Не Прощай Меня

Лилиан.

До конца рабочего дня осталось три часа. Три часа, которые тянутся вечностью. Моя голова раскалывается, будто кто-то упорно стучит по ней молотком, пытаясь расколоть орех - безуспешно. Обезболивающие бесполезны, и я чувствую себя ужасно. Это не просто головная боль, адское похмелье, от которого хочется исчезнуть без следа. Если я не выпью воды прямо сейчас, то, кажется, рухну на пол.

Выхожу из раздевалки, где пряталась последние пять минут, и оказываюсь на кухне, где десять лучших поваров Италии гремят посудой, словно пытаясь добить мою и без того разбитую голову. Подхожу к раковине, беру стакан, тщательно мою его, наливаю воду. Пью. Только так я могу быть уверена: вода чистая, стакан не был в чужих руках, в нем нет ничего лишнего.

Потому что этот... Эймон. Он точно подсыпает мне какую-то дрянь. Я начала подозревать это, как только почувствовала первые побочные эффекты: тошнота, сонливость, каша в голове вместо мыслей. Я спала как убитая, но просыпалась с ощущением, будто накануне выпила целую бутылку вина, хотя ограничивалась лишь одним бокалом. Мое состояние улучшилось, только когда я перестала есть и пить дома все, что можно было подмешать или подлить. Вот такой сюрприз. Теперь я слежу за каждым глотком и каждым кусочком, потому что Эймон - он из тех, кто найдет способ добраться до тебя, даже когда это кажется невозможным.

Вот только вчера в клубе я об этом даже не вспомнила. Вчера я вообще ни о чем не думала, и мне до сих пор не верится, что я едва не уехала домой с каким-то незнакомцем. Парень... Вот о ком я точно не хочу вспоминать. Точнее, о том, что с ним случилось.

Не знаю, почему так происходит, но во мне будто сработал какой-то предохранитель, не позволяющий эмоциям захлестнуть меня. Да, меня пробирает ледяной ужас от осознания, что вчера я нашла своего приятеля мертвым, но что-то удерживает меня от полного погружения в отчаяние. Может быть, это потому, что я и так уже на самом дне этой бездны, и падать больше просто некуда? Да, скорее всего, именно так это и работает.

Ставлю стакан на стол и выхожу в зал. Здесь звучит тихая, уютная итальянская музыка, которая окутывает ресторан атмосферой настоящей Италии. Мои глаза скользят по залу, по этой роскоши, к которой, кажется, невозможно привыкнуть. Направляюсь к барной стойке. Взгляд на мгновение задерживается на Жаклин. Она порхает между столиками, очаровательно щебеча с пожилой парой, принимая заказ. Как она умудряется выглядеть такой свежей после вчерашней текильно-водочной вакханалии - загадка, граничащая с чудом. Я же чувствую себя развалиной, приговоренной к вечным мукам похмелья.

Мелвин, наш бармен, стоит, облокотившись на стойку. Заметив меня, он вымученно улыбается.

- Как ты? - тихо спрашивает он, чтобы не мешать гостям, которых сегодня, кстати, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Я запрыгиваю на барный стул и упираюсь локтями в стойку, смотря на него с видом настоящего страдальца.

- Плохо, - отвечаю я, едва сдерживая стон. - Больше никогда не буду пить.

Мелвин улыбается и понимающе кивает, будто слышит это не в первый раз.

- Твои столики сегодня пустуют, наслаждайся, - пытается он подбодрить, но от его слов мне становится только хуже.

Я морщусь, чувствуя, как тяжесть в голове нарастает. Хочется просто опустить голову на стойку и забыться хотя бы на пару минут. В этот момент к нам подходит Вирджиния и плюхается на соседний стул.

- Кто-нибудь знает, куда делись все люди? - спрашивает она, оглядывая нас с Мелвином.

Мелвин выпрямляется и поправляет рукава своей бордовой рубашки - такой же, как у нас с Вирджинией.

- Сегодня в музее какая-то выставка картин, - отвечает он, слегка хмурясь. - Я мало что слышал, но говорят, ее ждали больше десяти лет. Думаю, весь город сейчас там.

- Что за выставка? - возмущенно бормочет Вирджиния. - Как это я о ней ничего не знаю? Кто вообще мог ждать ее столько лет?

Она смотрит на меня ожидая ответа, и я пожимаю плечами.

- Без понятия, я тут всего третий месяц, - отвечаю я. - И тоже слышу впервые.

- О, я слышала об этой выставке, - вмешивается Рэйчел, которая только что подошла к стойке. - Она для стариков, поэтому мы о ней не в курсе.

Я вздыхаю, чувствуя, как голова продолжает раскалываться. Может, это и к лучшему, что все разом решили пойти на какую-то выставку, оставив нас без привычной суеты в зале. Хотя бы не нужно изображать улыбку и притворяться, что все в порядке. Я смотрю на Рэйчел и вижу в ней свое отражение - уставшее и измученное. Ее обычно безупречный конский хвост растрепался, словно после долгой битвы с ветром, а под глазами залегли глубокие тени, напоминающие о бессонной ночи. Кожа, обычно сияющая здоровьем, сейчас кажется болезненно-бледной, и даже яркий румянец не в силах скрыть это похмелье.

Но у нее хотя бы нет этого груза на душе. Она хотя бы не видела мертвое тело парня, с которым танцевала. А меня это преследует. Это хуже любой головной боли, хуже любого похмелья. Я до сих пор не могу понять, как вообще добралась домой. Нет, я помню, что меня забрал тот... гангстер. Но последнее, что я помню, и то очень смутно, - это как мы болтали, а потом я просто отключилась. Это он уложил меня в постель? Или это был Эймон?

Но как? Он поджидал нас у меня дома? Или он был слишком занят трупом? Кто, если не Эймон, мог убить парня, который танцевал со мной? А узнал он, что я была в клубе, от Марио. Марио же, в свою очередь, мог услышать это потому, что девочки без умолку трепались об этом на работе. Он мог передать Эймону, а тот, разумеется, не мог оставить меня без присмотра.

Ублюдок.

- Матерь Божья... - выдыхает Рэйчел, и ее слова, словно удар колокола, возвращают меня в реальность.

- Ого! - вторит ей Вирджиния, и в ее голосе звучит неприкрытое изумление.

Растерянно перевожу взгляд с одной на другую, понимая, что обе они прикованы к входу в ресторан. Недоуменно нахмурившись, медленно оборачиваюсь... и мир вокруг замирает. Кажется, сердце пропускает удар, а челюсть предательски отвисает.

Черт возьми...

В ресторан вошли двое мужчин. Двое, словно сошедшие с небес, чтобы ослепить своей неземной красотой. Марио и... Эймон.

Он здесь.

Мне не впервой видеть Марио в костюме, и он, как всегда, безупречен. Но Эймон... Эймон в костюме - это что-то за гранью.

Высокий, мощный, с безупречными пропорциями тела, он облачен в ансамбль, который, кажется, был соткан специально для него из самой дорогой тьмы. Брюки идеального кроя подчеркивают атлетическую линию бедер, ниспадая к ботинкам ручной работы мягкими, безукоризненными складками. Черная рубашка из тончайшего шелка обрисовывает рельефный торс, играя тенями на каждом движении мышц. Но истинный шедевр - пиджак. Он будто живой, настолько безупречно повторяет каждый изгиб его плеч, спины, талии. Когда Эймон поворачивается, ткань не образует ни единой лишней складки, словно застывший черный, подчиненный его силуэту. Каждая деталь - от едва заметного блеска запонок до идеальной линии лацканов - кричит о бешеных деньгах и безупречном вкусе. Он - воплощение дьявольской неотразимости, смертельно прекрасен.

Я сглатываю с трудом, в горле снова пересохло, будто проглотила песок. Дыхание учащается, а сердце... Глупое, бедное сердце бешено колотится, словно рвется из груди, стремясь упасть обратно в его руки. Оно бьется так отчаянно, будто жаждет воссоединиться с ним, с мужчиной, от которого я не могу отвести взгляда.

- Кажется, работа пожаловала, - шепчет Мелвин, но я уже вне зоны его досягаемости. Его голос доносится до меня словно сквозь туман, будто из другого измерения.

Они движутся в унисон, словно в танце, грациозно и неспешно, будто в зале существуют только они и тяжелый от предвкушения воздух. Я не отрываясь смотрю, как они занимают столик Марио - его неприкосновенное место, где он вершит свои дела, прерываясь лишь на редкие перекусы.

Эймон неторопливо сбрасывает пиджак, и в зале мгновенно становится нечем дышать. Черная рубашка облегает каждый мускул, словно вторая кожа, выставляя напоказ силу, перед красотой которой разум капитулирует. Его движения настолько отточены и безупречны, что кажется, будто он движется в собственной гравитации.

- Иди, - хрипит Рэйчел, толкая меня в спину, - ну же, узнай, кто этот бог рядом с нашим боссом! Он просто... умереть и не встать!

И правда... умереть и не встать. Вот она, его сила. Она исходит от него словно вихрь необъяснимого влечения, окутывая все вкруг. И я чувствую, как мое тело реагирует на него вопреки моей воле.

Эймон откидывается на спинку стула и что-то тихо говорит Марио. Тот слушает, не перебивая, а затем резко вскидывает голову и смотрит прямо на меня. Внутри все обрывается, и жаркая волна окатывает тело до самого низа живота. Ухо улавливает легкий визг, похожий на стон, со стороны Рэйчел, и тихий вздох, сорвавшийся с губ Вирджинии. Доносится и недовольное ворчание Мелвина. Но я вижу только Марио. Он поднимает руку и, не отрывая взгляда, властно подзывает к столу.

В ногах проступает ватная слабость, а грудь переполняет тягучее замирание. Но пути назад нет. Я обязана идти. Соскальзываю со стула, шаг за шагом, и каждый отзывается острым покалыванием, словно ступаю босыми ногами по раскаленному в сорокаградусную жару асфальту. Воздух вокруг сгущается, давит, и я физически ощущаю, как все глаза в зале устремлены на меня. Но больше всего я чувствую его. Эймон. Его присутствие жжет мою кожу до волдырей, и я знаю: даже не глядя на меня, он уже чувствует, что я рядом. Когда я подхожу ближе, он остается неподвижным. Его взгляд устремлен куда-то в сторону, будто я для него - пустое место. Но я знаю, что это не так. Он просто мастерски играет свою роль.

- Добрый вечер, синьор Гуэрра, - начинаю я, стремясь к безупречной нейтральности в голосе. - Рада видеть вас в вашем же ресторане. Чем могу быть полезна?

Марио поднимает на меня свои изумрудные глаза, и губы его трогает тонкая, расчетливая улыбка. Он мастер провокаций, и я чувствую, как начинается его игра.

- Лилиан, моя дорогая, - произносит он, смакуя каждое слово. - Ты выглядишь... поразительно сегодня. Не правда ли, Эймон?

Эймон прерывает изучение невидимой точки на столе, его взгляд с усилием отрывается и медлительно опускается по мне. Я чувствую его кожей, этот медленный, проникающий взгляд. Он задерживается на моих коленях, на лейкопластыре, скрывающем рану. По его лицу едва заметной тенью пробегает нечто похожее на гнев, прежде чем он переводит взгляд на Марио. Его лицо - непроницаемая маска, но я вижу, как пальцы чуть заметно впиваются в край стола. Он напряжен до предела, и это странно успокаивает. Значит, и его задевает этот незримый ток, прошивающий воздух.

- Сойдет, - наконец бросает он, и мне буквально приходится вдавливать веки, чтобы не выдать своего раздражения.

Придурок. Изображает оскорбленную невинность? Да пусть. Плевать мне. Я не стану его марионеткой. Перевожу взгляд на Марио, чья безупречная внешность на миг выбивает меня из колеи, заставляя забыть о цели визита. Но тут же натягиваю дежурную улыбку.

- Спасибо, синьор, - отвечаю я, демонстративно избегая взгляда Эймона. - Готовы сделать заказ?

Марио изображает глубокую задумчивость, хотя я прекрасно знаю: его выбор сделан давно. Он упивается игрой, и сегодня я - его фишка.

- Хм, - он прищуривается, словно решая судьбу мира. - А твое предложение, Лилиан? Что-то... по-настоящему незабываемое. Что-то, что способно потрясти моего друга. - Марио едва заметно кивает в сторону Эймона, но тот упорно игнорирует нас. - Я столько раз тащил его в свой ресторан, а он отмахивался. Но теперь... - В его глазах вспыхивает опасный огонек азарта, как у картежника, идущего ва-банк. - Итак, сотвори же настоящее чудо. Шокируй его.

Кровь мгновенно приливает к лицу, я чувствую, как горят щеки, но железной волей удерживаю себя от любой реакции. В его словах звенит такая двусмысленность, что кажется, он прямо сейчас предложил мне опуститься под стол и «удивить» его друга далеко не кулинарным изыском.

- Сегодня у нас восхитительное ризотто с трюфелями, - начинаю я, и голос мой кажется спокойным, но внутри бушует ураган. - Или, быть может, предпочтете стейк? Мы получили превосходную партию мраморной говядины - сочной, нежной, такой, что растворяется на языке. - Мой взгляд впивается в Эймона, и я сознательно добавляю в свой тон тонкую ноту дерзости. - Могу даже попросить шеф-повара приготовить его почти живым, чтобы кровь струилась на тарелку. Вполне в духе... извращенных вкусов вашего друга.

Марио вскидывает бровь, его интерес очевиден.

- О, Лилиан, - с насмешливой ухмылкой произносит он, - ты, похоже, знаешь моего друга лучше, чем он сам. Что скажешь, Эймон? Кровавый стейк - это то, что ты хочешь?

Эймон медленно поднимает глаза... и в их темных глубинах, словно в бездонном омуте, мерцает что-то пугающее, хищное. Он понимает, что я бросаю ему вызов, и, кажется, это развлекает его.

- Если она настолько убеждена в своем предложении, - произносит он, его голос низкий, обволакивающий, - тогда стейк. Обязательно с кровью.

Я ощущаю, как сердце предательски замирает в груди. Его ответ - это вызов, брошенный мне, и я осознаю: он включился в эту игру. Марио, кажется, наслаждается этим зрелищем куда больше нас. Его взгляд, полный любопытства, мечется между мной и Эймоном, словно он смотрит захватывающий поединок, где каждый ход - это подача, а воздух наэлектризован до предела. В его глазах читается нетерпение, он ждет неминуемого столкновения, искр, которые должны зажечься.

- Превосходно, - отвечаю я, пытаясь придать голосу максимально равнодушный тон. - Кровавый стейк для вашего спутника. А ваш заказ, синьор Гуэрра?

Марио неспешно, почти чувственно, проводит пальцами по своим идеально подстриженным усам - этой вычурной детали, что действует как невидимый якорь, приковывая внимание. Страшно даже подумать, сколько женских сердец он покорил. И не только он, но и его друг. Уверена, нас, зачарованных их харизмой, - целые легионы.

- Что ж, я, пожалуй, тоже возьму стейк, - говорит он, - но мне, пожалуйста, среднюю прожарку. Я все-таки не настолько... безрассуден, как мой друг.

- Принято, - киваю я, делая пометки. - Еще что-то? Вино, например?

- Красное, - бросает Марио, и в его тоне звенит нескрываемый намек, - что-то плотное, чтобы усилить вкус крови и разогреть душу моему другу.

Внезапно он подается вперед, в его глазах вспыхивает игривый огонек. Пальцы в воздухе чертят быстрый, почти пренебрежительный жест: «подойди ближе». Я невольно подчиняюсь, наклоняюсь так низко, что чувствую тепло его кожи на своей щеке и дурманящий аромат дорогого парфюма. Краем глаза замечаю, как Эймон отрывается от окна, и теперь его пристальное внимание сосредоточено на нас - на этом странном, почти интимном сговоре за столом.

- Видишь ли, у моего друга в последнее время не все гладко в личной жизни, - шепчет Марио, понизив голос, но так, чтобы Эймон не упустил ни единого слова. Его горячее дыхание касается моего уха, и в голосе появляется притворное сочувствие. - Бедняга страдает. Так что подбери ему вино, которое хоть немного облегчит этот... невыносимый груз расставания.

Пальцы впиваются в ручку так крепко, что, кажется, она сейчас треснет. Я медленно выпрямляюсь, но внутри все сковывает от напряжения. Стараюсь не поддаваться эмоциям и сосредоточиться на выборе вина, но взгляд неотвратимо тянет к Эймону.

Он сидит неподвижно, неестественно спокойно, но напряжение в его железных скулах и тяжелый, пронзительный взгляд, направленный на Марио, выдают больше, чем он хотел бы. Марио же делает вид, что не замечает этого, и смотрит на меня с каким-то странным блеском: смесь надежды и нескрываемого злорадства.

- Возможно, Бароло, - отвечаю я, первое, что пришло на ум. Бросаю вызывающий взгляд на Эймона, и в моих словах звучит недвусмысленный намек. - Оно насыщенное, с глубоким вкусом и тягучим послевкусием. Идеально, чтобы похоронить прошлое.

Я вижу, как в глазах Эймона меркнет любой отблеск, и они превращаются в две черные бездны, словно ночь поглотила их. Лицо его застывает каменной маской, челюсти сводит судорогой, и я буквально ощущаю, как под кожей у него бушует неистовый огонь, который он едва удерживает. Он молчит, и это ледяное молчание пропитывает меня до глубины души, принося странное, почти сладостное успокоение. Пусть молчит. Пусть задыхается от невысказанного, пусть пожирает себя изнутри, как я сама. Пусть хоть на мгновение ощутит эту бездну, что разверзлась между нами, эту выжигающую душу пустоту, что теперь живет во мне.

Марио довольно ухмыляется, торжествуя над моим ответом.

- Превосходно, - говорит он. - Бароло, значит. Надеюсь, оно поможет моему другу оправиться от его... неожиданных утрат.

- Разумеется, синьор Гуэрра, - киваю я, сознательно отводя взгляд от Эймона. - Ваш заказ будет готов без промедления.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Марио придерживает меня легким, почти нежным касанием.

- Малышка, - произносит он, и в его голосе слышится что-то темное, от чего по спине пробегает холодок. - Ты же знаешь, Эймон чрезвычайно... требователен к еде. Убедись, что все будет безупречно. Мы же не хотим, чтобы он был недоволен, не так ли?

Я растерянно смотрю на него и медленно, почти незаметно киваю.

- Конечно, синьор Гуэрра, - отвечаю я, и мой голос предательски срывается. - Я сама проконтролирую исполнение вашего заказа.

Отходя от их столика, я буквально чувствую на себе его взгляд. Его незримое присутствие обволакивает меня, и непреодолимое желание обернуться, встретиться с ним глазами, разрывает изнутри. Но я не поддаюсь. Не сейчас. Иду на кухню, где сердце отбивает бешеный ритм, а в сознании бьется набатом: он здесь. И я совершенно не знаю, что будет дальше.

Диктую шеф-повару заказ, стараясь, чтобы ни единая нотка неуверенности не проскользнула в голосе. Каждое слово выдавливаю из себя, словно сквозь камни в горле. Задерживаюсь на кухне на мгновение, чтобы глотнуть воды и восстановить дыхание. Его близость... это нестерпимо. С каждой встречей сердце сдавливает до боли, кажется, оно расколется. Особенно сейчас, когда приходится участвовать в этой дьявольской комедии. Но видеть Эймона после той ночи в машине... это истязание. Быть рядом, улыбаться, притворяясь, что ничего не было, - это превышает все мои возможности.

Делаю еще несколько глотков воды, позволяя ледяной влаге немного усмирить разбушевавшиеся нервы. Возвращаюсь в зал и с головой ухожу в рутину. Сервирую стол, расставляю бокалы, выверяю каждую складку на салфетках. Сознательно игнорирую ехидную ухмылку Марио и прожигающий взгляд Эймона, ощущая его на себе каждой клеточкой. До моего слуха долетают лишь обрывки их разговора - что-то о делах в Мексике, но я не вникаю. Моя единственная цель - выполнить все безупречно, даже если внутри меня бушует настоящий шторм.

С бутылкой в руках я вновь направляюсь к их столику, когда внезапно двери ресторана распахиваются с оглушительным грохотом. В зал врываются трое мужчин, их голоса, громкие и развязные, разлетаются эхом по всему пространству. Марио застывает, его голова медленно поворачивается, прослеживая, как эти незваные гости рассаживаются за столиком в дальнем углу. Я морщусь, когда мужчина в синей рубашке, заливаясь хохотом, фамильярно щелкает пальцами, подзывая Вирджинию. Она уже спешит к ним, натянув дежурную улыбку, но в ее глазах отчетливо читается нескрываемое отвращение.

- Что это за сброд пожаловал в твое заведение? - сквозь зубы цедит Эймон ледяным, опасным тоном.

Я бросаю быстрый взгляд на него и вижу, как в самой глубине его глаз вспыхивает первобытная ярость. Она неукротима, как и всегда, словно само присутствие этих мужчин - тяжкое, личное оскорбление для него.

- Без понятия, - холодно бросает Марио, вновь обращаясь к Эймону. Его тон остается нарочито равнодушным, но взгляд, которым он только что буравил незваных гостей, был острее кинжала. - При необходимости этот сброд растворится быстрее, чем Лилиан успеет моргнуть.

Я моргаю, вдруг осознав, что застыла с бутылкой в руке. Эти новые клиенты, с их хамским поведением, отвлекли меня. С тихим вздохом возвращаюсь к своим обязанностям и вновь ощущаю на себе пристальный взгляд Эймона. Меня выводит из себя эта показуха. То его глаза пылают, готовые испепелить, то он притворяется, что я для него - несуществующее пятно. Решаю ответить ему тем же равнодушием, но стоит только взяться за бутылку... И тут я терплю фиаско. Пробка не поддается, словно насмехаясь надо мной. Я уже собираюсь обратиться за помощью к Марио, как вдруг слышу его низкий, бархатный голос.

- Котенок, позволь мне.

Эймон протягивает руку и ловко выхватывает бутылку. Его пальцы скользят по моим, и от этого мимолетного контакта по телу проносится разряд. Одним небрежным движением, словно это пустяк, он откупоривает бутылку и ставит ее на стол. Его взгляд вновь находит мой, и в его глазах я вижу нечто, от чего сердце невольно екает.

- Благодарю, - выдавливаю я, пытаясь удержать любую дрожь в голосе.

Эймон не отвечает, лишь плавно откидывается на спинку стула, возвращая внимание к трем мужчинам.

- Дальше мы сами, Tesoro, - произносит Марио мягким голосом. Он привычным движением берет бутылку вина, пальцы обхватывают ее с небрежной грацией. Его взгляд смягчается, когда он наливает вино в бокал Эймона, словно это не просто напиток, а священнодействие. - Иди, посплетничай о нас с девчонками, - добавляет он, подмигивая мне.

- Разумеется, синьор, - отвечаю я, пытаясь придать голосу абсолютную невозмутимость, чтобы скрыть любое недовольство или раздражение. - Понадоблюсь - позовите.

Разворачиваюсь и направляюсь к барной стойке. Мелвин стоит там, лицо его омрачено, а взгляд пригвожден к Вирджинии. Она отчаянно пытается принять заказ у троих хамоватых дебоширов, явно перебравших с алкоголем. Их громогласный хохот и отталкивающие жесты выводят из себя даже меня, а Вирджиния, кажется, держится из последних сил, чтобы не разразиться проклятиями.

А еще есть Рэйчел. Ее цепкий взгляд преследует меня все это время, пока я крутилась вокруг столика Марио. Я ощущаю, как неутолимое любопытство буквально разрывает ее изнутри. Будь ее воля, она бы уже набросилась на меня, осыпая вопросами о таинственном спутнике нашего босса. Но я не собираюсь раскрывать никаких карт. Пусть этот незнакомец останется для нее неразрешимой загадкой.

- Ну что, вытянула хоть что-то из этого божества? - шепчет она, едва я подхожу. Ее глаза пылают от предвкушения, и я понимаю: она уже готова начать свой крестовый поход.

С тяжелым вздохом облокачиваюсь на стойку, поднимаю на нее взгляд и отрицательно качаю головой.

- Просто друг.

- Просто друг?! Ты шутишь?! - выкрикивает она с таким видом, будто я только что заявила о прибытии инопланетян. - А как его зовут, ты хотя бы это выяснила?

- Нет, - обрубаю я, голос звучит резче, чем хотелось.

Рэйчел упирает кулаки в бока и смотрит на меня с нескрываемым порицанием, словно я совершила тягчайшее преступление, не разузнав имя Эймона.

- Какого черта ты такая бестолковая? - взрывается она, переводя взгляд на Мелвина. - Ты хоть что-нибудь скажешь?

Мелвин хмурится, продолжая сверлить взглядом Вирджинию. Он лишь отрицательно мотает головой, очевидно не желая втягиваться в эту словесную перепалку. Мне действительно жаль Вирджинию. Ей достались невыносимые гости. Они издеваются над ней, смотрят вызывающе, не переходя на прямые оскорбления, но их поведение само по себе - наглость в чистом виде.

Я смотрю на нее, на то, как она из последних сил держит улыбку, и чувствую, как внутри меня закипает чистая ярость. Но что я могу сделать? Моя задача - сохранять хладнокровие профессионала, даже если все внутри орет о том, чтобы вмешаться.

- Ладно, - устало выдыхает Рэйчел, видя бессмысленность своих попыток. - Если вынюхаешь что-то стоящее, сразу колись, поняла?

- Разумеется, - отвечаю я, прекрасно осознавая, что никакой информацией делиться не стану.

Мелвин наконец отрывает взгляд от Вирджинии и бросает на меня короткий, проницательный взгляд.

- Ты в порядке? - спрашивает он почти шепотом, чтобы Рэйчел не услышала.

- Абсолютно, - отвечаю я, хотя это ложь.

Мне нужно держаться. В конце концов, это всего лишь обычная смена в ресторане. И, кажется, она только начинает накаляться. Подхватив готовый заказ, я искусно лавирую между столиками, доставляя вожделенные тарелки их адресатам. Эймону - его стейк rare, почти нетронутый огнем, с алой, пульсирующей сердцевиной. Точно как он предпочитает. Марио - medium, с аппетитной корочкой и нежным розовым нутром. Желаю им приятного аппетита и поспешно отступаю, пока Марио не успел вновь утопить меня в потоке рассуждений о прожарках и степени мраморности.

Возвращаюсь к стойке, где, словно стая хищных птиц, уже собрались официантки. По их заговорщицким взглядам и злорадным полушепотам сразу становится ясно - тема их разговора наши гости.

- Синьор Гуэрра куда симпатичнее, - шепчет Вирджиния, одаривая Рэйчел ледяным взглядом, полным неприкрытой неприязни. - Выглядит таким надежным... с ним чувствуешь себя как за крепостной стеной.

- Скучный тип, - возражает Рэйчел, понижая голос до задушевного шепота. - А вот его друг... одним лишь взглядом способен ввергнуть в экстаз.

Я застываю неподалеку, внезапно ощущая, как внутри поднимается странное, колючее чувство. Ревность? К Эймону? Абсурд! Но это ощущение все равно неприятно царапает изнутри, заставляя крепко стиснуть зубы.

- Синьор выглядит так, будто готов бросить к твоим ногам все звезды, - томно выдыхает Вирджиния, а Рэйчел лишь презрительно хмыкает в ответ.

- А его друг... он как злодей из любовного романа, который сожжет этот мир дотла ради тебя...

Рэйчел не успевает закончить фразу, как из меня вырывается едкий смешок. Тут же обрываюсь, ощутив на себе колкие взгляды девчонок. На что Эймон действительно способен, так это сжечь мир ради того, чтобы ты сама сгорела в этом пламени. Или просто чтобы вывести тебя из себя. Вирджиния бросает на меня взгляд, полный того тупого недоумения, которое бывает у людей, не понявших твою внезапную вспышку веселья. Отмахнувшись, я даю им понять, что все нормально, и они с новой энергией принимаются спорить, кто же из них, Марио или Эймон, все-таки круче. По-моему, оба - веский повод податься в монахини.

- Угу, глядя на таких «мужчин», всерьез начинаешь задумываться о смене вектора притяжения, - вставляет Мелвин, и мы взрываемся хохотом. Наш Мелвин - средоточие цинизма.

Рэйчел, подавив хихиканье, делает глубокий вдох и вдруг становится непоколебимо серьезной, словно ей предстоит выносить приговор человечеству. Повернувшись к Вирджинии, она произносит решительным, не терпящим возражений голосом:

- Наш синьор, конечно, великолепен, словно античная скульптура, но поверь мне, его друг выглядит так греховно, так необузданно... С ним, я гарантирую, ты освоишь все нюансы Камасутры. А может, и добавишь пару своих изобретений.

Я мысленно закатываю глаза. Вот уж чего мне категорически не хватало, так это слушать похотливые бредни Рэйчел. Чувствую, как раздражение медленно, но верно закипает внутри, словно в тигле. И тут из кухни выпархивает Жаклин. Легкая, словно мотылек, с широко распахнутыми глазами, полными всепоглощающего любопытства, она стремительно приближается к нам:

- О чем шепчетесь? - спрашивает Жаклин, оглядывая нас с неподдельным интересом.

- О нашем боссе и его друге, - приглушенно отвечает Рэйчел, и Жаклин сияет, будто ей подарили целый мир. - Пытаемся решить, кто из них достоин стать героем наших самых смелых фантазий.

Жаклин впивается взглядом в столик, где сидят Марио и Эймон. Я почти физически ощущаю, как ее зрачки расширяются, в них пляшут языки ненасытного огня, от которых в моей груди становится нестерпимо горячо. Кулаки непроизвольно сжимаются, и я изо всех сил борюсь с желанием подбежать, закрыть ей обзор, лишь бы она перестала жадно пожирать глазами мужчину, связанного со мной пусть и горькими, отравленными узами.

- Так это же Эймон! - шепчет она, и тихий стон восторга срывается не только с ее губ, но и, кажется, со всех присутствующих, включая меня. - Я его знаю, - добавляет она с триумфальным видом, а губы расплываются в откровенно хищной ухмылке, от которой у меня дергается глаз.

Она его знает. Откуда? Да, я помню, что она - бывшая стриптизерша, работавшая на Марио, и Эймон вполне мог посещать клуб, чтобы насладиться танцами таких, как Жаклин. Но этот взгляд... эта улыбка... все в ней кричит о том, что их связывает нечто большее, чем просто мимолетное знакомство.

Рэйчел, с трудом сдерживая радостный, почти пронзительный визг, подлетает к Жаклин и крепко хватает ее за руку.

- Расскажи о нем! - выпаливает она с жаром, и Вирджиния тут же присоединяется к этому кругу заговорщиц.

Я застываю как вкопанная, напряженно вслушиваясь.

- Ох, девочки, этот мужчина - чистейшая концентрация власти в спальне, - начинает Жаклин, и все, кроме меня, ахают от изумления. - Эймон способен на такое, после чего недели напролет не захочется выползать из-под одеяла. Если вам нужно абсолютное доминирование, если вы жаждете всепоглощающей, испепеляющей страсти, то Эймон - именно тот, кто способен подчинить одной лишь силой взгляда.

Она замолкает, и меня начинает трясти от необузданной ярости. Откуда... она... знает? Он был с ней? Да как он посмел? Но больше всего меня бесит осознание того, что Марио специально притащил в ресторан, где я пытаюсь работать, эту... Жаклин. Вдыхаю до предела. Медленно выдыхаю.

- Я на минуту.

Разворачиваюсь и решительно направляюсь к проклятому столику. Каждый шаг ощущается легким, словно я парю над полом, но внутри я чувствую, как тщательно выстроенная маска спокойствия и профессионализма крошится на куски под натиском кипящей ярости.

Эймон не отрывает взгляда от Марио. Одной рукой он фиксирует стейк вилкой, а другой методично, с хирургической точностью разрезает его на крошечные фрагменты, будто от этого зависит судьба мира. Когда я останавливаюсь у стола, Марио замолкает, и я замечаю, как его брови взлетают почти к вискам. Но я не смотрю на него. Все мое внимание пригвождено к Эймону.

Я резко упираюсь ладонями в столешницу и наклоняюсь так низко, что наши лица оказываются в недопустимой близости. В ноздри бьет удушающий запах его роскошного парфюма - невероятно дорогого, дерзкого, с терпкими нотами кожи и освежающего цитруса. На короткое мгновение это выбивает меня из колеи, но я быстро беру себя под контроль.

- Ты трахал Жаклин? - шиплю я ему в лицо, стремясь, чтобы мой голос звучал как можно более низко, резко и угрожающе.

Я слышу, как с губ Марио слетает едва слышный смешок. Эймон, не переставая резать свой стейк, неспешно поворачивает ко мне голову, и наши взгляды сталкиваются. Его лицо остается совершенно бесстрастным, но в глазах вспыхивают дерзкие искры, от которых меня бросает в жар.

- Какую Жаклин? - спрашивает он, и тут же раздается пронзительный скрежет ножа по тарелке, заставляющий меня вздрогнуть.

- Ту самую шлюху Жаклин, - говорю я, делаю шаг назад и резким кивком указываю на барную стойку.

В разговор вклинивается Марио.

- Сколько раз я должен тебе повторять, что она не шлюха, а всего лишь стриптизерша? - проговаривает он с нарочитым вздохом, качая головой. - Это же совершенно разные специализации. Одна трахается за деньги, другая - просто исполняет танцы. Заруби себе на носу.

- Обязательно зарублю, синьор, - выплевываю я сквозь стиснутые зубы, снова впиваясь руками в столешницу. Эймон слишком долго задерживает взгляд на барной стойке, и я теряю остатки самообладания. - Отвечай мне, Эймон, немедленно. Ты трахал ее?

Он медленно откладывает нож и вилку, каждое его движение выверено, неспешно, словно он смакует каждую секунду моего ожидания. Наконец он поворачивается ко мне, и на его губах появляется улыбка.

- А это тебя так сильно задевает? - спрашивает он, его голос абсолютно ровный, но в нем звенит неприкрытое глумление.

Я ощущаю, как гневный жар внутри меня вспыхивает с новой силой.

- Не смей играть со мной, - цежу я сквозь зубы, подаваясь еще ближе. - Ты прекрасно знаешь, насколько это критически важно.

Эймон смотрит на меня, и в глубине его глаз я вижу нечто, от чего по позвоночнику пробегает ледяной холод. Он мастерски владеет искусством выводить меня из себя, и, кажется, получает от этого извращенное удовольствие.

- Нет, - наконец произносит он, его тон безразличен. - Я ее не трахал. Довольна?

Ярость, словно отступающий прилив, оставляет после себя лишь обжигающее чувство беспокойства. Недостаточно. Мне нужно все, до мельчайшей подробности, чтобы найти хоть крупицу покоя.

- А Адреа? Ты трахал ее?

Эймон едва заметно вскидывает брови, будто имя это - пустой звук. Он плотно сжимает губы в каменную линию и медленно качает головой.

- Нет, котенок, и ее я тоже не трахал.

Он отправляет в рот кусок сочного, истекающего кровью стейка, и я невольно слежу за игрой его желваков. Внутри меня вспыхивает что-то обжигающее, почти испепеляющее.

- Еще вопросы? - спрашивает он, кивая на тарелку. - У меня здесь божественный, кровавый стейк. Был бы признателен, если бы ты позволила мне насладиться им в полном покое.

Я не хочу произносить это имя, но ядовитое предчувствие свивается внутри, настойчиво нашептывая, что ее появление в моей жизни - вовсе не случайность. И то, что она ненавидит меня с первого взгляда, - тоже не совпадение.

- А Фиделину ты трахал? - мой голос, низкий, но пропитанный ледяной угрозой, пронзает воздух.

В уголках губ Эймона я замечаю едва сдерживаемую, чуть дрожащую улыбку. Он бросает быстрый взгляд на Марио, который с нескрываемым интересом наблюдает за нашей словесной дуэлью, а затем вновь возвращает внимание ко мне.

- Нет, котенок, - отвечает он абсолютно серьезно, но в его глазах я вижу дьявольские искорки веселья. - Я даже волос на ней не затронул.

Я прищуриваюсь до предела, наклоняюсь еще ближе к его лицу, так, что наши носы почти соприкасаются, разделяемые лишь напряженным воздухом.

- Ты мне лжешь? - спрашиваю я, чувствуя, как мое дыхание горячим облаком смешивается с его.

Он бросает быстрый, оценивающий взгляд на мои губы, и его голос становится невероятно мягким, почти убаюкивающим.

- Ну конечно нет, котенок, - выдыхает он, и я замечаю, как его зрачки резко расширяются, поглощая свет. - Но тебе лучше немедленно отстраниться на безопасное расстояние. Ради твоей же безопасности.

Я с трудом сглатываю, пытаясь обуздать бушующую внутри себя бурю. Делаю глубокий вдох, и на моих губах появляется тонкая, почти призрачная улыбка.

- Ладно, можешь пока что существовать, - выдавливаю я, отстраняясь.

Эймон коротко усмехается, но в его глазах я вижу пляшущие огоньки чистого вызова. Моя вспышка, несомненно, тешит его самолюбие, и он прекрасно осознает, какое облегчение принесли мне его слова. Улыбка все еще блуждает по моим губам, когда я поворачиваюсь, намереваясь уйти. Моя крохотная миссия завершена: я выяснила все, что хотела. Тяжелый груз спадает с плеч, ведь теперь я абсолютно уверена, что мой бывший не успел переспать с половиной нашего нового коллектива. Но вдруг меня резко дергают назад.

- Замри, - властно отчеканивает Марио, и я застываю, словно дичь, пойманная прожектором. - Ну-ка, подойди ко мне, девочка.

Я резко разворачиваюсь и медленно, шаг за шагом возвращаюсь к столику. Эймон продолжает с показным безразличием наслаждаться своим стейком, а Марио буравит меня взглядом, полным неприкрытого, хищного любопытства. Я чувствую, как внутри меня стремительно нарастает удушающее напряжение, словно я оказалась в тщательно расставленной ловушке.

- Объясни мне, пожалуйста, что это за представление было? - «требует» он, вальяжно откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, но это не помогает.

- Ничего особенного, - отвечаю я, стискивая кулаки так, что побелели костяшки, лишь бы скрыть предательскую дрожь. - Просто мне надоели до чертиков все эти придыхания и перешептывания официанток после вашего появления. Меня бесит, что они обсуждают... - я на мгновение замолкаю, бросая резкий взгляд в сторону Эймона, - обсуждают его, будто весь мир крутится вокруг его персоны, и других тем просто не существует.

Марио лениво вскидывает бровь, а Эймон, не отрываясь от сочного стейка, лишь краешком губ едва заметно искривляет их в усмешке. Внутри меня поднимается обжигающая волна раздражения, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выпалить: «Еще одна такая ухмылка, и я тебе влеплю пощечину!» Но слова застревают в горле, потому что знаю - не влеплю. Хотя как же невыносим этот самодовольный блеск в его глазах, эта безграничная уверенность в собственной неотразимости, которая, кажется, витает вокруг него, как невидимый, раздражающий ореол.

- Вот как, - протяжно тянет Марио, его слова обволакивают, словно знойный сицилийский бриз, и в голосе то и дело проскальзывает бархатный итальянский акцент. - Значит, перешептываются о Эймоне, и ты, не выдержав уколов ревности, решила разыграть этот спектакль прямо на глазах у всей честной публики.

Я невольно вздрагиваю от внезапной, жесткой нотки в его голосе, словно он собирается прочесть мне вердикт. Но тут Марио наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и на его губах снова расцветает медленная ухмылка.

- А обо мне что-нибудь шепчут за спиной? - спрашивает он с острым, проницательным любопытством, и я слышу, как Эймон глухо фыркает, будто пытается подавить смех.

Передо мной двойная ловушка: солгать или сказать правду. Я выбираю правду, потому что взгляд Марио проникает в самую душу, и мне начинает казаться, что, если я солгу, будто о нем никто не судачит, он казнит каждую официантку до единой, не моргнув глазом.

- Разумеется, синьор, - отвечаю я, стараясь придать улыбке абсолютную безупречность. - О вас говорят как о могущественном и благородном мужчине. Женщины считают, что рядом с вами они будут как за неприступной крепостной стеной, и что ради любви вы готовы достать целую луну с неба, не то что какие-то там жалкие звезды. - Бросаю быстрый, ядовитый взгляд на Эймона, который с нескрываемым наслаждением наблюдает за нашей маленькой драмой, и невольно морщусь. - Кое-кому стоило бы поучиться у вас, что значит быть настоящим мужчиной.

Эймон отправляет в рот очередной кусочек стейка и почти незаметно приподнимает бровь, словно принимая мой вызов, а Марио, явно довольный моим ответом, откидывается на спинку стула, его улыбка растягивается еще шире.

- Ну что ж, - произносит он, и в его голосе слышится тонкая, едва уловимая насмешка, - я безмерно польщен, малышка. А теперь будь добра, позволь нам наконец поужинать в покое.

Сдерживая глубокий вздох облегчения, я киваю и поспешно отступаю от стола, стараясь избежать обжигающего взгляда Эймона, который, кажется, пронзает меня насквозь, до самых костей. Возвращаюсь к стойке, и в душе ликую, что девочки разбежались по своим делам, и мне не придется давать объяснения по поводу только что разыгравшейся драмы. Рэйчел топчется у столика с молодой парой, стараясь выглядеть максимально угодливой, а Вирджиния... Вирджиния отчаянно пытается что-то втолковать тем троим мужчинам, которые продолжают вести себя возмутительно развратно. Их громогласный смех, откровенно пошлые шутки и наглые манеры нестерпимо раздражают, но мы все продолжаем делать вид, будто это абсолютная норма.

Я прислоняюсь к стойке, наблюдая за Вирджинией, и уже собираюсь отвернуться, как вдруг внутри меня что-то резко обрывается, словно лопнувшая струна. Все тело словно превращается в ледяную статую. Я вижу, как мужчина в клетчатой рубашке, с лицом, налитым кровью от выпитого, открыто шлепает Вирджинию по заднице. Она мгновенно меняется в лице, ее кожа заливается малиновым румянцем, а в глазах читается смесь глубокого унижения и бессильной ярости. Она готова разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех.

Ярость. Обжигающая, неуправляемая, она застилает мне глаза. Какого черта эти подонки себе позволяют? Мои кулаки сжимаются так, что ногти больно впиваются в ладони, и я решительно шагаю к Вирджинии.

- Что им от тебя нужно? - спрашиваю я, когда она почти вжимается в барную стойку, стараясь держаться как можно дальше от этой троицы.

Ее губы дрожат мелкой дрожью, а в глазах уже блестят слезы. Она делает глубокий, прерывистый вдох, словно пытаясь подавить рыдания, и еле слышно произносит:

- Вино... Им нужно вино.

Я киваю в сторону кухни, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри все полыхает.

- Иди и успокойся, а я отнесу им вино, - говорю я, чувствуя, что готова вколотить им в глотки эту чертову бутылку целиком, если они посмеют хоть звук издать.

Она качает головой, всхлипывая и размазывая слезы по щекам.

- Нет, я не могу подставлять тебя, - начинает она, но я резко обрываю ее.

- Успокойся, - мой голос звучит сталью, твердо и решительно. - Мне они ничего не сделают, не посмеют и пальцем тронуть. А тебе нужно взять себя в руки. Иди.

Вирджиния бросает на меня взгляд, полный истовой благодарности, но в нем плещется и нескрываемый страх. Она робко кивает и поспешно уходит на кухню, а я подхватываю с бара бутылку «Sangue Reale» - лучшего, что у нас есть. Хотя, признаться, эти сволочи не достойны даже мельком взглянуть на это королевское вино. Иду к их столику, чувствуя на себе прожигающий, нестерпимый взгляд. Знаю, что он смотрит - спина горит огнем, до мурашек. Ему явно не понравилось мое вмешательство. А что мне оставалось делать? Бросить Вирджинию, которая и без того едва сдерживает истерический припадок, один на один с этими подонками? Я не могла просто стоять и смотреть, как она еле сдерживается, как они травят ее, даже не стесняясь делать это посреди ресторана.

Подхожу к их столику и заставляю себя выдавить ненатуральную, вежливую улыбку. Три головы разом поворачиваются в мою сторону. Тот, что справа, в синей рубашке, с круглым, щетинистым лицом, смотрит на меня остекленевшим от алкоголя взглядом, но я все равно замечаю откровенно хищный блеск в его глазах.

- Вы только гляньте, парни! - гремит он на весь зал. - А эта киска даже лучше предыдущей. Как тебя там зовут? - Он прищуривается, наклоняется вперед и откровенно пялится на мою грудь, точнее, на бейджик. - Лилиан. Красивое имя.

Мужчина слева, в клетчатой рубашке, расстегнутой наполовину, отвратительно ухмыляется, и я замечаю, что у него нет одного переднего нижнего зуба.

- И не только имя, - добавляет он, и от его голоса по коже пробегает мерзкий, холодный озноб. - Хороша девчушка, мне она нравится, - тянет он, медленно и похотливо облизывая слишком крупные для его рта губы.

Трое мужчин взрываются громогласным смехом. Их хохот, грубый, утробный и невыносимо неприятный, разносится по залу, заставляя других гостей украдкой бросать брезгливые взгляды в нашу сторону. Неужели в этом есть хоть что-то смешное? Мужчина в черной футболке с принтом мотоцикла буравит меня взглядом, его глаза блестят, а мерзкая, кривая усмешка медленно ползет по его губам, словно я - его бесправная добыча.

- Что принесла, пташка? - цедит он сквозь зубы, и от этого «пташка» хочется обратиться в лед. Его голос, низкий и нарочито приторно-слащавый, словно липкая паутина, обволакивает меня, вызывая непреодолимое отвращение.

Собираю всю свою волю в кулак, включаю профессионализм на предельный максимум.

- Добрый вечер, господа, - произношу каждое слово отчеканено, голос ледяной, стараясь не дрогнуть ни единым мускулом. - Хочу предложить вам попробовать уникальное, исключительное вино «Sangue Reale». Его подают только в «La Corona Italianа», что уже делает его поистине особенным...

- Твой сладенький голосок его делает особенным, - нагло перебивает мужчина в клетчатой рубашке, скалясь, как голодный волк. Его дружки заходятся в истерическом хохоте, словно это самая гениальная шутка в их ничтожной жизни.

Игнорирую его и продолжаю, изображая из себя мастера-сомелье, за которого Марио просто обязан мне выписать премию.

- Это вино отличается своим непревзойденным качеством, богатым вкусом сочных ягод и долгим, обволакивающим послевкусием темного шоколада...

- Твои сочные ягодки мне куда больше по вкусу, - грязно цедит тот, что справа, в синей рубашке, и они снова взрываются раскатистым хохотом.

Сглатываю горький ком в горле, чувствуя, как внутри неистово бушует ярость, но внешне сохраняю ледяное спокойствие. Почти сквозь стиснутые зубы продолжаю:

- Это не просто напиток, это квинтэссенция. Символ для тех, кто понимает и ценит подлинную исключительность. В каждом глотке - история пылающей страсти, непреклонной власти и истинного итальянского мастерства...

- Я бы с превеликим удовольствием показал тебе, что такое настоящая, всепоглощающая страсть, - похабно вмешивается тот, с выбитым зубом, и смотрит так, словно раздевает меня одним лишь взглядом. - И какова цена этого волшебного эликсира?

Улыбаюсь как можно широко и притворно, стараясь скрыть предательскую дрожь, которая пытается прокрасться в голос.

- Всего двести долларов за один бокал. Бокал, который вы запомните до конца своих дней.

Они замолкают на мгновение, обмениваясь многозначительными взглядами, а затем снова начинают дико хохотать, но на этот раз их смех звучит так громогласно, что я уверена, его слышно даже на соседней улице. Мужчина в клетчатой рубашке наклоняется вперед, его глаза хищно сужаются.

- Двести гребаных долларов за бокал? Ты что, совсем потеряла рассудок, пташка? - его голос звучит почти открыто угрожающе, но я не отступаю ни на шаг.

- Это вино для тех, кто ценит подлинную исключительность, - повторяю я, глядя ему прямо в глаза, голос мой звучит отчеканено и холодно. - Если вы не способны оценить такой уровень, я с удовольствием предложу вам что-то предельно простое.

Они подавляюще молчат, и в их глазах читается смесь нескрываемой злости и полного замешательства. Я чувствую, как напряжение в воздухе сгущается, но не отвожу взгляда. Они вознамерились унизить меня, но вместо этого позорно оказались в жалкой ситуации.

- Знаешь, пташка, я передумал, - наконец отрезает мужчина в футболке, резко откидываясь на спинку стула. - Твои приторно-слащавые речи уже порядком утомили меня. Вина не хочу. Принеси нам виски, и поскорее.

Я знала, что так и произойдет. Знала, но все равно внутри меня что-то больно сжалось, будто предвещая неизбежный коллапс. Я выдавливаю гримасу, похожую на улыбку, киваю, стараясь сохранить это мертвое спокойствие, которое, кажется, вот-вот рассыплется в прах. Поворачиваюсь, но не успеваю я отойти и пары шагов, как резко содрогаюсь всем телом. Что-то внутри меня стягивается в узел, и я замираю. По всему телу прокатывается волна глубочайшего отвращения, ледяная и липкая, от кончиков пальцев ног до самых корней волос. Это физическое ощущение, будто меня окунули в нечистоты, и я не могу стряхнуть их с себя. Я медленно поворачиваюсь и вижу его. Этого мерзкого подонка в клетчатой рубашке. Он. Только что. Ударил меня. По заднице. Своей отвратительной, жирной ладонью. Я чувствую, как моя кожа пылает, будто он оставил на ней клеймо, которое никогда не исчезнет.

Мои глаза наливаются багровой яростью, она заполняет меня, как едкий яд, разливаясь по венам, испепеляя все на своем пути. Мозг полностью отключается, и вокруг становится звеняще глухо, будто я погрузилась на дно морское. Их смех, оглушительный и наглый, доносится до меня сквозь эту пелену, но он звучит приглушенно, будто из другой реальности. Я опускаю взгляд на свою руку, которая уже мертвой хваткой сжимает бутылку. Пальцы обхватывают горлышко так крепко, что костяшки белеют и выступают. Я тяжело дышу, каждый вдох - это отчаянная попытка удержать себя от того, чтобы не взорваться.

Но я уже не могу. Не хочу. Я делаю решительный шаг вперед, и весь мир вокруг меня сужается до одной единственной точки - до его лица, до его наглой, мерзкой ухмылки, которая застыла на его губах. Внутри меня горит адский огонь, ярость, которая не ведает границ, которая сжигает все на своем пути. Я замахиваюсь бутылкой, и время будто застывает.

Стекло ударяется о его череп с глухим, хрустким звуком, и я вижу, как бутылка разлетается на тысячи мелких осколков. Красное вино, как кровь, обильно стекает по его лицу, смешиваясь с каплями, которые уже начинают проступать на его макушке. Его глаза, еще секунду назад наглые и самоуверенные, теперь выпучены от абсолютного шока. Его руки лихорадочно тянутся к голове, но он не может найти слов, только издает хриплый, удушливый стон.

Оглушительная тишина. Ни единого смешка, ни шепота, ни звука. Только редкое, прерывистое дыхание, что вырывается из моей груди, и звон последних осколков, падающих на пол. Я стою над ним, сжимая в руке острый обломок горлышка бутылки, и чувствую, как каждый мускул моего тела натянут до предела, до боли.

- Ах ты, маленькая шлюха... - его голос сипит, полон злобы, но в нем нет и намека на былую уверенность. Он касается макушки, и его пальцы мелко дрожат, когда он видит алую кровь. - Ты мне проломила череп... - Он пытается подняться, но ноги его предательски подгибаются: то ли от выпитого алкоголя, то ли от сокрушительного удара, что лишил его последних сил.

Но тут из-за стола взрывается тот, что в синей рубашке. Его лицо искажено гримасой чистой ярости, глаза горят, словно два раскаленных угля.

- Да ты понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю?! - Его голос рокочет, как раскат грома, и я вижу, как его кулаки бешено сжимаются, как он готов броситься на меня, разорвать в клочья.

Я инстинктивно отступаю на шаг, сжимая в руке осколок бутылки. Моя ярость, еще секунду назад кипящая вулканической лавой, вдруг в одно мгновение застывает, превращаясь в парализующий, ледяной ужас. Шок оглушает меня, не давая до конца осознать чудовищность произошедшего. Мужчина в синей рубашке уже заносит ногу, чтобы рвануть ко мне, его глаза полыхают ненавистью, кулаки стиснуты добела. Но вдруг...

Марио появляется словно призрак, возникая из ниоткуда.

Он движется так молниеносно, что я едва успеваю осознать происходящее. Его рука, мощная и смертоносно точная, словно молния, сокрушительно бьет мужчину в лицо. Удар звучит глухо и жутко, как будто сломалась кость, и тот бесформенной массой оседает на стул, словно мешок с песком. Его голова запрокидывается назад, глаза закатываются, и он замирает, не в силах даже пошевелиться.

Мужчина в футболке, тот, что сидит около стены, пытается подняться. Его лицо искажено дикой яростью, но Марио даже не дает ему ни единого шанса. Одним резким, выверенным движением ноги он толкает стол, и тот с грохотом прижимает мужчину к стене. Тот истошно вскрикивает, пытаясь вырваться, но Марио уже плавно достает из-за пояса пистолет. Он не кричит, не угрожает громко - его голос низкий, обжигающе холодный, как лезвие стали.

- Только попробуй дернуться, и я вынесу тебе мозги.

Мужчина мгновенно замирает, его глаза, только что пылавшие злобой, теперь выпучиваются от животного ужаса. Он видит направленный прямо на него ствол и медленно поднимает руки в знак капитуляции.

И тут подходит Эймон.

Он движется как тень, неуловимо и бесшумно. Его глаза абсолютно безжизненны, лицо - высеченная из камня маска. Он подходит к тому, кого я ударила бутылкой, к тому, кто осмелился прикоснуться ко мне. Эймон хватает его руку, ту самую, которой он ударил меня, и с нечеловеческой силой кладет ее на стол. Мужчина почти не сопротивляется, его движения вялые и замедленные, словно после сокрушительного удара по голове он все еще пытается прийти в себя. Мое сердце сжимается, когда я замечаю, как в руке Эймона мрачно блестит нож. Он замахивается и с хладнокровной точностью вонзает нож в руку мужчины. Я вздрагиваю, когда пронзительный, оглушительный крик разрывает тишину, эхом отражаясь от стен зала и, кажется, сотрясая их. Мужчина конвульсивно дергается, и каждое движение отзывается в нем пульсирующей, нестерпимой болью. Он смотрит на свою ладонь, и в его глазах отражается смесь невыносимого страдания и полного недоумения. Кровь медленно, но неумолимо просачивается сквозь пальцы, создавая пурпурное пятно на белоснежной скатерти.

- Заткнись, ублюдок! - рычит Марио, его лицо искажено звериной яростью, а дуло пистолета нацеливается на кричавшего.

Крик мужчины мгновенно захлебывается, переходя в жалкий, умирающий, животный скулеж. Он смотрит на свою руку, прочно пригвожденную к столику ножом, и его глаза, немыслимо расширенные от боли и ужаса, наполняются слезами. Они блестят, как влажное стекло, отражая тупую, удушающую агонию. Я медленно перевожу взгляд на Эймона. Он стоит между мужчиной, прижатым к стене, и тем, кого я ударила бутылкой. Его спина абсолютно прямая, стойка непоколебимо твердая, словно высеченная из цельной скалы. Он скрещивает руки на груди, и его голова медленно поворачивается ко мне.

Наши взгляды сталкиваются в безмолвии.

Сердце пропускает удар. В его глазах сначала вспыхивает чистый гнев - яркий, яростный, как пламя пожирающего костра. Но он быстро угасает, сменяясь чем-то невероятно мягким, почти ласковым, успокаивающим до дрожи. Это взгляд, который словно говорит: «Я здесь. Я с тобой. И никто, ни одна живая душа, тебя не тронет.» Я смотрю на Эймона - этого мужчину, который своими жестокими, пугающими поступками отталкивает, а нестерпимо горячим взглядом притягивает сильнее любого магнита. И в груди снова появляется острая боль. Нет, она никуда не исчезала, просто я ее не чувствовала, заглушая яростью, а сейчас... Сейчас она ударила по мне с ошеломляющей, новой силой. Наверное, он видит ее в моих глазах, потому что его взгляд моментально холодеет, и он отворачивается, оставляя меня с этим чувством наедине.

- Вы явно последние идиоты, решившие испытать себя на прочность, - начинает Марио, его голос звучит ровно, но в нем ощущается неотвратимая, удушающая власть, тяжелая, как гранит, - раз осмелились не только явиться в мой ресторан, но и вести себя как самые отвратительные, грязные животные.

Я вздрагиваю, чувствуя невесомое, но ощутимое прикосновение к своей руке. Оборачиваюсь и вижу Рэйчел. Ее глаза распахнуты от шока, в них застыли одновременно ужас и нескрываемое любопытство. Она молча становится рядом со мной, ее плечо едва заметно касается моего.

Я оборачиваюсь обратно и вижу, как Марио небрежно, но с силой хлопает по щетинистым щекам того, кто в синей рубашке. Тот резко приходит в себя, с сиплым свистом втягивая воздух. Его глаза лихорадочно мечутся между Марио и Эймоном, но мертво останавливаются на Марио, когда тот холодно, без лишних движений приставляет пистолет к его голове.

- Вы вообще в курсе, кто я такой? - спрашивает Марио, его голос звучит тихо, но каждый слог будто отдается гулким эхом в мертвой тишине зала.

Мужчина в синей рубашке мгновенно немеет. Его губы беспомощно дрожат, но слов нет. Только первобытный страх, чистый и бездонный, как пропасть. Марио наклоняется ближе, его лицо теперь на расстоянии дюйма от лица мужчины.

- Я - тот, кто решает, уползете ли вы отсюда живыми. Я - Марио Гуэрра, ублюдки, и вы мне испортили вечер.

Воздух вокруг становится ощутимо плотным, вязким, будто сама атмосфера сгущается, сдавливая грудную клетку. Трое мужчин застывают, их тела будто превращаются в окаменевшие глыбы, а глаза выдают первобытный, беспросветный ужас, который невозможно скрыть. Они поняли. Все поняли. Куда они вляпались. И этот момент осознания - как удар молнии, пронзающий их до самых костей, до самого мозга. Они даже в страшном сне не могли представить, кого сейчас увидят перед собой. Это не просто человек. Это - живая легенда. И они это чувствуют каждой клеточкой своего существа.

Мужчина у стены, его голос дрожит, становится едва различимым, жалким шепотом, словно он боится, что даже звук его слов может стать последним в его жизни.

- Извините, синьор... мы и понятия не имели... - он запинается, судорожно глотает воздух, будто пытаясь проглотить собственный парализующий страх. - Мы даже представить не могли, что... что нам выпадет такая честь оказаться перед вами. Это... великая честь.

Я стою, замершая, как мраморная статуя. Моя рука все еще сжимает осколок бутылки, но я уже не чувствую ни ярости, ни страха. Только абсолютный, ледяной холод. Безжалостное, пронзительное осознание того, что я сделала. Что я причинила настоящую боль. Что я стала неотъемлемой частью этого.

- Что это с ними? - недоуменно выдыхает Рэйчел. - Ну, владелец ресторана... и что? Или я чего-то совсем не понимаю?

Я с трудом подавляю горький, нервный смешок. Марио - не просто владелец ресторана. Он теневой король преступного мира... а, может, и не только преступного. Кто знает, до каких невероятных высот простирается власть такого человека? Но в одном я уверена на сто процентов - его власть безгранична. Я склоняюсь к Рэйчел и тихо шепчу в ответ:

- Ты правда думаешь, что обычный, заурядный владелец ресторана станет таскать с собой ствол и двух головорезов-телохранителей, просто чтобы поужинать в собственном заведении? Глубоко сомневаюсь.

- Вы из картеля? Из семьи? Из банды? С каких помоек вы выползли? - спрашивает Марио, и его тон остается мертвенно серьезным. Рядом слышу, как Рэйчел громко ахает, но я даже не оборачиваюсь, хотя мысленно улыбаюсь. Мое внимание приковано к мужчинам, к их глазам, к их абсолютному, неподдельному страху.

Они молчат. Молчат, потому что знают: правда может убить их быстрее, чем самая изощренная ложь. Но Эймон не ждет ни секунды. Он наклоняется и одним резким, дергающим движением вырывает нож из руки мужчины. Тот истошно скулит, но не сопротивляется. Эймон задирает рукав, обнажая несколько татуировок.

- У двоих одна и та же татуировка - обезображенный, кровавый отпечаток собачьей лапы, - произносит он, его голос спокоен, почти равнодушен до отвращения. - Впервые вижу такие. Мелкая группировка, наверное.

И затем, будто это самое обычное дело, он медленно, с расчетливой жестокостью возвращает нож на прежнее место. Я едва сдерживаю глубокий, болезненный стон, когда лезвие снова вонзается обратно в плоть. Лицо мужчины искажается от дикой боли, оно становится живой маской агонии, на которой смешались вино, кровь и слезы. Он тяжело дышит, слюна капает с его распухших губ, а глаза полны нестерпимого, бездонного страдания. И я чувствую это. Чувствую его боль, как будто она проникает под мою кожу, в мои кости, до самого нутра.

- Мы из «Кровавых койотов»! - истошно, срываясь на крик, выкрикивает мужчина с пистолетом у виска. Его голос срывается, глаза полны ужаса. Он смотрит на своего приятеля, на его изувеченную руку, на кровь, и я вижу, как его собственные руки неудержимо дрожат.

Марио и Эймон замирают на мгновение, их лица - непроницаемые маски, в которых не прочитать ни единой эмоции. Но затем зал взрывается громогласным смехом. Глубоким, басистым, таким, что он будто сотрясает само основание стен. Я застываю, широко раскрыв глаза, не веря своим ушам. Эймон разражается смехом - искренне, от души, так, как я никогда, ни разу раньше не слышала. Его смех не просто звук, он словно вырывается из самой глубины его существа, наполняя пространство чем-то первобытным, почти осязаемым.

Я перевожу взгляд на Марио, и он тоже смеется. Его смех чуть тише, но не менее заразительный, от него веет непринужденным весельем. Я чувствую, как что-то внутри меня невольно откликается на это. Уголки моих губ начинают дрожать, поднимаясь вверх, и я понимаю, что уже не могу сдержать прорывающуюся улыбку.

- Кто ж вам такие идиотские названия придумывает? - сквозь смех давится Марио, его голос дрожит от смешков. Он смотрит на мужчин, которые, кажется, сами не понимают, как реагировать на эту внезапную перемену атмосферы. - И сколько вас таких в банде? - спрашивает он, постепенно успокаиваясь.

Передо мной - ничтожная, жалкая троица, словно пойманные с поличным щенки. Их головы покорно поникли, взгляды трусливо скользят исподтишка, и я вижу, как тот, что прижат к стене, едва заметно кивает остальным. Молчаливое соглашение: говорить, и говорить только правду. Потому что Марио, хоть и смеется, в его глазах пляшет искра, ледяная и смертельно опасная. Он может в любой момент решить, что эти трое - лишние. И тогда... тогда их судьба будет решена в одно беспощадное мгновение.

- Примерно... сто тридцать человек, - сквозь зубы с трудом выдавливает тот, что с ножом. Его голос дрожит, словно он боится даже произнести это число вслух. Но Эймон не доволен. Он наклоняется, его рука сжимает запястье мужчины, и лезвие ножа начинает медленно, мучительно проворачиваться в ране. Звук, который вырывается из горла мужчины, - не крик, а пронзительный, животный вой. Полный невыносимой боли и отчаянной безнадежности. - Да откуда мне знать точное количество! Черт бы тебя побрал, отпусти этот чертов нож, я ничего тебе не сделал!

Эймон резко отпускает нож, но его рука тут же мгновенно впивается в волосы мужчины, заставляя того истошно взвизгнуть, как зарезанную свинью. Его ярость - это не просто эмоция. Это бушующая, неконтролируемая буря, которая клокочет в самых глубинах его глаз, в каждом его движении. Его голос звучит абсолютно ледяным, беспощадным, и каждое слово падает, как удар кувалды.

- Ты дотронулся до моей девушки, мразь. Ты должен на коленях вылизать каждый дюйм этой земли, благодарить всех чертей, что я пока не вспорол твое брюхо и не накормил твоими кишками твоих же ублюдочных шакалов.

Марио наблюдает за этим с медленно разворачивающейся улыбкой. Неуловимый кивок - и Эймон отпускает бедолагу. Тот опускает голову, его взгляд прикован к кровоточащему, изувеченному запястью. Двое других нервно переглядываются, пытаясь буквально испариться, раствориться в воздухе, стать невидимыми.

Эймон поворачивается ко мне. Его глаза - это кипящий котел эмоций, но ярость в них направлена не на меня. Я знаю, что он чувствует. Этот глубоко укоренившийся собственнический инстинкт, это яростное, почти животное желание защитить то, что он считает своим. Я видела это раньше, направленное в мою сторону, когда кто-то нарушал его негласные правила. И сейчас, наблюдая за тем, как он выплескивает свою ярость на этом несчастном мужчине, я чувствую странную, противоречивую смесь гордости и леденящего страха. Гордости за его силу, за его беспощадную преданность. И страха от осознания того, что эта невероятная, разрушительная сила может быть направлена и против меня.

Марио лениво щелкает пальцами, и все взгляды, как по команде, обращаются к нему.

- Чем вы занимаетесь? - его голос звучит почти пренебрежительно-небрежно, но в этой небрежности скрыта неоспоримая, смертельная угроза.

Тот, что прижат к стене, медленно поднимает голову. Его глаза полны обреченного отчаяния, словно он уже знает, что его ответ станет неотвратимым приговором.

- Рэкетом и распространением наркотиков, - едва слышно, сквозь стиснутые зубы выдавливает он, и в этот момент к столу бесшумно подходят пятеро охранников Марио. Высокие, громадные, с лицами, которые не выражают ничего, кроме холодной, отточенной готовности к любым приказам.

- Сейчас вас вежливо уведут отсюда, - продолжает Марио, его улыбка становится шире, приобретая откровенно зловещий оттенок. - И мы сыграем в очень интересную игру. Кто из вас, тупоголовых ублюдков, назовет больше членов банды и максимально полных данных о них, тот получит шанс остаться в живых.

Он поворачивается к охране, его взгляд не предвещает ничего хорошего.

- Уберите этот ничтожный мусор из моего ресторана.

Трое из охранников подходят к столу, и хватают мужчин, словно те - не люди, а мешки с грязью, предназначенные для утилизации. Они поднимают их на ноги, чуть ли не за шкирку, и в этом движении столько откровенного, неприкрытого презрения, что мне становится не по себе. Эймон, не теряя ни мгновения, резко вытаскивает нож из изувеченной кисти мужчины, и тот снова истошно взвывает от боли. Эймон улыбается, но это не добрая улыбка. Он вытирает окровавленное лезвие о рубашку мужчины, будто это просто грязная тряпка, а не часть чьего-то живого тела. Нож со звоном падает на скатерть, и Эймон поворачивается к подошедшему охраннику.

- Если этот ублюдок назовет больше членов банды, все равно прикончите его, - говорит Эймон охраннику и, хлопнув его по плечу, отходит в сторону.

Охранник мгновенно оказывается рядом с мужчиной, хватая его за воротник клетчатой рубашки и поднимая на ноги. Я застываю, поглощенная этим зрелищем, но тут до меня доносится властный голос Марио:

- Найдите всех членов этой банды и уничтожьте их до последнего, - говорит он одному из охранников, пока остальные выводят мужчин из ресторана. Они отходят в сторону, и Марио продолжает что-то говорить, но я уже не слышу его слов. Мое внимание сосредоточено на этом числе - сто тридцать. Они все умрут мучительной смертью, повинуясь воле одного человека. Нет, не просто человека - короля.

- Лилиан, - потрясенный голос Рэйчел вырывает меня из оцепенения. Я оборачиваюсь и вижу ее широко распахнутые глаза, полные чистого ужаса и полного непонимания. - Тебе придется очень-очень многое мне объяснить.

Объяснить? Как я могу объяснить то, что сама до конца не понимаю? Этот мир, в который я попала, - это не просто опасность. Это нечто гораздо большее. Что-то, что уже начало безвозвратно менять меня, проникать в каждую клеточку, в каждую мысль. И я знаю, что больше никогда, ни за что не смогу вернуться к прежней жизни.

Рэйчел переводит взгляд куда-то в сторону, и ее глаза становятся круглыми, как блюдца. Ее дыхание прерывается, губы слегка приоткрыты, словно она пытается что-то сказать, но слова застревают, душат ее. И в этот момент я чувствую невесомое, но теплое прикосновение к своей руке, которая все еще судорожно сжимает горлышко разбитой бутылки.

Поворачиваюсь и вижу Эймона. Его взгляд, обычно такой ледяной и пронзительный до костей, сейчас кажется невероятно мягким, почти нежным. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то, чего давно не замечала. Тепло. Истинная забота. Его пальцы осторожно, но крепко обхватывают мое запястье, и их прикосновение кажется одновременно сильным и по-детски бережным.

- Котенок, пожалуйста, отдай мне это, - произносит он медленно, почти беззвучно, будто боится спугнуть меня. Его голос звучит как шепот, как самая нежная мелодия, которая проникает в самое сердце. Он начинает разжимать мои пальцы, один за другим, с той же почтительной осторожностью, с какой держат хрупкую, бесценную драгоценность. - Вот так, ты у меня самая большая умница, - добавляет он с едва заметной улыбкой, когда стекло наконец выпадает из моей руки.

Я смотрю в его глаза, и вдруг внутри меня что-то срывается с цепи. Будто запоздалая, оглушительная волна истерики, которую я так долго сдерживала, наконец накрывает меня с головой. Губы начинают неконтролируемо дрожать, дыхание становится частым и прерывистым, а в голове крутится одна единственная фраза, как заезженная, исцарапанная пластинка, повторяющаяся вновь и вновь.

- Я причинила вред человеку...

Эймон резким движением отшвыривает горлышко бутылки к столу, и звук еще одного разбивающегося стекла заставляет меня содрогнуться. Он подходит ко мне, и его руки обнимают меня, крепко, надежно, словно он хочет защитить меня от всего мира, от его жестокости. Его объятия теплые, успокаивающие, и я чувствую, как его спокойное дыхание смешивается с моим лихорадочным.

- Ты поступила правильно, - шепчет он мне в волосы, его голос звучит так близко, так искренне, что кажется, будто он проникает в самую душу. - Ты не только наказала этого ублюдка, но и защитила свою честь, свое достоинство. Я безмерно горжусь тобой.

Я понимаю, что он прав, но мне плевать, кто он - хороший или плохой. Я причинила вред человеку. И где-то глубоко внутри, в самой темной, потаенной части моей души, я знаю: я хотела этого. Хотела с самого начала, как только решилась заменить Вирджинию и обслужить этих троих придурков. Я хотела наказать их. Наказать за их непозволительную наглость, за их грязные, омерзительные руки, за их абсолютную уверенность, что они могут делать с женщинами все, что захотят. Я хотела этого, просто не могла признаться себе в этом.

А Эймон... Он все понял с самого начала. Он видел сквозь меня, как будто я была прозрачной. Он знал, зачем я вмешалась. И до последнего не вмешивался, хотя я уверена, что он отчаянно хотел этого. И мне даже немного приятно, что он дал мне эту возможность. Возможность по-настоящему постоять за себя.

Но все же...

- А если бы я убила его? - глухо бормочу я, чувствуя, как его грудь слегка трясется от едва слышного смеха, а дыхание щекочет мне макушку, и это странное ощущение заставляет меня покрыться крупными мурашками, пробегающими по всему телу.

- Моя девочка, - шепчет он, и смех в его голосе постепенно смягчается, становится невыносимо ласковым. Уголки моих губ предательски ползут вверх, несмотря на все мои попытки сохранить невозмутимый вид. - Ты у меня, конечно, сильная... Но ты бы не смогла убить здорового мужика, просто разбив бутылку об его голову.

Он делает паузу, и я ощущаю, как его пальцы нежно, но властно сжимают мое плечо - словно успокаивают, а может, просто притягивают еще ближе, втягивая в свою орбиту.

- Чтобы убить, нужно добивать, не останавливаясь, пока не лопнут все жилы. Вон тем самым горлышком, пока тело не обмякнет, пока не превратится в безвольную тряпичную куклу. Без колебаний, без малейших сомнений. Ты должна была бы продолжать, пока не убедилась, что он больше не поднимется. Но тебе это ни к чему, - его голос опускается до ледяного, почти нечеловеческого шепота, - потому что для того, чтобы кого-то убить, у тебя есть я.

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается в тугой узел. Это не угроза. Нет. Это непоколебимое обещание. Обещание, которое звучит как непробиваемый щит, который он готов поставить между мной и всем враждебным миром. Даже после всего, что произошло между нами в его машине. После всех тех слов, которые, казалось бы, поставили жирную, окончательную точку. Навсегда. Но он ведет себя так, будто того разговора и вовсе не существовало. И мне... Мне это категорически не нравится. И неважно, что сейчас я стою в его объятиях... Для меня это абсолютно ничего не значит. А для него? Он обнимает просто, чтобы поддержать, или потому что отчаянно нуждается во мне?

- Лилиан... - раздается приглушенный, полный шока голос, и я мысленно ругаюсь. Черт, я совсем забыла, что Рэйчел стоит рядом и видит... Видит каждую мелочь этого сюрреалистичного представления. - Лилиан... Кто это, ради всего святого?

Он - мое проклятье. Самое страшное и самое прекрасное проклятье, которое только может быть. Я напрягаюсь, пытаясь отстраниться от Эймона, но он прижимает меня к себе так сильно, что у меня что-то громко щелкает в спине, и я невольно ахаю, но не от боли. И тут слышу его голос.

- Я ее бывший парень, - отвечает Эймон Рэйчел, и я не вижу ее, потому что мое лицо буквально вжато в его монолитную грудь так, что дышать нечем. Но я слышу этот резкий, почти пронзительный визг, который так привычен для Рэйчел.

И вот я здесь, зажатая между прошлым, которое упрямо не хочет отпускать, и настоящим, которое, кажется, вот-вот взорвется грандиозным фейерверком. Ох, ну зачем, ну зачем же Эймон это сказал? Он, конечно, все выложил идеально правильно, но... черт побери... Он хоть осознает, какую чудовищную бомбу замедленного действия он только что запустил?

- Абьюзер?! - истошно пищит Рэйчел, а я протяжно стону, тщетно пытаясь высвободиться из этих каменных объятий. Эймон, кажется, всерьез вознамерился меня придушить прямо здесь и сейчас. - Этот красавчик и есть тот самый домашний тиран, который обращался с тобой, как с надоевшей игрушкой? Да ты гонишь! Никогда в жизни не поверю после всего, что здесь увидела!

Господи, эта девушка, когда ее захлестывают эмоции, полностью теряет связь с объективной реальностью. У нее что, совсем съехала крыша, говорить такое прямо при Эймоне? Он, конечно, давится сдавленным смешком, но его хватка становится заметно грубее, словно его оскорбило, что я рассказывала Рэйчел о его поведении. Как будто все, что она сейчас высказала, - плод моей бурной фантазии, а не жестокая, неприглядная правда жизни! Да какого черта он до сих пор не отпускает меня?

- Значит, вот как она обо мне отзывается, - его голос сочится обидой, приторно-сладкой, фальшивой до тошноты. Я-то знаю, что он виртуозно разыгрывает целую трагедию. В бешенстве я вцепляюсь зубами в его грудь, надеясь, что это наконец-то поможет мне вырваться, но он даже не ведет и бровью, не то что дергается. - Хотя, чего я ожидал от девушки, которая бросила меня умирать.

Я перестаю брыкаться и кусать его, понимая, что после его слов лучше сдаться в этой странной, неравной борьбе. И спустя несколько секунд его хватка заметно ослабевает, будто он только этого и ждал - моего смирения. Он отпускает, но не отходит ни на шаг от меня. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как кислород медленно возвращает меня к хоть какой-то реальности, но тут... меня снова резко хватают за руку и начинают трясти, словно я бутылка газировки, которую кто-то решил открыть после очень долгой и интенсивной тряски.

- Ты что, совсем сумасшедшая, бросать такого невероятного красавчика умирать?! - истерично кричит Рэйчел, и я морщусь. - Как ты могла, Лилиан? Их же как панд осталось - буквально единицы, наперечет! Ты представляешь, если бы панда была твоим бывшим? Ее бы уже в Красную книгу внесли с почестями, а ты тут разбрасываешься такими редкими экземплярами!

Я едва сдерживаю истерический смешок, представляя Эймона в нелепом черно-белом костюме панды, апатично жующего бамбук. Рэйчел смотрит на меня пронзительно, явно ожидая немедленных и исчерпывающих объяснений. Раз уж сегодня мы решили выложить все карты на стол, я решаю подыграть ей в этой безумной игре.

- Рэйчел, он очень плохой человек, - говорю я, и она хмурится так сильно, будто я только что заявила, что ее любимых эльфов никогда не существовало. - Ты что, не видела, как он хладнокровно воткнул нож в руку того мужчины? - спрашиваю я, чувствуя, как ее пальцы дрожат от переполняющих ее эмоций.

Она переводит взгляд на Эймона, хмурится еще сильнее, затем резко смотрит на меня, и ее взгляд становится таким острым и обвиняющим, что я чуть ли не отшатываюсь. Что-то мне подсказывает, что ее злость направлена отнюдь не на Эймона.

- Но он же по-настоящему заступился за тебя! - выкрикивает она, упираясь руками в бока, словно готовясь к бою. Она снова поворачивается к Эймону и улыбается, как будто он только что спас пушистого котенка из горящего дома. - Честно, это было невероятно мило с вашей стороны.

Я ошарашенно смотрю на нее, не в силах поверить, что она действительно это сказала. Мило?! Он воткнул нож в руку человека, а для нее это мило?!

- Спасибо, - слышу я бархатный, почти вкрадчивый голос Эймона, и у меня челюсть буквально отпадает. Ничего себе, какие он слова, оказывается, знает. - Лилиан никогда не умела ценить мою заботу о ней.

Я бросаю испепеляющий взгляд на Эймона. Он стоит с этой своей обворожительной улыбкой на губах, которая кричит, что он наслаждается каждой секундой происходящего.

- Рэйчел, ты, кажется, перечитала своих любовных романов, - шиплю я сквозь зубы, резко поворачиваясь к ней. - Хватит сравнивать его с выдуманными персонажами из твоих книжек и романтизировать каждое его дерьмовое действие. А если бы он убил того мужчину из-за меня, что тогда?! Это тоже было бы чертовски мило?!

Рэйчел задумывается на секунду, а потом, к моему полному ужасу и отчаянию, совершенно невозмутимо пожимает плечами:

- Ну, если бы он был по-настоящему харизматичным злодеем, то, может быть, и даже очень да. Но он же не убил, правда? Он просто... героически защищал тебя. Это же самая что ни на есть романтика!

Я сдавленно стону и закрываю лицо руками, чувствуя, как реальность не просто ускользает, а с грохотом рушится вокруг меня.

- Рэйчел, это не романтика, это тяжкое преступление! И если ты думаешь, что плохие парни - это те, кто готов ради тебя на любую подлость, то, может, тебе стоит переключиться с любовных романов на учебник по криминальной психологии?!

Она смотрит на меня так, словно я только что оскорбила не только ее, но и всех героинь, всех авторов и всю многовековую историю ее любимых романов вместе взятых.

- Не смей, слышишь?! - рычит она, угрожающе тыча в меня пальцем, который дрожит от возмущения, - наезжать на МОИ любовные романы! Ты просто не понимаешь, что настоящая любовь - это когда ради тебя готовы на абсолютно все. Даже на... - она делает паузу, театрально набирая в грудь побольше воздуха, - всадить нож в кого-то!

Я открываю рот, чтобы вставить свое слово, но в этот момент в разговор бесцеремонно врывается Эймон, и внутри меня снова вспыхивает это странное, гнетущее чувство... Ревность. Оно обволакивает меня, как густой, непроглядный туман, и я едва могу дышать, задыхаясь от нее.

- Ну хоть кто-то меня понимает, - произносит он своим низким, слегка хрипловатым голосом, который звучит так, будто он только что проснулся после невероятно долгого, глубокого сна. Я резко поворачиваюсь к нему и замечаю, как его взгляд скользит по Рэйчел с неприкрытым интересом. - Напомни, как тебя зовут...

Но я не даю ему закончить. Внутри меня что-то окончательно щелкает, и прежде чем я успеваю подумать, моя рука уже летит вперед. Кулак с сокрушительной силой врезается ему в живот, и его тело резко сгибается под ударом. Как он смеет?! Как он смеет при мне заигрывать с моей подругой?! А она, вместо того чтобы поддержать меня, смотрит на него с открытым восхищением, потому что он, черт возьми, слишком красив для этого мира.

Эймон напрягается, губы его сжимаются в тонкую полоску, и он издает короткий, хриплый стон, но его глаза... Его глаза мгновенно находят мои, и в них вспыхивает темный, опасный огонь - смесь извращенного удовольствия и дикого азарта. Он наслаждается этим.

- Боже мой! - восклицает Рэйчел, ее голос звучит как резкий, обличительный укор. - Ты с ума сошла?! Ему же больно!

Эймон, как опытный, виртуозный актер, принимает мученический вид и кивает, будто действительно испытывает невыносимую боль, хотя я знаю, что это не так. Он просто играет на ее наивных чувствах.

- Ну вот! - продолжает Рэйчел, моя лучшая подруга, если что. - У меня складывается впечатление, что это не он был тираном в отношениях, а ты, Лилиан!

Эймон кивает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его второй раз. Вместо этого я резко поворачиваюсь к Рэйчел и впиваюсь в нее испепеляющим взглядом, полным откровенного недовольства и глубокого разочарования.

- Ты что, совсем дура?! - выпаливаю я, и слова звучат намного резче, чем я планировала.

Она пристально смотрит на меня, и ее лицо выражает такую неестественную серьезность, будто она вот-вот произнесет что-то, что навсегда изменит ход мировой истории. Но это лишь миг, потому что уже через секунду ее губы изгибаются в ехидной ухмылке.

- Если верить словам Жаклин о том, что в постели он само воплощение бога власти, то это не я дура, а ты, которая совершила чудовищную ошибку, уйдя от такого мужчины. С ним каждый день - это непрекращающаяся буря эмоций, а не эта твоя опостылевшая, до тошноты скучная рутина, от которой уже воротит!

Я стою, словно вкопанная, пытаясь понять, как она умудрилась превратить нож, постель и мою якобы ошибку в один неоспоримый, железобетонный аргумент.

- Рэйчел, - начинаю я предельно осторожно, - ты понимаешь, что «буря эмоций» - это не всегда хорошо, да? Иногда это просто... всепоглощающий хаос. А хаос, знаешь ли, имеет свойство беспощадно разрушать все вокруг, оставляя лишь руины.

Но она уже не слушает. Ее глаза горят, как у безумной фанатки на концерте любимой группы, а я чувствую себя абсолютным злодеем, который только что отобрал у нее билет в первый, самый желанный ряд.

- Ты просто боишься настоящих чувств, - пафосно заявляет она с видом главного эксперта по жизни и отношениям. - Ты предпочитаешь свою мнимую «стабильность», потому что не готова к тому, что кто-то может перевернуть твой мир с ног на голову, разорвать его в клочья.

Она гордо вздергивает подбородок, резко разворачивается и с видом триумфатора уходит, оставляя меня стоять и тупо таращиться ей вслед. Что это, черт возьми, было?! Неужели она так сильно обиделась за то, что я якобы оскорбила ее священную любовь к книгам? Она же буквально раздавила меня в порошок, а я как последняя дура, еще пыталась доказать ей, что у Эймона нет золотого сердца, бьющегося ради добра. Ну ничего, когда он начнет разбрасываться ножами, как обезумевшая Златовласка подушками, пусть не говорит, что я ее не предупреждала.

Я вздыхаю, понимая, что не могу злиться на Рэйчел. Для нее мир - это волшебные страницы книг, где плохие парни всегда оказываются хорошими, а любовь неизбежно побеждает абсолютно все. А для меня... для меня мир - это жестокая реальность, где нож - это просто нож, а не возвышенная метафора страсти. Где нет места сказкам. И уж точно нет места опасным плохим парням, которые открыто угрожают убить меня. Она просто тот человек, который безмятежно живет в своих розовых фантазиях, пока я тут отчаянно пытаюсь удержаться на плаву в суровой реальности. Вот и все.

- Я только одного понять не могу, - внезапно раздается голос Эймона, и я вздрагиваю, уже полностью забыв о его присутствии. Он подходит ко мне вплотную, сокращая любое расстояние, и заглядывает в глаза. - Почему Жаклин, которую я ни разу не трахал, говорит всем, что я бог в постели, а не ты?

Я удивленно приподнимаю бровь, слегка шокированная тем, что его это действительно задело.

- Не знаю, Эймон, - отвечаю я, и на губах появляется тонкая, почти невидимая улыбка. Понимаю, что совершаю огромную ошибку, но остановиться уже не могу. - Может, потому что в постели ты не такой уж и...

Не успеваю договорить, как он резко хватает меня за шею и с неистовой силой притягивает к себе. Я ахаю, отчаянно упираясь руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но его хватка стальная, неизменная, как всегда. Его лицо теперь в каком-то дюйме от моего, а глаза, темные и бездонные, как адская пропасть, впиваются в меня, словно пытаясь вырвать каждую мою мысль, каждую тайну.

- Ты явно забыла, кто я, котенок, - его голос звучит низко и угрожающе, отчего по моей коже бегут армии мурашек. - Я тот, кто может без промедления нагнуть тебя над ближайшим столиком и оттрахать на глазах у всего гребаного ресторана. Так что лучше очень хорошо думай, прежде чем хоть слово говорить мне.

Сердце пропускает леденящий удар, а мои руки судорожно впиваются в ткань его рубашки. Все во мне кричит о яростном сопротивлении, но где-то в глубине души, в самой темной, потаенной части моего сознания, я понимаю, что он абсолютно прав. Он сделает это без малейшей тени сомнения, и сейчас каждое мое слово может стать вызовом. А мне так много хочется ему сказать, и это желание пробуждает во мне что-то... безгранично опасное.

- Прошу вас, избавьте меня от этого, - вдруг раздается жалобный голос Марио, прерывая напряженную тишину. - Я не хочу снова наблюдать, как вы трахаетесь, поэтому, Caro, пожалуйста, отпусти малышку и давай вернемся за стол. Лилиан, присоединяйся.

Его слова вызывают легкий румянец на моих щеках. Черт, я до сих пор не могу поверить, что он стал свидетелем всего... что Эймон вытворял со мной на базе две ночи подряд. И я все еще злюсь на Эймона за то, что он даже не подумал намекнуть, что у нас будет зритель пока мы будем заниматься сексом. И тут я вижу, как уголок губ Эймона поднимается в дерзкой ухмылке, будто он читает каждую мою сокровенную мысль. Его пальцы сжимают мою шею сильнее, перекрывая дыхание, я едва сдерживаю болезненный стон, готовый сорваться с губ. Затем он резко разжимает хватку, и я жадно глотаю воздух, прожигая его ненавидящим взглядом.

- Ты... Ты просто невыносим! - выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Эймон лишь самодовольно ухмыляется. Ублюдок. Бесит меня. Я поворачиваюсь к Марио, который все это время стоял в нескольких шагах от нас с абсолютно непроницаемым выражением лица.

- Извините, синьор, но у меня действительно очень много работы... - проговариваю я, касаясь пальцами кожи, где только что были пальцы Эймона, ощущая фантомное жжение.

Марио смотрит на меня, и в его взгляде проскальзывает что-то такое, от чего по коже пробегают волны тепла, смешанные с чем-то тревожным.

- Это не предложение, - произносит он мягким, но непреклонным голосом. - Ты идешь с нами.

Он подмигивает мне, разворачивается и едва не сталкивается с Жаклин, которая тут же поднимает на него свои большие, щенячьи, влюбленные глаза. Ее приторно-сладкий голос вызывает у меня гримасу.

- Я сделала все, что вы просили, мой господин, - почтительно выдыхает она, слегка склоняя голову, словно средневековая служанка перед своим рыцарем. - Я извинилась перед каждым гостем за инцидент и вручила им бутылку вина в подарок. Также я предложила каждому комплимент от шеф-повара - десерт на выбор или бокал шампанского. Некоторые были недовольны, но большинство оценили наши извинения и жесты доброй воли.

Марио кивает, его лицо остается непроницаемым, но в глазах я замечаю легкое, едва уловимое удовлетворение.

- Хорошо, Жаклин, - говорит он, слегка наклоняясь к ней. - А теперь проследи, чтобы девочки как можно быстрее убрали весь этот беспорядок.

- Конечно, мой господин, - отвечает она, и я мысленно закатываю глаза.

Я провожаю взглядом Жаклин, которая буквально парит к кухне, каждый ее шаг наполнен почти фанатичной преданностью. В ее глазах - тот самый огонь, который зажигается только у тех, кто готов прыгнуть в пропасть по одному слову Марио. И мне искренне интересно - что он сделал, чтобы заслужить такую слепую преданность? Какие крючки впились в ее душу так глубоко, что она готова на все ради его одобрения?

Эймон, тем временем, подходит к Марио, хлопает его по спине с коротким, сухим смешком и направляется обратно к их столику. Марио следует за ним, а я... я нехотя плетусь следом, чувствуя, как невыносимая тяжесть произошедшего давит на плечи, пригибая меня к земле. Я замечаю, как взгляды оставшихся гостей цепляются за меня, прилипают, словно грязь, и от их внимания становится не по себе, до тошноты. Они смотрят на меня так, будто я совершила нечто чудовищное, непростительное преступление. Да, я официантка, и да, я разбила бутылку о голову гостя. Но разве я должна была просто стоять и позволять ему мерзко домогаться меня? Разве я должна была молча терпеть, чтобы он переходил все мыслимые и немыслимые границы?

Конечно, я понимаю, что физическое насилие на рабочем месте, даже в ответ на провокацию, может рассматриваться как нарушение правил поведения сотрудника. Но разве это справедливо? Разве я должна была выбрать между своей физической безопасностью и сохранением имиджа заведения?

Однако я сомневаюсь, что Марио будет делать мне выговор. В конце концов, он сам размахивал пистолетом перед гостями, и это, кажется, не вызвало у него никаких угрызений совести. Он не уволит меня... но тогда зачем он позвал меня к своему столу? Я не знаю. Марио - загадка, человек, который никогда не действует без скрытого умысла. Он такой же отъявленный, беспощадный игрок, как и Эймон, и, возможно, ему просто хочется поиграть со мной, морально добить меня, поставить на место. Потому что теперь мне придется сидеть рядом с Эймоном дольше, чем я бы хотела. Гораздо дольше, чем я могу выдержать.

Когда я подхожу к столу, эти двое уже о чем-то оживленно беседуют, делятся своими мрачными планами. Эймон развалился на стуле с такой небрежной, почти кошачьей грацией, будто его тело вот-вот растечется в этой расслабленной позе. Его всепоглощающая самоуверенность витает в воздухе, тяжелая и густая, словно масло, - она давит на меня, почти так же, как его пальцы безжалостно сжимали мое горло несколько минут назад.

Марио, напротив, сидит с видом монарха, небрежно восседающего на троне. Его движения отточены до совершенства, будто каждое из них было продумано до мельчайших деталей. Он поднимает бокал, и стекло ловит свет, сверкая, как заточенное лезвие.

- Сто тридцать человек, - произносит он задумчиво, едва касаясь края бокала губами. Затем усмехается, и в этой ухмылке сквозит что-то опасное. - Маловато для серьезной группировки, как думаешь?

Я остаюсь стоять с кислым выражением лица, наблюдая, как вино играет в бокале Марио, когда тот вращает его в пальцах. Зачем он вообще позвал меня?

- Для городка с таким низким уровнем преступности? - презрительно хмыкает Эймон, бросая на меня быстрый, насмешливый взгляд. - Нет, не считаю. - Его взгляд пробегает по мне, и я ощущаю, как напряжение нарастает. - Котенок, садись, не стой как прибитый столб.

Эймон внезапно раздвигает ноги и шлепает ладонью по бедру - молчаливое, но красноречивое приглашение. Мои глаза расширяются, дыхание застревает в горле от такой откровенной наглости. Но больше всего поражает взгляд - в этих темных глубинах плещется вызов.

Это что, проверка? Испытание моей покорности? Он действительно думает, что я поведусь на эту детскую провокацию и смиренно устроюсь у него на коленях? Нет уж, не сегодня. Я не стану подчиняться его капризам, даже если тело предательски вспоминает, каково это - ощущать под собой его твердые бедра, чувствовать тепло его тела сквозь тонкую ткань одежды...

- Нет, - отрезаю я, намеренно отворачиваясь.

- Да брось, котенок, - его голос теряет привычную насмешку, становясь неожиданно серьезным, и это сбивает с толку. - Я не собираюсь тебя трогать. Это всего лишь дружеский, безобидный жест. Просто присядь.

На миг все слова мертвым грузом застревают у меня в горле, пока я медленно поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с его подчеркнуто невинным выражением лица.

- Дружеский жест?! - переспрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается ураган возмущения. - Да пошел ты со своим...

Не успеваю договорить - в следующий миг Эймон молниеносно наклоняется вперед, его пальцы впиваются в мое запястье с такой силой, что с моих губ невольно слетает стон. Он резко тянет меня к себе, и я едва успеваю перевести дух, прежде чем оказываюсь у него на коленях. Его рука плотно обхватывает мою талию, прижимая так крепко, словно пытается впечатать в собственное тело, сделать частью себя.

- Ты совсем рехнулся?! - мой голос звучит резко, сдавленно, пропитанный чистой яростью. Я изо всех сил пытаюсь вырваться, но его хватка - как неподвижные стальные тиски. - Отпусти! Ты вообще понимаешь, как это выглядит?! Я здесь работаю! Что подумают люди?!

Марио, до этого молчаливо наблюдавший за происходящим, наконец решает вставить свое веское, решающее слово. Он лениво подпирает подбородок рукой, и в его глазах читается неприкрытое удовольствие.

- После того, как ты разбила бутылку о голову одного из этих самых «людей»? - его губы растягиваются в широкой ухмылке. - Какая, к черту, разница, что они подумают? Но если тебе так важно мое мнение... - Он делает театральную паузу, наслаждаясь моментом. - Вы, ребята, эффектно смотритесь вместе. Как ваш самый преданный фанат заявляю - вы просто созданы друг для друга.

Я замираю, словно парализованная его словами, и безвольно позволяю Эймону перехватить контроль. Его сильные руки легко приподнимают меня, усаживая на твердую линию бедра так естественно, будто это мое законное место. Пальцы впиваются в бок с хищной жаждой, притягивая так близко, что я чувствую каждый его вдох.
Горячее дыхание обжигает шею, когда его губы скользят по коже - едва касаясь, но оставляя за собой след из мурашек. Каждое прикосновение будто поджигает нервные окончания, заставляя кровь бешено пульсировать в висках.

Глубокое, довольное мычание вырывается из его груди, и низкий звук вибрирует там, где его губы только что были.

- Милая, - его голос, неожиданно мягкий, ласковый, звучит как никогда прежде, заставляя сердце дико колотиться, - ты слышала? Мы... чертовски эффектно смотримся вместе.

Мы чертовски эффектно смотримся вместе.

Его слова разливаются по мне, как крепчайший виски - обжигают, дурманят, лишают воли. Я открываю рот, чтобы возразить, но губы немеют, а слова застревают в горле колючим комом. Остается только искать спасения в изумрудных глазах Марио, которые не отпускают меня ни на секунду.

О, Боже.

Внутри меня взрывается гремучая смесь - ярость, смущение, и горькое отчаяние, от которого сводит живот. Это что, пытка? Насмешка? Как теперь смотреть в глаза людям после такого? Что я им скажу?.. А может, и не стоит ничего объяснять. Я устала оправдывать то, что не поддается логике.

Инстинктивно дергаюсь, пытаясь вырваться, но его руки - будто кованые цепи, сковывают каждое движение.

- Милая... - его голос хрипло скользит по шее, а мышцы подо мной напрягаются, как натянутый трос, - у меня сейчас проблемы с гормонами. Так что пусть твоя попка сидит смирно... и не ерзает.

Милая...

Откуда вообще взялось это слово? Он никогда так меня не называл - ни в гневе, ни в страсти, ни в те редкие моменты, когда его голос становился мягче. Почему сейчас? И что за чушь про гормоны? Но я знаю - он не шутит. Знаю, как загораются его глаза, когда я сопротивляюсь.

А сейчас я сижу у него на коленях, как трофей, как вещь, и это бесит. Мы больше не вместе. Он не имеет права.

Да, тогда... тогда я позволила ему обнять себя, когда он вытаскивал горлышко от бутылки из моей ладони. Но это ничего не значило. Просто... просто только он умеет так гасить бурю внутри меня. Его руки - как бальзам на рану, и в тот момент я сдалась.

А сейчас... Черт.

Я чувствую, как ураган внутри постепенно затихает, подчиняясь его ритму. Хочу исчезнуть. Раствориться в воздухе, пропитанном его запахом - кожей, цитрусами и чем-то опасным, от чего кружится голова.

Но больше всего я не хочу проигрывать. Наши отношения всегда были игрой. И сейчас я не позволю ему выиграть. Раньше боялась. Не знала, как победить. Но теперь... Ох, зря он сказал про гормоны. Я уже знаю, какой будет мой ход. Но не здесь. Не сейчас.

Дергаться и сопротивляться - бесполезно. Мои пальцы, еще секунду назад впивавшиеся в его руку с бессильной яростью, теперь лежат на коленях. Щеки вспыхивают, когда я осознаю, как неприлично задралась юбка, обнажая слишком много кожи. Спешно одергиваю ткань, но уже слышу тихий, самодовольный смешок. Локоть сам собой врезается ему в живот - случайно? Конечно, нет.

Эймон крепко обхватывает меня обеими руками, и его низкий стон растворяется в моих волосах. Губы сжимаются - ему явно не больно... Ублюдок. Ненавижу его всей душой. Так и хочется врезать снова, но - нет уж, не дам ему удовольствия. Последнее, что нужно сейчас - это разжечь в нем еще больше желания...

- Я же предупреждал тебя, Эймон, - раздается бархатный голос Марио. Его взгляд тяжелый, пронизывающий, будто рентгеновские лучи, методично изучает меня, выискивая каждую дрожь, каждый сдавленный вздох, каждый учащенный удар сердца. - С ней тебе будет непросто. Она настоящий боец.

Его слова ошеломляют. Боец? Серьезно? Конечно, лестно, что такой человек считает меня сильной... Но откуда он вообще это взял? И что, черт возьми, происходит с Эймоном? Каждый его палец - крюк, впивающийся в меня, держащий так, будто я самое желанное сокровище, которое он не намерен выпускать.

- Ты делаешь мне больно, - вырывается у меня сквозь стиснутые зубы, пока я безуспешно пытаюсь охватить его предплечье. Мои пальцы тщетно ищут соединения - его рука оказывается настолько массивной, что я физически не могу сомкнуть пальцы, тогда как свое запястье свободно обхватываю одной ладонью. Боже правый, он просто невероятно огромен.

Из горла вырывается сдавленное ругательство, когда его хватка становится поистине невыносимой - стальные пальцы впиваются в плоть, вызывая острую, жгучую боль. Его шепот обволакивает меня, проникая под кожу:

- Ты примешь всю боль, что я решу дать тебе. До последней капли.

Глаза застилает пеленой, в ушах звенит от нехватки воздуха. Мне чудится, будто слышу треск собственных ребер под его железной хваткой. Еще мгновение - и позвоночник не выдержит этого давления.

Но внезапно, будто очнувшись от транса, он ослабляет объятия. Глоток воздуха обжигает легкие, и я жадно ловлю ртом кислород, дрожа всем телом.

- Раз уж все успокоились, продолжим, - Марио выдыхает эти слова, и в его голосе играет едва уловимая нотка - то скрытого смеха, то ли опасного предвкушения. - Эти трое явно не понимали, на чью территорию ступили, - его губы искривляются в холодной, жестокой усмешке. - Видел, как они побледнели, услышав мое имя? Вот она - истинная, беспощадная сила. Даже такие ничтожные шавки знают, с кем имеют дело. Хотя... - он делает намеренно долгую, театральную паузу, - возможно, он соврал насчет количества. Надеялся, что маленькая цифра вызовет у меня снисхождение. Но я не из тех, кого можно обмануть.

Отдышавшись, я опускаю взгляд и застываю, увидев его руку - широкая ладонь уверенно лежит на моем бедре, пальцы слегка впиваются в кожу, гранича с самой интимной зоной. Еще дюйм - и он коснется того, чего не должен. Но я не дергаюсь, не позволяю себе истерики из-за простого прикосновения. В голове уже складывается план мести - жестокий, изощренный, достойный всех его издевательств.

И эти чертовы гормоны... Почему они не выходят у меня из головы?

Мысли прерываются, когда его пальцы осторожно отводят прядь волос с моего плеча. Губы касаются обнаженной кожи - легкий, почти невесомый поцелуй, от которого по позвоночнику разливается кипящая волна. Я едва успеваю сдержать вздох, как он уже тянется за бокалом, оставляя на моей коже тепло и негласное обещание, что этот поцелуй сегодня - далеко не последний.

- Если они знают, кто ты, зачем им лгать? - Эймон произносит с показной легкостью, вращая бокал в пальцах. Рубиновые блики вина танцуют по хрустальным граням, когда он подносит его к губам.

Я делаю робкую попытку отстраниться, подаюсь вперед к столу, но его рука молниеносно обхватывает мою талию, возвращая на место. Спиной я чувствую, как при каждом нашем соприкосновении напрягаются мощные мышцы его груди, то ли от сдерживаемого раздражения, то ли от чего-то более... животного. Он окружает меня полностью - ритм его дыхания, терпкий запах кожи, смешанный с дорогим парфюмом, обжигающее тепло, исходящее от его тела. И эти проклятые пальцы, нежно поглаживающие мою талию.

Марио усмехается, и в его голосе появляются острые, ядовитые нотки:

- Только полный идиот стал бы врать в такой ситуации. Но, с другой стороны... - он намеренно делает паузу, растягивая каждое слово, - кто, кроме законченных дегенератов, назовется «Кровавыми койотами»?

Я вздрагиваю, когда горячее дыхание Эймона обжигает шею, а его низкий смех - хриплый и тихий, будто подземный гром - вибрирует у меня под кожей.
Непроизвольная дрожь пробегает по телу, заставляя мурашки танцевать на моих плечах.

Марио подхватывает этот смех, и мой взгляд против воли скользит к нему. Он ловит его - будто ждал этого. Губы его прикрыты сжатым кулаком, но глаза... О, эти пронзительные глаза! Они видят слишком много: все мои тщательно скрываемые мысли, страхи, что я закопала глубоко внутри, все те слабые места, о которых даже сама стараюсь не думать.

В груди что-то сжимается - то ли от ярости, то ли от жгучего стыда. А может, от странного, почти мистического ощущения, что этот человек действительно знает меня на каком-то глубинном уровне, недоступном даже мне самой. Его понимание проникает под кожу, обнажая душу, и я ненавижу это чувство почти так же сильно, как и то странное облегчение, что приходит вслед за ним.

- Это настолько абсурдно, что чертовски гениально, - смеется Эймон, его грудная клетка вибрирует у меня за спиной, передавая смех через каждую клеточку моего тела. - Когда разберемся с этими отбросами, может, переименуешь свою империю в «Кровавых койотов»?

Непроизвольная улыбка вырывается у меня, когда я вижу, как брови Марио взлетают к волосам, а глаза становятся круглыми. На мгновение в зале повисает напряженная тишина - и вот уже он заливается таким искренним, раскатистым смехом, что хрусталь на столах начинает мелодично позванивать. Этот смех... Он похож на перезвон дорогих венецианских бокалов - изысканный, мелодичный и чертовски заразительный.

- Ты знаешь, в этом есть своя прелесть, - Марио наклоняется вперед, его локти опираются о стол, а в глазах вспыхивают опасные искры азарта. - Марио Гуэрра, предводитель «Кровавых койотов». Звучит куда эффектнее, чем эта пресная «La Corona Nera».

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь подавить предательскую улыбку. «La Corona Nera...» Слова обволакивают сознание, как аромат выдержанного коньяка - насыщенный, с бархатистыми нотами и горьковатым финалом.

- А что это значит? - не выдерживаю я, переводя взгляд на Марио.

Он лишь брезгливо морщится, отмахиваясь изящной кистью, словно от назойливого насекомого. В этот момент рука Эймона сжимает мою талию еще сильнее, его пальцы выжигают невидимые иероглифы на моей коже сквозь тонкую ткань - и мне кажется, будто между нами нет никакой преграды.

- Черная корона, - его голос становится густым, как патока, обволакивая сознание. - Символ власти, которую невозможно оспорить. Власти... которая ложится на голову тяжелым грузом.

Я демонстративно закатываю глаза. Ну конечно, этот вечный королевский фетиш Марио! Королевские виноградники, королевский ресторан, королевский... Даже его проклятые трусы наверняка с коронами. Такой пафосный, что аж тошно. Я невольно откидываюсь на грудь Эймона и ловлю на себе этот пронзительный, слишком понимающий взгляд Марио... сдержать смешок просто невозможно.

- Простите, ваше величество, - я нарочно делаю сладчайший голос, чувствуя, как пальцы Эймона предупреждающе впиваются в мой бок, - но «Кровавые койоты»... - пауза, долгая, манящая, - звучит куда более... кроваво и правдоподобно.

Марио застывает. Его глаза - эти вечно холодные изумруды - вдруг становятся огромными, как у совы. Воздух натягивается, как струна перед разрывом. И вдруг - взрыв! Он буквально заходится в припадке смеха, бьет ладонью по столу так, что бокалы подпрыгивают, а рубиновые блики танцуют по скатерти.

- Ты слышал это, Caro? - сквозь смех задыхается Марио, изящным жестом фехтовальщика указывая на меня пальцем. - Настоящая жемчужина!

Грудь Эймона сотрясается за моей спиной. Его руки смыкаются на моей талии - уже не как стальные капканы, а скорее как защитный панцирь. И странное дело - я больше не сопротивляюсь. Может, в этом безумном мире мое присутствие - единственное, что хоть как-то скрашивает его демоническую душу? И если так... черт возьми, кто я такая, чтобы отказывать ему в этом маленьком утешении?

Но правда в том, что мне уже плевать. Да, его прикосновения по-прежнему заставляют сердце бешено колотиться. Да, его близость опьяняет сильнее самого крепкого виски. Но за этим - только пустота и боль, которую он продолжает причинять, даже сейчас, лаская мой бок с показной нежностью, будто между нами еще что-то осталось.

- Кстати, котенок, - его голос звучит мягко, заставляя мои губы предательски дрогнуть, - хватит уже обращаться к Марио как к коронованной особе.

- Воу, зачем ты это сказал?! - тут же вскипает Марио, театрально хватаясь за грудь. - Меня все вполне устраивало!

Я прикусываю губу, пытаясь сохранить каменное выражение лица, и поворачиваюсь к Эймону. Мои волосы скользят по его щеке, и я вижу, как его взгляд медленно опускается к моим губам, задерживается там на опасную долю секунды, прежде чем нехотя подняться к глазам.

- Почему? - спрашиваю я, прекрасно зная ответ. Ему ненавистна мысль, что к его другу я обращаюсь с почтением, а к нему - как к бродячей собаке.

- Потому что я так хочу, - его слова падают, как вызов, брошенный прямо к моим ногам.

И тогда я совершаю безумство. Наклоняюсь так близко, что мои губы почти касаются его уха, и шепчу намеренно громко, чтобы Марио непременно услышал:

- А я, возможно, хочу называть его «мой господин».

Эффект мгновенный. Эймон застывает, и его пальцы впиваются в мою талию с такой силой, что я чувствую, как ногти прокалывают кожу. Завтра там появятся синяки - темные, как его настроение сейчас. Но я не моргаю, наслаждаясь бурей в его глазах - той дикой смесью ярости и первобытной ревности.

Он резко наклоняется, и его ладонь тяжело ложится мне на бедро, сжимая с властной, почти болезненной силой. Губы касаются моего уха, когда он произносит хриплым, налитым ядом голосом:

- Попробуй только. - Его дыхание обжигает, оставляя невидимый шрам. - И ты узнаешь, что значит по-настоящему разбудить во мне зверя.

В ресторане воцаряется гробовая тишина. Даже Марио замирает, его пальцы застывают на бокале, а глаза жадно следят за нами с неприкрытым, почти вульгарным любопытством. Я медленно поднимаю руку и прикладываю ладонь к щеке Эймона, заставляя его встретиться со мной взглядом.

- Угрозы? - шепчу я, проводя пальцем по его скуле. - Это так по-детски, Эймон. Я ожидала от тебя намного большего.

Его зрачки расширяются, наполняясь яростью, но прежде чем он успевает ответить...

- Кстати, Лилиан, - звонкий звук хрусталя разрезает тишину, когда Марио ставит бокал. Его голос нарочито театрален: - Как ты планируешь возместить ущерб за ту драгоценную бутылку моего коллекционного вина?

Я медленно моргаю, переводя на него растерянный взгляд. Его брови чуть приподняты, но в уголках губ прячется предательская, едва заметная дрожь - он явно наслаждается этим моментом.

- Разве... это действительно нужно оплачивать? - осторожно спрашиваю я, чувствуя, как в груди замирает легкая, ноющая тревога. Разница между стоимостью бокала и целой бутылки - как между крошечной искрой и лесным пожаром.

Марио делает томный глоток, его глаза хищно блестят:

- Разумеется, моя дорогая, - он вздыхает, как будто объясняет что-то очевидное. - Ты можешь заплатить... или предложить что-то более ценное. Выбор, как всегда, только твой.

- Вы издеваетесь?! - мои глаза округляются до предела. - Сколько же мне придется отрабатывать?! Вы же баснословно богаты, вам что, сложно простить одну несчастную бутылку?

Марио резко откашливается, чуть не поперхнувшись глотком вина.

- Несчастная бутылка?! - его голос звучит так, будто я только что оскорбила все его наследие, весь его род. - Ладно, допустим, я проигнорирую это... кощунственное определение...

Его пальцы медленно обводят край бокала, а взгляд становится тяжелым, сканирующим.

- Но скажи мне, Лилиан, - внезапно его голос становится шелковым, опасным, - разве по-настоящему прекрасные вещи не стоят того, чтобы за них бороться?

Тишина. Гнетущая, звенящая. Нарушает ее только легкий перезвон хрусталя.

А Эймон... Эймон продолжает свою наглую игру. Его пальцы скользят по моим ребрам, вызывая россыпь мурашек, а затем намеренно останавливаются под левой грудью - там, где пульс бьется особенно яростно, отдаваясь в его подушечках.

Я сбрасываю его руку. Он назло возвращает ее обратно.

- Безусловно, синьор, вы правы, - сквозь зубы произношу я, стараясь сохранить ледяное спокойствие. - Но неужели одна бутылка вашего божественного вина стоит того, чтобы оставить меня без последних грошей?

Эймон тихо хмыкает у меня за спиной. Рука так и тянется дать ему звонкий подзатыльник, но я сдерживаюсь.

Марио меж тем залпом осушает вино и ставит бокал с театральным звоном.

- Дорогая, если бы я прощал каждую разбитую бутылку, мой погреб давно опустел бы, - произносит он, и в его голосе звучит опасная, приторная сладость. - Но главное, ты осмелилась предложить мою «Королевскую кровь» каким-то уличным отбросам. Считай, это наказание. - Взгляд скользит к Эймону. - Справедливо, не так ли, Caro?

Эймон пользуется моментом. Его палец проводит от моего бедра до колена - медленно, вызывающе.

Я резко хватаю его руку и сбрасываю с отвращением.

Он глубоко вздыхает, его пальцы на моей талии сжимаются - уже больно.

- Абсолютно справедливо, - рычит он.

Марио удовлетворенно кивает, а я резко разворачиваюсь к Эймону - мои волосы со свистом рассекают воздух и хлестко бьют его по лицу, будто настоящая пощечина.

- Прекрасно! - мой голос звучит слаще меда, но глаза горят ледяным огнем. - Раз ты согласен, что это справедливо - тогда ты и заплатишь.

Его губы медленно растягиваются в хищной ухмылке, зрачки сужаются, как у крупного кота, учуявшего добычу. Он наклоняется ближе, и внезапно весь мир сужается до пространства между нами - его дыхание, пропитанное ароматом дорогого вина и свежей мяты, опьяняет сильнее любого алкоголя.

- Заплачу, милая, - его шепот обжигает, а губы едва касаются моих, оставляя после себя пьянящее тепло. - Я ведь не какой-то жалкий мальчишка, который не может позволить себе даже достойно пригласить тебя в ресторан.

Воздух между нами наэлектризован. Его пальцы на моем боку внезапно кажутся раскаленными докрасна, а в обычно самоуверенном взгляде мелькает что-то болезненное, почти уязвимое.

Сердце замирает. Как он узнал о том разговоре? Мы были втроем - я, Тайлер и... Жаклин. Черт возьми, конечно же она подслушала и побежала пересказывать. Но больше всего потрясает другое - та ядовитая презрительность, с которой он произнес «мальчишка». Этот ничем не спровоцированный выпад против Тайлера.

Неужели...

Я медленно поднимаю взгляд, изучая каждую черту его лица - сведенные челюсти, раздутые ноздри, легкий тремор губ. Боже правый... Эймон. Ревнует. К Тайлеру. Это так абсурдно, что я едва сдерживаю нервный смешок, если бы не его пальцы, впивающиеся в мою кожу с болезненной силой.

Но внезапно меня накрывает ледяная волна страха - не за себя. За Тайлера. Если Эймон обратил на него внимание...

- Эймон... - мой голос звучит ровно, но пальцы непроизвольно сжимают его руку. - Он просто мой друг. Ничего больше. Пожалуйста...

Воспоминания о том парне из клуба всплывают перед глазами. Мы еще обсудим этот разговор, но явно не сейчас. Сейчас главное - не разжечь его гнев дальше, ведь свою ярость он всегда вымещает... и редко на мне.

Но Эймон смотрит сквозь меня, будто мои слова - пустой звук. Его губы сжимаются в тонкую нить, прежде чем он поворачивается к Марио с неестественной холодностью:

- Я бы не отказался от еще одного бокала. Ты со мной, amico mio?

Я хватаю его руку, когда вижу этот ледяной, мертвый взгляд. Сердце колотится тревожно - он не просто проигнорировал мою просьбу. Он ее зафиксировал.

- Эймон... - мой шепот звучит как молитва, но он уже отвернулся, театрально разливая вино.

Марио бросает на меня многозначительный взгляд перед тем как чокнуться:

- Я всегда с тобой, Caro. - Игривая пауза. - Но, возможно, стоит прислушаться к просьбе дамы? - тон легок, но глаза серьезны.

Эймон медленно поворачивает голову. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на дрожащих губах. Внезапно он с силой ставит бокал - хрусталь звенит тревожно.

- Ты правда думаешь, я стану тратить время на какого-то... - брезгливая пауза, - сопляка? - Его пальцы впиваются в мой подбородок, заставляя встретить взгляд. - Но если ты так боишься за него... Может, стоит забыть о его существовании? Навсегда.

В его голосе - сталь и обещание. Последнее предупреждение.