro mio, - его голос звучит сладко, как вино. - Я найду, чем заняться. Например, буду молиться, чтобы ты не съел Лилиан по дороге и довез ее домой в целости и сохранности.
- Да ладно! - возмущенно выдыхаю я, впиваясь пальцами в ремешок сумочки, но предательский румянец уже заливает щеки, обжигая кожу.
- Тогда молись усерднее, - Эймон хлопает Марио по плечу, и в его голосе проскальзывает теплая, опасная нотка, - потому что я уже очень хочу ее съесть.
Все. С меня хватит.
Резко разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу, оставляя их за спиной - этих двоих, этих животных, которые говорят обо мне так, будто я не стою в трех шагах, не слышу, не чувствую каждый их взгляд на своей спине.
Я с силой толкаю дверь и вываливаюсь на улицу - прямо в Рэйчел, которая замерла у входа с каким-то странным, застывшим выражением. Мои брови взлетают к волосам.
- Ты чего здесь... - начинаю я, но тут ее тонкие руки уже обвивают меня, мягкие и теплые, после грубых лап Эймона это как упасть в пух.
- Не могла уйти, не извинившись, - шепчет она, и в голосе - та самая Рэйчел, искренняя до дрожи. - Мне не стоило лезть между тобой и Эймоном...
Я закрываю глаза, машинально сжимая ее в ответ.
- Все нормально, - выдыхаю ей в волосы. - А теперь отпусти и иди домой. Сегодня и так всем досталось.
Она вздыхает, отстраняется - но вдруг ее взгляд соскальзывает куда-то за мою спину, и по этому внезапному блеску в глазах я сразу понимаю, кого она там увидела.
Не успеваю сделать и шага, как меня накрывает волна знакомого аромата - цитрусовый бриз с проклятой мятной свежестью, пропитанный терпким виноградным шлейфом. В следующий миг сильные руки сковывают мою талию, и я внезапно ощущаю, как отрываюсь от земли, прижатая к его твердой груди.
- Попалась, - его голос звучит как мурлыканье крупного хищника, пока губы обжигают мою шею семнадцатым поцелуем.
- Эймон! - мой возглас больше похож на визг, но я тут же стискиваю зубы, пытаясь придать голосу угрозу. - Немедленно отпусти!
Его пальцы лишь глубже впиваются в обнаженное бедро, и я чувствую каждый его жесткий отпечаток на своей коже.
- Зачем? - горячее дыхание обжигает висок, и по спине пробегает предательская дрожь. - Ты же обожаешь, когда я ношу тебя на руках.
Его голос - бархатный, с темной хищной ноткой, но при этом... чертовски самодовольный. Я судорожно прижимаю сумочку к груди, чувствуя, как бешено бьется сердце - и прекрасно понимая, что не только от ярости.
- Мне? Нравится? - пытаюсь фыркнуть, но его губы уже скользят ниже, к чувствительной ямочке у основания шеи, и дыхание срывается. - Тебе... кажется...
Ответом становится низкий смех - теплый, глубокий, вибрирующий прямо у моего уха.
- Милая, - шепчет он, и в голосе звучит непоколебимая уверенность, - я всегда знаю, когда ты лжешь...
Внезапно его слова прерывает восторженный визг.
- Конечно ей нравится! Она сама мне это признавала! - радостно выпаливает Рэйчел, отчего мои глаза буквально готовы вылезти из орбит.
Я резко поворачиваюсь к ней, кровь стучит в висках.
- Рэйчел! - мой голос больше похож на предсмертный стон, чем на угрозу. Еще секунда - и она выложит все мои ночные признания.
Но она словно подменилась. Только что извинялась за вмешательство, а теперь едва стоит на месте - щеки пылают, губы дрожат от переполняющих эмоций, глаза сияют неподдельным азартом.
- О, а еще она говорила, что у тебя невероятно красивые глаза! - выстреливает она и тут же кивает, подтверждая свои слова. - И я согласна! Они правда такие... как ты там выразилась?..
Я уже протягиваю руку, чтобы попытаться заткнуть ее, как вдруг чувствую теплое дыхание у самого уха:
- Как космос, - тихо выдыхает Эймон.
Ледяная волна пробегает по спине. Откуда он... Я ведь... Не говорила же? Или...
- Точно! Как космос! - Рэйчел хлопает в ладоши, а затем с такой силой прижимает ладони к пылающим щекам, что мне рефлекторно становится больно. Она выглядит так, будто вот-вот рухнет в обморок от переизбытка умиления. - Божечки, вы просто... вы так прекрасны вместе!
Вдруг ее глаза наполняются слезами.
- Ладно, - всхлипывает она, улыбаясь настолько широко, что у меня сводит скулы, - я побежала! А ты, - ее палец угрожающе указывает на меня, - обязательно позвони и все расскажешь. Иначе завтра я замучаю тебя вопросами так, что тебе проще будет сбежать в другую страну!
С этими словами она разворачивается и упрыгивает прочь, явно довольная произведенным эффектом. Тишина сгущается вокруг нас, тяжелая и звенящая, прерываемая только его тяжелым дыханием в моих волосах.
- Поставь. Меня. На землю, - сквозь зубы выдавливаю я, упрямо следя глазами за исчезающей в темноте Рэйчел.
Его нос скользит по моей щеке, оставляя за собой горячий след. Я инстинктивно откидываюсь назад - бесполезный жест, когда ты уже пойман.
- Не хочу, - его шепот ласкает кожу, и от этого легкий трепет пробегает по животу, отзываясь приятной истомой.
Резко поворачиваю голову - и тут же жалею об этом. Наши лица теперь разделяют считанные дюймы. Его глаза - не просто черные орбиты, а целые галактики, где вместо звезд мерцает что-то теплое, почти болезненно нежное. Этот взгляд мгновенно крадет дыхание, а сердце замирает в груди.
- Отпусти... - мой шепот больше похож на мольбу, чем на приказ.
Но его руки лишь сильнее сжимают меня, вытесняя воздух из легких. И прежде чем я успеваю вдохнуть, он ловит мое дыхание своими губами, впитывает его, как если бы это был последний глоток жизни.
- Даже если бы мог... - его голос срывается на низкий, - не стал бы.
Он наклоняется еще ближе, и мое тело замирает в предвкушении поцелуя. Но в последний миг в сознании вспыхивает осознание того, кто он, и я резко отворачиваюсь, ощущая лишь мимолетное касание его губ к затылку. Я зажмуриваюсь. Крепко-крепко. Отчаянно. До мучительной боли в висках.
Хватит. Прошу, хватит меня мучить. Хватит этой непривычной, обжигающей нежности, этих сладких, отравленных слов. Хватит испытывать мое терпение... до предела.
И будто услышав мои мысли, Эймон неожиданно сдвигается с места, уверенно шагая по тропинке, неся меня на руках к черному силуэту у стоянки - к машине, которая даже в темноте выглядит слишком дорого, слишком мощно, чтобы быть просто железом.
- Что это? - непроизвольно вырывается у меня, хотя я и не разбираюсь в машинах. Но если это вещь Марио, то она точно не из дешевых. Или, может, не из обычных.
- Альфа-Ромео, - его голос звучит низко, с легкой хрипотцой, пока он ставит меня на землю, но рука остается на талии, твердая и неоспоримая. - Giulia Quadrifoglio. Итальянская ярость в черном платье. Настоящий дьявол.
Он делает паузу, пальцы слегка сжимают мой бок, будто подчеркивая каждое слово, впечатывая его в сознание.
- Двухлитровый V6 с турбонаддувом. 510 лошадей. Рвет асфальт в клочья, как ты - мое самообладание.
Я задерживаю дыхание, но он уже продолжает, его голос становится глубже, будто он говорит не о машине, а о чем-то гораздо более личном, почти интимном.
- Разгон до сотни - 3,9 секунды. Руль чувствует каждое движение, будто живет твоими мыслями. А тормоза… - он усмехается, - кусаются до крови, как я, когда ты меня выводишь.
Его ладонь скользит по глянцу крыши, и в его взгляде вспыхивает огонь - восхищение, азарт, неприкрытый вызов.
- Но главное - голос. Рычит на низах, дрожит на оборотах… почти как ты, когда пытаешься не стонать.
Я фыркаю, щеки предательски горят, а он лишь ухмыляется, открывая дверь с намеком на поклон, будто приглашая не в салон, а в очередную, сладкую ловушку.
- Садись, котенок. - Его глаза сверкают. - Покажу, на что она действительно способна.
Боже, он так ее расписал, что мне теперь не терпится испытать эту ярость на себе. Забрасываю ноги в салон и буквально тону в кресле, будто погружаюсь в черную бездну роскоши. Кожа холодная и гладкая, но уже через мгновение начинает теплеть под моими пальцами, принимая тепло моего тела.
Полумрак окутывает салон, сквозь который лишь кроваво-красный неон пронзает темноту, выхватывая очертания: руля - толстого, перфорированного, будто выкованного для безумного сжатия в лихорадке скорости; приборов - минималистичных, но грозных, с цифрами, горящими подобно тревожным знакам; и консоли - с хромированными лезвиями-вставками, чьи кнопки гипнотизируют, призывая поддаться импульсу и нажать.
Но главное - запах. Одурманивающий, пьянящий.
Дорогая кожа, теплый венге, ваниль с горчинкой темного шоколада... и что-то еще - пряное, древесное, с дымком. Как сам Марио. Как его духи, навеки въевшиеся в обивку.
Эймон плавно опускается в кожаное кресло водителя, и дверь захлопывается с тем самым звуком, который слышится только в дорогих авто - глухим, весомым, обещающим надежность.
- Ну как? - поворот ключа, и салон взрывается рычанием - низким, бархатистым, точь-в-точь как его голос, когда он шепчет мне что-то похабное, грязное на ухо.
Мои пальцы скользят по прошитому вручную кожаному подлокотнику, отмечая безупречность и совершенство каждого шва.
- Определенно лучше, чем твой Мустанг, - бросаю я с напускной, демонстративной небрежностью, едва сдерживая смех, когда Эймон поворачивается ко мне с выражением человека, которого только что публично оскорбили.
- Ты... - он прикладывает руку к груди с наигранным ужасом, - только что сравнила это - он стучит пальцами по рулю, как по священному предмету, - с тем ржавым ведром болтов?
Я откидываюсь на сиденье, наслаждаясь тем, как прохладная кожа принимает форму моего тела.
- А Порше? - он не сдается, упорствуя, - хоть он тебе понравился?
Делаю вид, что задумываюсь, хотя прекрасно помню каждую мучительную секунду той ночи.
- Кажется... нет, - наконец признаю я, наблюдая, как он закатывает рукава, обнажая мощные, переплетенные вены на предплечьях.
- Так, - его голос внезапно становится низким и опасным, - значит, тебе нравится только машина Марио.
- М-м-м, возможно, - томно соглашаюсь я, получая необъяснимое удовольствие от его откровенно ревнивого тона.
Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах - тот самый огонь, который всегда предвещает нечто между яростной ссорой и всепоглощающей страстью:
- Хочешь ее?
Я чуть не давлюсь собственным смехом:
- Эймон, - делаю большие глаза, - ты хоть представляешь, сколько лет мне придется разносить эти чертовы закуски, чтобы...
Но он уже наклоняется ко мне, полностью заполняя собой все пространство, весь воздух вокруг. Его дыхание обжигает мои губы, когда слова падают тяжелыми, четкими ударами:
- Забудь про эти жалкие подносы. Можешь никогда не работать. Совсем.
Его пальцы впиваются в кожу сиденья по бокам от моих бедер, оставляя глубокие вмятины.
- Я дам тебе все. Абсолютно все, что захочешь. Любую прихоть.
Глаза темнеют, становятся черными-черными.
- Даже эту машину.
Я цепляюсь взглядом за его глаза, и там, вместо пустых обещаний, разверзается беспощадная, железная реальность: он действительно может бросить к моим ногам абсолютно все, даже те тайные желания, что я не осмеливаюсь назвать. Но за этим скрывается не просто жест, а коварная, дьявольская сделка. Он купит меня - если я позволю, если сломаюсь.
- Прямо все-все, что захочу? - голос звучит дерзко, а бровь взлетает вверх с вызовом.
Он отвечает не кивком, а медленным, властным наклоном головы, будто даже это простое движение должно заставить меня затаить дыхание, подчиниться.
- Да. - Его губы почти касаются моих, когда он добавляет: - Только назови - и это станет твоим. Мгновенно.
Я усмехаюсь про себя. Ну что ж, раз уж он такой всемогущий...
Мой палец очерчивает линию его скулы, впитывая идеальную гладкость и сокровенное тепло кожи. Он не двигается, но его дыхание углубляется, когда я опускаю кончик пальца к его губе - податливой, обжигающей. Я едва заметно оттягиваю ее вниз, с пьянящим удовольствием воскрешая в памяти ее вкус.
Моя ладонь продолжает исследование: вверх по плечу, где мышцы упруго играют под тонкой тканью, затем по крепкому предплечью, где вены выбиваются рельефным узором. Я медленно провожу ногтями по этой живой сети, чувствуя пульсацию горячей крови, и склоняюсь так близко, что мои губы почти касаются его уха, выдыхая морозный, но искусительный шепот:
- Свобода.
Легкий, воздушный поцелуй касается мочки его уха. Я отстраняюсь, встречая его взгляд.
- Ты сможешь дать мне это?
Тишина.
И вдруг - взрыв. Громовой, животный, безудержный хохот разрывает воздух. Эймон бьется лбом о мое плечо, его смех вибрирует у меня под кожей.
- Нихуя себе, милая, - он давится собственным смехом, пальцы болезненно впиваются мне в бедро, - запросы у тебя, блять, какие...
Мое лицо - непроницаемая, ледяная маска. Внутри - спокойствие могилы, мертвая тишина. Я знала.
- Серьезно? - он резко поднимает голову, ухмылка кривит губы, но в глазах - холодная, режущая сталь. - Не многовато ли?
Я пожимаю плечами, переводя взгляд на темное стекло. Где-то там - ресторан, подносы, жалкая, ничтожная пародия на нормальную жизнь...
- Это единственное, о чем я мечтаю, - мой голос звучит устало, словно мы оба уже знаем, чем закончится этот разговор.
Эймон застывает. Ухмылка медленно растворяется, оставляя после себя привычную серьезность. Его пальцы обвивают мое запястье, переворачивают ладонь вверх. Большой палец скользит по линиям, как по неизведанной карте.
- Мечтать о свободе... - его голос звучит приглушенно, будто из глубины, - все равно что мечтать о биении сердца. Это не мечта, Лилиан. Это - фундаментальное условие выживания.
Его палец замирает прямо над пульсирующей веной.
- Настоящая мечта... - он сжимает мою ладонь, - должна обжигать. Должна сводить с ума. Должна быть больше тебя. Поглощать без остатка.
Я чувствую, как гнев поднимается по моей спине ледяными иглами, пронзая насквозь - не потому что он насмехается, а потому что его слова падают прямо в открытую, кровоточащую рану.
- А у тебя вообще есть мечта? - вырывается у меня, резче, чем я планировала.
Эймон откидывается назад, и тень скользит по его лицу, оставляя только блеск глаз - два уголька во тьме.
- О, еще какая, - его голос звучит как неприкрытое обещание чего-то запретного, опасного. Машина рычит, трогаясь с места. - Но моя мечта, котенок... - он бросает на меня взгляд, от которого кровь стынет в жилах, обращаясь в лед, - не для чужих ушей. Особенно твоих.
Двигатель взвывает, но я уже не слышу ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Впервые за весь вечер он сказал что-то настоящее, что-то, идущее из глубины. И теперь эта мысль жжет мне мозг: что же скрывается за его глазами? И хуже всего - я уже не могу отступить.
- Итак, - начинаю я, складывая пальцы домиком и изображая выражение лица Шерлока Холмса после восьмой чашки кофе, - о чем же может грезить Эймон, этот бессердечный тиран, не знающий, как он сам любит говорить, никаких границ... - делаю драматическую паузу, когда он бросает на меня взгляд, от которого даже уличные фонари тускнеют. - М-м-м, задачка посложнее квантовой физики, но мы справимся. Допустим, наш злодей мечтает... о мировой гегемонии с обязательным уничтожением всех пончиковых?
Эймон цокает языком, как учительница математики, поймавшая меня на списывании:
- Только полный кретин станет тратить мечты на такую ерунду, - его пальцы отбивают джазовый ритм по рулю. - Но не вешай нос, детектив, у тебя еще две попытки.
Я театрально подпираю подбородок пальцем, изображая мыслительный процесс:
- Так-так... Значит точно что-то криминальное! - восклицаю я, наблюдая, как его губы предательски дергаются. - Может, ты мечтаешь заменить все закоулки города зеркалами, чтобы любоваться собой без устали?
Он фыркает.
- Ты на верном пути, но не угадала. Осталась одна попытка.
- Эврика! - вскакиваю я на сиденье. - Ты мечтаешь... убить меня!
Тишина. Только мотор рычит, как раздраженный зверь.
- Это не мечта, - наконец произносит он, и в голосе звучит что-то между угрозой и обещанием, - а цель, котенок.
Так значит, я в его списке целей... Что ж, звучит зловеще, но недостаточно, чтобы я забилась в уголок, дрожа от страха. Напротив - теперь мне еще интереснее! Я обязана выведать его мечту сегодня же, даже если придется играть по его правилам.
- Ладно, - я решительно скрещиваю руки на груди, - я требую подсказку.
- Ну уж нет, - Эймон усмехается, его глаза блестят с игривым вызовом, - попытки исчерпаны, так что давай лучше поговорим о...
Он замолкает, когда я подскакиваю на сиденье, становлюсь на колени и нависаю над ним так близко, что мое дыхание смешивается с его.
- Ну же, Эймон... - мой голос звучит слаще меда, с легким придыханием, будто я делюсь тайной. Мои губы скользят по его шее, оставляя за собой влажный след из мурашек. - Дай мне одну подсказку... - зубы слегка вонзаются в кожу под его ухом, и он резко вдыхает, - и я обещаю... - продолжаю шепотом, - что на этот раз точно разгадаю твою загадку.
Машина едва ползет по ночной дороге, мотор еле слышно урчит, будто тоже затаил дыхание.
- Черт возьми... - Эймон запрокидывает голову, и в его глазах - тот самый опасный блеск, который я уже научилась узнавать. - Ладно, милая... подсказка... - его рука скользит по моему колену, поднимаясь выше, где край платья давно перестал быть приличным, - это... ты.
Его зрачки расширяются, губы слегка приоткрыты - он дышит так, будто только что пробежал марафон. Машина почти остановилась.
- Ох, черт! - вырывается у меня, когда осознание накрывает с головой. Мои пальцы впиваются в его бедро. - Ты... ты мечтаешь трахнуть меня?!
Эймон резко поворачивается ко мне, и Альфа-Ромео дергается, чуть не задевая бордюр.
- Ну... - его голос звучит хрипло, с ноткой самоиронии, - если уж говорить совсем точно...
Я заливаюсь смехом, откидываясь на сиденье:
- И ты еще смеешь издеваться над моей мечтой?! Твоя-то вообще уровня «подглядывать в женскую раздевалку»!
Машина резко останавливается с протестующим визгом шин. Эймон разворачивается ко мне всем корпусом, его глаза горят в полумраке салона, как у голодного хищника.
- Во-первых, - его пальцы впиваются в мое бедро, - я не виноват, что ты сводишь меня с ума. Но поскольку я не могу взять тебя силой... - он делает театральную паузу, вдыхая мой запах, - приходится страдать. Вот и превратилось желание в навязчивую идею.
Его признание обжигает, словно раскаленный провод. Я чувствую, как по телу разливается жар, а между бедер пульсирует предательское желание.
Эймон наклоняется ближе, его рука скользит под платьем, большой палец нагло зацепляет край трусиков. Я должна оттолкнуть его, но тело замирает, покорное его прикосновениям.
- Отстойная идея, - выдыхаю я, но голос дрожит, выдавая мое состояние.
Он издает низкий смешок, его пальцы играют с кружевной бретелькой:
- О, это лишь прелюдия... главная мечта... куда опаснее.
Дыхание замирает, когда его губы скользят по моей коже, горячие и влажные. Он движется от уха к шее, к уголку губ... И в самый последний момент я резко отстраняюсь, оставляя его в дюйме от желанного поцелуя.
- Расскажешь мне о той самой мечте, - шепчу я, нарочито невинно прикусывая губу, - и я подумаю насчет твоей... другой фантазии. - Мой взгляд скользит вниз, к его напряженным бедрам, и я едва сдерживаю торжествующую ухмылку. Попался, милый.
Эймон замирает. Его пальцы медленно разжимают кружевную лямку, отступая, как солдат по команде. Он откидывается на сиденье, и в его взгляде - что-то нечитаемое.
- Я хочу... - он делает паузу, будто слова даются ему с трудом, - завязать со всем этим. С убийствами. С криминалом. С этой проклятой жизнью.
Мои глаза расширяются.
- Хочу уехать. Куда угодно. На край света, если придется. - Его голос звучит хрипло, но твердо. - И просто... жить.
Тишина.
Я не могу поверить своим ушам. Это Эймон. Человек, который дышит опасностью, который живет хаосом.
- Ты... серьезно? - мое недоумение звучит громче любых слов.
Он поворачивается к окну, его профиль резко очерчен уличным светом.
- А ты думала, я мечтаю о новых пытках? - его голос звучит устало, но без злости. - Лилиан, я не прошу тебя видеть во мне ангела. Но даже чудовища устают. Особенно когда понимают, что за всю свою жизнь не имели ничего... настоящего.
Я опускаю руку на его плечо, непроизвольно сжимая ткань рубашки.
- Тогда просто уезжай, - шепчу я, внезапно ощущая ком в горле. - Брось все и уезжай отсюда...
- Не могу, - он перебивает мягко, но так окончательно, будто захлопнул дверь.
- Почему?! - мои пальцы впиваются в его плечо. - Ты же только что...
Эймон поворачивается ко мне, и в его глазах - та самая вселенная, о которой я думала раньше. Только теперь вместо звезд в ней - отражение моего лица.
- Потому что покой без тебя - это просто другая тюрьма, - его губы касаются моих пальцев. - И я не собирался признаваться в этом... пока ты не начала копать.
Моя рука медленно соскальзывает вниз, падая между нами, как опавший лист.
- Эймон, я...
Он поднимает ладонь, останавливая меня прежде, чем я найду нужные слова.
- Я нуждаюсь в тебе, Лилиан, - его голос звучит так, будто он исповедуется в чем-то немыслимом, неприемлемом для себя. - До тошноты. До безумия. До того, что даже самому страшно.
Он поправляется в сиденье, его мощная фигура кажется вдруг уязвимой. Теплые ладони охватывают мою руку, пальцы скользят по запястью, будто изучая каждую клеточку кожи.
- До тебя во мне жили только три вещи, - продолжает он, и в голосе слышится горечь. - Ярость. Ненависть. И это... проклятое чувство мести. Все - к одной женщине.
- Твоей матери, - шепчу я, уже зная ответ.
Он кивает, и черная прядь падает на лоб, как занавес перед самой страшной сценой.
- Да, - выдыхает он, и в этом слове - одиннадцать лет боли. - Ее зовут Дженна. Я ненавидел ее с той ночи, когда она убила отца. Мне было пятнадцать, Лилиан. Пятнадцать, когда у меня забрали обоих родителей.
Его пальцы сжимают мое запястье чуть сильнее.
- Три года она провела в психушке. Три года я не видел ее. Три года, чтобы понять - она была больна. Не осознавала, что делала. Не виновата. - Он усмехается, и в этой усмешке - вся горечь мира. - Но ненависть никуда не делась. Потому что факт остается фактом - она убила его. И я... я мечтал убить ее в ответ.
Я не дышу. Не моргаю. Боюсь пошевелиться, словно передо мной - дикий зверь, готовый в любой момент сорваться с цепи.
- В восемнадцать я впервые поехал к ней, - его веки тяжело опускаются. - Потому что даже сквозь всю эту ненависть... она была моей матерью.
Пауза. Длинная, как те три года разлуки.
- И знаешь, что она сделала, когда увидела меня? - его голос дрожит, будто он снова тот восемнадцатилетний мальчишка. - Закатила истерику. Рвалась обнять меня, кричала, что скучала... А потом спросила: «Как там папа? Пусть навестит, я так по нему соскучилась».
Его пальцы вдруг впиваются в мою руку так, что больно.
- Я сказал ей, что он мертв. Что это она убила его. И тогда... тогда Дженна начала кричать, что это не она. Что «они» его убили. Упала на колени, молила о прощении... - его голос срывается. - А я просто развернулся и ушел. Не вынес этого.
Эймон резко разжимает пальцы, словно обжигаясь о мою кожу, и тут же приникает губами к красным отметинам - этот жест одновременно нежный и отчаянный.
- После того дня я стал навещать ее раз в год, - его голос звучит ровнее, будто он снова надевает маску. - В годовщину смерти отца.
Он откидывается на сиденье, и я вижу, как его горло содрогается при каждом воспоминании:
- Второй визит: она шептала, что отец живет в стенах. «Он здесь» - твердила, забившись в угол, а потом... запела ту самую колыбельную. Ту, что пела мне в детстве.
Его большой палец нежно гладит мое запястье.
- Третий визит: глаза стеклянные, речь рваная. То говорила о ноже, то спрашивала, кто я такой. Четвертый - она снова переживала ту ночь. Кричала, закрывала уши... Не узнавала меня.
В салоне становится душно, но я не смею пошевелиться.
- Пятый визит... - он вновь стискивает мою руку так, что пульсирующая боль пронзает мое запястье, - она приняла меня за отца. «Эдриан, мой любимый...» Держала за руку и шептала, как рада меня видеть.
Его голос срывается на последних словах, и я впервые вижу, как его ресницы становятся мокрыми.
- Шестой визит: кататония. Поза эмбриона, мычание... И одно слово перед уходом: «Прости».
Я не замечаю, когда слезы начинают катиться по моим щекам.
- Седьмой визит... - он вдруг замолкает, увидев мое лицо. - Эй, милая...
Его пальцы дрожат, когда он стирает мои слезы.
- Не плачь, - шепчет он, и этот шепот - сгусток его боли. - Это было давно.
Но я не могу остановиться. Потому что уже во второй раз вижу его настоящего - не убийцу, не монстра, а того самого мальчишку, который стоял у больничной койки и не знал, как жить с этой болью.
Я прижимаюсь мокрой щекой к его ладони, чувствуя шероховатость кожи. В этот момент не нужно слов - просто быть здесь, в его пространстве, уже достаточно.
- Что было потом? - спрашиваю я, ловя его взгляд.
Его пальцы слегка дрогнули, но я не даю руке ускользнуть. Пусть останется здесь, пока мы оба этого хотим.
- Ничего, - голос Эймона звучит спокойно, почти отстраненно. - Восьмого визита не было. В прошлом году... - легкая пауза, - я был особенно невыносим. Вампиризм, вспышки ярости... Я убивал и даже не получал от этого удовольствия. Просто делал, потому что мог.
Уголки его губ приподнимаются в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.
- А потом появилась ты. И что-то... изменилось. Когда я осознал, что пропустил девятый визит, - его пальцы слегка сжимают мое лицо, - я понял. Ты приносишь мне этот... странный покой. Не знаю, как долго он продлится. Не знаю, откуда он вообще взялся. - Он пожимает плечами. - Но мне нравится это чувство. И я хочу, чтобы оно продолжалось.
Его взгляд становится твердым:
- Поэтому я не уеду без тебя. Не потому что боюсь снова стать монстром - я им и остаюсь. А потому что впервые за долгие годы мне... не хочется быть им каждую секунду.
Я отворачиваюсь к лобовому стеклу, и вдруг вспоминаю слова Марио о том, что Эймон может измениться, если захочет. Не ради кого-то - ради себя.
Сейчас я начинаю понимать их смысл. Потому что передо мной действительно другой Эймон. И да, возможно, я как-то повлияла на эти изменения. Но он сам не отрицает - это может быть временно. Кто знает, когда проснется тот монстр, что живет в нем?
Я понимаю его. После стольких лет боли, ненависти и ярости, этот покой - как глоток воздуха для утопающего. Ему все равно, как долго это продлится. Главное, что сейчас это есть.
Но мне этого недостаточно.
«Не уеду без тебя» - говорит он, будто уверен, что в конце концов я сдамся. Будто между нами все еще есть что-то, кроме этой токсичной привязанности.
Но правда в том, что я не хочу никуда ехать с ним. Не хочу быть рядом из жалости. А что касается любви... Она умерла два месяца назад. И если что-то в этом мире невозможно воскресить - так это умершие чувства.
Эймон прерывает мои мысли мягким, но настойчивым:
- Милая, посмотри на меня.
Я медленно поднимаю глаза. Его взгляд - странная смесь нежности и боли. Он знает. Знает, о чем я думала. И какой ответ его ждет.
- Давай просто... забудем обо всем, ладно? - предлагает он, и по моему выражению лица видит, что я не понимаю. - Не хочу, чтобы вечер закончился вот так. Сменим тему? - Его пальцы стучат по рулю. - Я же обещал показать, на что способна эта красотка.
Он резко давит на газ, и машина рычит, будто живое существо.
- Варианты: безумная ночная гонка по городу... - его рука скользит к моему колену, - или коттедж у озера. Или, - прикусывает губу, взгляд становится темнее, - моя спальня. Там есть кое-что интересное.
Я фыркаю:
- Например?
- Огромная кровать, - его голос становится низким, хриплым, - и чертовски удобный матрас. Хотя... - он вдруг морщится, - теперь я не смогу думать ни о чем, кроме тебя на этом матрасе. Проклятие.
- О боже, - закатываю глаза, но смеюсь, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. - Просто... отвези меня домой.
Он вздыхает, преувеличенно драматично, но в уголках губ играет улыбка:
- Как скажешь, обломщица.
Машина плавно трогается, а его пальцы начинают опасную игру - скользят по внутренней стороне моего бедра, с каждым движением подбираясь все ближе к запретной зоне. Я ловлю его руку, возвращая к колену, но он моментально перехватывает инициативу, переплетая наши пальцы в крепком замке.
Этот жест - не просто прикосновение. Это демонстрация власти. Но сегодня я позволяю ему эту маленькую победу. Всего на несколько минут. Пока ненависть в моем сердце чуть менее яростна, чем обычно.
И да, я прекрасно понимаю, в чем дело. Три бутылки вина творят с ним чудеса - превращают холодного манипулятора в этого «хорошего парня», который готов и душу открыть, и на гонки ночные свозить, и... коттедж у озера снять.
Мысленно закатываю глаза, вспоминая его дурацкие признания у ресторана. И Рэйчел, которая, кажется, уже разнесла наши «новости» по всему городу. Завтрашний допрос представляется мне в самых мрачных красках - она точно не оставит меня в покое.
- Могу я тебя кое о чем попросить? - нарушаю тишину, чувствуя, как его пальцы тут же сжимаются чуть сильнее.
- Конечно, - его ответ звучит слишком быстро, будто он ждал этого всю дорогу.
- Поговори с Марио. Пусть оставит меня завтра дома.
Эймон усмехается, бросая на меня понимающий взгляд.
- Ладно.
Я отворачиваюсь к окну, и странное чувство щемит в груди, когда впереди показывается мой дом. Машина плавно останавливается, и внезапная тишина между нами становится почти осязаемой, несмотря на тихое урчание двигателя.
Его дыхание становится ближе, горячее.
- Тебе не обязательно идти домой, - его низкий голос обволакивает меня, как бархатная тьма.
Я замираю, когда его губы касаются моего плеча - легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине расходится волна сладостного тепла.
- Останься со мной, - шепчет он, и в этих словах звучит обещание, от которого учащается пульс. - Даю слово, ты не пожалеешь.
Я поворачиваюсь и буквально тону в его взгляде. Его глаза - два темных омута, полных томного огня и опасных обещаний. На мгновение я забываю все причины, по которым должна сопротивляться. Черт возьми, он невероятен, когда смотрит так - с этой смесью необузданного желания и почти отчаянной мольбы. И кто я такая, чтобы упустить шанс немного поиздеваться над ним перед тем, как закончить этот... удивительно приятный вечер?
Медленно, намеренно нарушая все неписаные правила, я поднимаю руку. Мои пальцы погружаются в его волосы - черные, густые, мягкие. Первое прикосновение осторожное, будто глажу дикого хищника. Но потом... кончики ногтей слегка царапают кожу у виска, и он закрывает глаза, откидывая голову назад.
- Я пока не услышала ничего стоящего, - шепчу, наблюдая, как его веки дрожат от моих прикосновений, - ради чего мне стоило бы остаться.
Эймон внезапно хватает мою руку. Его пальцы крепко обвиваются вокруг моих, прижимая ладонь к его губам. Горячее дыхание скользит по коже, а затем - влажное касание языка, заставляющего меня резко вдохнуть.
- Хочешь стоящих слов? - его голос низкий, густой, словно древняя смола. - Я мог бы описать, как твои пальцы вцепятся в мои волосы... как ногти вонзятся в плечи, когда ты, наконец, перестанешь притворяться, что не мечтаешь сесть мне на лицо.
Он тянет меня за руку, и с подавленным вскриком я падаю на его грудь. Его пальцы впиваются в мои бока, обжигая даже через ткань платья.
- Но слова - для романтичных дураков. - Его губы скользят по моей шее, оставляя за собой ожог. - Я предпочитаю... практические уроки.
Зубы слегка сжимают мою нижнюю губу - не поцелуй, а обещание. Обещание того, что я не выдержу и пяти минут его «демонстрации». Я мгновенно прихожу в себя, толкаясь руками в его грудь, чтобы создать между нами спасительное расстояние.
- Ну-ну, преподаватель, - дразню я и выскальзываю из его объятий, чувствуя, как дрожат мои колени. - Давай без твоих... скучных лекций.
Он усмехается - глухо, по-волчьи, и в его глазах вспыхивает вызов.
- Ты сама начала этот урок, котенок, - его пальцы скользят по моей спине, заставляя меня выгибаться. - А теперь, будь добра... доведи его до конца.
Я притворно вздыхаю, ловко уворачиваясь от его рук:
- Как раз заканчиваю, - мой голос звучит сладко, когда я поправляю платье и тянусь к двери.
Его смех обволакивает меня, прежде чем руки снова обвивают талию:
- Сбегаешь? - он прижимается грудью к моей спине, его горячее дыхание обдает шею. - Неужели моя храбрая девочка испугалась маленького... урока?
Я медленно поворачиваю голову, чтобы наши губы оказались в дюйме друг от друга:
- Во-первых, я не твоя девочка. Во-вторых... - резко отстраняюсь, - ты сам сказал «заканчивать». Вот я и заканчиваю - иду домой. Одна.
Его глаза темнеют, пальцы слегка сжимают мои бедра - последний, немой протест. Я вижу, как его челюсть напрягается, как кадык резко двигается при глотке.
- Я провожу, - наконец выдыхает он, разжимая объятия с явной неохотой.
Еще до того, как я успеваю что-то возразить, он уже выскакивает из машины. Черт. Черт! Все идет наперекосяк. Куда делась моя железная уверенность? Откуда эта дрожь в коленях? Почему ладони стали влажными, а дыхание - неровным?
Он обходит автомобиль с хищной грацией и распахивает дверь. Ледяной ночной воздух врывается в салон, но не приносит облегчения. Напротив - от близости Эймона по коже бегут мурашки.
Я выскальзываю из машины, стараясь не касаться его, но колени подкашиваются. Делаю глубокий вдох, пытаясь охладить разгоряченное тело, но это бесполезно - он стоит слишком близко, а в глазах читается торжествующее понимание моего состояния.
- Холодно? - его голос звучит насмешливо-нежным, будто он прекрасно знает правду.
Я едва сдерживаю нервный смешок. Холодно? Мне? Когда каждая клетка моего тела пылает, будто в аду? Когда один его взгляд способен расплавить лед, который я так тщательно выстраивала все эти месяцы?
- Все нормально, - лепечу я, натягивая на лицо милую, фальшивую улыбку, и демонстративно отворачиваюсь, упорно глядя на свои босоножки, что отбивают нервный ритм по тротуару. Боже, я теряю контроль.
И тогда, словно наказание за мою слабость, его ладонь обвивает мою талию, притягивая так близко, что я чувствую каждый мускул его тела через тонкую ткань платья.
- Раз уж сегодня я играю роль джентльмена, - его голос звучит прямо у моего уха, - просто обязан предложить... Может, пригласишь меня на кофе?
Я кусаю губу до боли, пытаясь сдержать улыбку.
- Кофе... нет, - лгу я, слишком поспешно. - И дома... бардак. Совсем не время для гостей.
Его грудь вибрирует от тихого смешка - он видит меня насквозь.
- Милая, - пальцы впиваются в мой бок чуть сильнее, - ты правда думаешь, что меня волнует твой беспорядок?
Вот именно. Его не волнует. Ему нужно только одно... А я...
Я должна придумать, как закончить этот вечер, не оказавшись под его мускулистым телом. Потому что если он войдет в мой дом - моя решимость растает быстрее, чем утренний туман под его прикосновениями.
Мы поднимаемся по ступенькам, и каждая из них словно растягивается в вечность. Останавливаемся у двери, и мои пальцы лихорадочно роются в сумочке, шуршат, цепляются за мелочи, пока не натыкаются на прохладный металл ключей. Сердце бешено колотится, когда я вставляю ключ в замочную скважину - рука дрожит так, что едва попадаю с первого раза.
Дверь открывается с тихим скрипом. Я хватаюсь за ручку, поворачиваюсь к Эймону, натягивая самую невинную улыбку, какую только могу изобразить:
- Спасибо, что проводил... Ой!
Воздух вырывается из легких, когда Эймон резко ударяет ладонью по двери, захлопывая ее прямо перед моим носом. Он нависает надо мной, такой огромный в тесном пространстве веранды, заставляя запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.
Его глаза... Боже, его глаза. В них столько нетерпения, столько голода, что у меня перехватывает дыхание. Но есть что-то еще - какая-то глубокая, невысказанная мольба, которую я не могу расшифровать.
- О чем ты думаешь? - вырывается у меня шепотом, потому что больше нет сил гадать.
Я вижу, как кадык Эймона резко дергается, когда он сглатывает. Его пальцы сжимают дверь так, что костяшки хрустят.
- О том, как сильно хочу тебя поцеловать, - признается он хрипло, и мой язык предательски скользит по губам, за что получаю тихое, животное рычание, от которого по спине проходит нервная волна.
- Тебе нельзя меня целовать, - автоматически отвечаю я, хотя каждая клеточка моего тела кричит обратное.
Он делает еще один шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами. Теперь я чувствую тепло его тела, вдыхаю его запах - мятный, с примесью дорогого вина.
- А тебе можно меня целовать? - его вопрос застает врасплох, такой неожиданный, такой... уязвимый для Эймона, что я не могу сдержать дрожащую улыбку.
- Можно, - шепчу я, и это чистая правда.
Его пальцы мягко приподнимают мой подбородок. Он наклоняется, останавливаясь в каких-то жалких дюймах от моих губ. Его дыхание смешивается с моим, горячее и неровное.
- Тогда поцелуй меня, - выдыхает он, и в этом порыве воздуха слышится безмолвная, страстная мольба.
Я невольно тянусь вверх, ощущая, как собственные губы отзываются на его призыв... Но вместо того, чтобы утонуть в его поцелуе, я вздымаюсь еще выше и почти беззвучно произношу в его ухо:
- Я не хочу тебя целовать, Эймон.
Мои слова падают тяжелым грузом, незыблемые и холодные, словно каменный валун, рухнувший между нами. Я отступаю, и в тот же миг что-то хрустально ломается внутри, когда его глаза темнеют не просто до черноты, а наполняются той самой первозданной тьмой, из которой он вышел.