Не Прощай Меня

Эймон.

Врываюсь в гараж - визг тормозов рвет тишину. Руки сами отрываются от руля, будто что-то тянет их прочь. Ярость. Она вскипает в груди, горячая и густая, заливает все внутри. Раз... Два... Три... Суставы щелкают, когда кулаки снова и снова бьют в руль, а глухие удары гулко отдаются в тесном салоне.

- Сука! - вырывается у меня, и крик разливается тяжелой волной, заполняя пространство до самых стен. Холодная маска, которой я так дорожил, трескается с сухим хрустом, осыпается на пол. Ее дом, ее лицо, ее глаза - все это стоит передо мной, жжет изнутри нестерпимым огнем.

Снова вцепляюсь в руль, сжимаю его так, будто хочу раздавить. Пальцы цепенеют от ледяного прикосновения пластика. Дыхание сбитое, прерывистое - точно после долгого, изматывающего бега. Бежал. Изо всех сил. До кровавых ссадин на душе. Но догнать... так и не смог. Боль. Она разъедает меня изнутри, выжигая все до тла. Испепеляющая ненависть - к ней, к себе, к этому бессмысленному миру, который в очередной раз вырвал землю из-под ног.

Вопросы бесконечно крутятся в голове, как нож в свежей ране. За что? Почему? Почему она даже не захотела понять? Почему отвернулась, словно я прокаженный, ненужный? А я, идиот, верил. Верил, что смогу все повернуть вспять. Верил, что она увидит во мне не только эту тьму, но и искру света, которую она сама когда-то зажгла. Верил, что она сможет забыть прошлое, построить что-то новое. Но ей это не нужно. Ей больше не нужен я.

Я ей не нужен...

Фраза вгрызается в сознание, с каждым повторением проникая глубже, как лезвие, которое нельзя выдернуть. Сжимаюсь в темноте, пытаясь сдавить эту боль в кулак, но она разрывает грудную клетку изнутри. Ненависть растекается по венам, густая и едкая: к ней - за каждый ее взгляд, который я по глупости принял за нежность; к себе - за то, что снова поверил; к этому проклятому миру - за его привычку отнимать все ровно тогда, когда начинаешь дышать полной грудью.

Я делаю глубокий, рваный вдох и отпускаю руль. Дверь машины беззвучно распахивается, выпуская меня наружу, но лихорадка по-прежнему трясет тело. Ноги сами несут меня к дому - шаги тяжелые, неровные. Дверь распахивается настежь с глухим ударом, врезаясь в стену, будто подхлестываемая моей яростью. Замираю на пороге, прожигая Марио взглядом, в котором - только испепеляющая злость. Он стоит, как скала, перекрывая проход, и по его лицу ясно - он все слышал. Все.

Когда он делает шаг навстречу, я инстинктивно напрягаюсь. Без слов он хватает меня за футболку, резко притягивает к себе, и я теряюсь, не понимая его намерений. Но прежде чем успеваю что-то осознать, оказываюсь в его объятиях. Крепких. Почти мертвых.

Пытаюсь оттолкнуть, вырваться - его хватка только усиливается. Руки бессильно повисают вдоль тела, и внутри... внутри просыпается что-то странное, щемящее. Будто это - единственное, чего я сейчас жажду. Поддержка. Тепло друга.

Обмякаю, позволяя ему держать меня, потому что внутри бушует ураган, готовый смести всё на своем пути. Хочется крушить. Ломать. Разрывать на части. Хочется убивать.

И кто, если не Марио, знает это лучше всех.

- Ты держался молодцом, Caro, - шепчет он, его ладонь тяжело и успокаивающе бьет меня по спине. - Ты сделал все, что мог, и я горжусь тобой.

Молодец? Я?

Внутри все сжимается в один тугой узел. Да, я сделал все, что мог. Выложился до последней капли. Разорвал себя в клочья - только чтобы ее удержать.

И этого оказалось мало.

Или хуже - все это не имело значения. Все мои усилия. Вся моя решимость. Вся та боль, которую я пережил, пытаясь ее сломить... это просто не было оценено. Она отвергла.

И это... это горит в тысячу раз сильнее, чем любой огонь.

Тьма неумолимо смыкается вокруг глаз - бессмысленная попытка укрыться от новой, ледяной волны боли, обрушившейся с его слов. Но истинная мука терзает меня изнутри и расползается по каждой клетке, медленно душит. Задыхаюсь - то ли от нестерпимой силы этих ощущений, от звериного желания заорать, то ли от тисков Марио, которые вдруг стали слишком тесны, не давая вздохнуть.

- Я знал, что пистолет не выстрелит, - вырывается хриплый стон. Не голос, а сгусток отчаяния. - Я вынул магазин лично. Знал, что он не причинит ей вреда. И все же... когда она нажала на курок, собираясь сбежать от меня... что-то во мне оборвалось. Она убила это. И мне так больно, так адски больно.

Горло сжимает спазм - я не могу осознать, что только что вырвалось наружу. Зачем я говорю это Марио? Он опускает руку на мою голову, прижимает крепче, будто я и правда могу рассыпаться у него на глазах.

- Понимаю, - тихо, с глубокой печалью отзывается он. - Знаю, брат. Знаю, что ты чувствуешь. Я хотел бы сказать, что все пройдет, станет легче. Но... легче не станет.

Он медленно отпускает меня, его руки остаются на моих плечах. А его глаза, наполненные вселенской печалью, встречаются с моими, и то, что он видит там, я даже представить не могу.

- Она предпочла смерть, выбрала самоубийство, только бы не быть со мной, - продолжаю я, то ли оправдываясь, то ли проклиная. - А я, вместо того чтобы просто украсть ее, увезти подальше от этого гниющего мира, попросил шанс. Один шанс, Марио. Всего один.

Я и сам не понял, как это сорвалось с губ. Слова вылетели помимо воли - будто прорвались не из разума, а прямо из распахнутой, истекающей кровью груди. Я так этого хотел. Так искренне. Так отчаянно.
А в ответ - не просто отняли. Размазали по грязи, плюнули в саму идею, швырнув в лицо очередное: «Ты монстр».

- Ты попытался, - говорит Марио.

Я коротко киваю.

- Я попытался, - подтверждаю я. - Я действительно пытался все исправить... но она сама, своими руками, толкнула меня поставить ее перед выбором. Я не хотел этого, Марио. Она сама вынудила меня. Не хотел, но она надавила, знала, в какую рану бить. И тогда мне пришлось сдаться, дать ей выбор. А она выбрала... смерть.

Я зажмуриваюсь - и тут же вижу ее. Лилиан. Хрупкие пальцы сжимают пистолет, ноготь белеет на спусковом крючке. По спине пробегает ледяная волна, горло сжимает спазм. Она действительно предпочла смерть. Я видел это - в ее глазах, в том, как дрожал ствол, но не дрогнула воля. В том, как искривились ее губы, выплевывая: «Гори в аду». Ирония: та, что стала для меня всем, теперь навсегда останется моей личной преисподней.

Марио отстраняется. Его рука - еще секунду назад впившаяся в плечо - теперь просто указывает в сторону кухни.

- Пойдем выпьем, - голос его тих, но тверд. И я внезапно ощущаю дикую, иссушающую жажду.

Мы идем через огромный зал, от его совершенства сводит зубы, и мне хочется все здесь разнести, разрушить до основания. Разбить каждую деталь, разорвать каждую безупречную линию, которая так идеально сложилась в эту картину. Но я только сжимаю кулаки, чувствуя, как пальцы сводит от напряжения. Захожу на кухню и буквально падаю на стул, локти впиваются в деревянную поверхность стола. Марио берет бутылку виски, молча наливает в стакан и ставит передо мной. Я резко хватаю его, подношу к губам и одним глотком вливаю в себя эту жгучую жидкость. Она неминуемо сделает из меня еще большее чудовище, чем я есть. Но я хочу этого. Я жажду этого. Хочу стать тем, кто не чувствует боли. Тем, кто беспощадно причиняет ее.

- Тебе нужно все обдумать, - звучит голос Марио, ровный и тяжелый, как свинцовый лист. Губы сами собой искривляются в гримасе - горечь его слов смешивается с привкусом виски на языке, образуя ядовитую смесь, от которой сводит челюсти.

- О чем мне думать, если она уже все решила? - рычу я.

Я сжимаю стакан до хруста - треск разрывает тишину, осколки вонзаются в ладонь, но пальцы сжимаются еще сильнее. Кровь сочится по пальцам, теплая и липкая, а я лишь глубже вгоняю стекло в плоть. Физическая боль - она хотя бы понятна. Она горит четко, ясно, оттесняя на мгновение тот хаос, что разъедает меня изнутри

Марио одним движением допивает виски, ставит стакан на стол - глухой удар эхом разносится по комнате. Его палец в золотом перстне резко указывает на меня.

- Но ты не принял ее решение, - говорит он, впиваясь в меня тяжелым взглядом. - Ты сейчас раздавлен, Эймон. Ты не знаешь, за что ухватиться: за боль, которая душит, за ненависть, которая разъедает, или за тот крошечный огонек, который вспыхнул в тебе, когда ты увидел ее. Ты сомневаешься. И будешь сомневаться еще долго, пока не поймешь, что для тебя важнее. Ее желание. Ее выбор. Но этот выбор... он безрассудный. Детский. И в то же время в нем есть мужество. Сила, которую я уважаю в ней. Не каждый способен нажать на курок, чтобы доказать, что остался верен себе. Она боец, Эймон. И на этот раз тебе придется нелегко. Тебе придется бороться. Но за что именно - только тебе решать.

Я смотрю на свою ладонь, на кровь, которая смешивается с остатками виски, медленно капая на стол. Каждая капля - как напоминание. Бороться? За что? За нее? За себя? Или просто за право не чувствовать эту проклятую боль, которая, кажется, уже стала частью меня, как дыхание, как сердцебиение? За что мне, блять, бороться?!

Медленно разжимаю ладонь, и взгляд скользит по осколкам стекла, торчащим из кожи. Каждый осколок - как крошечное, болезненное зеркало, отражающее моменты, которые я больше не могу удержать. Ее смех. Ее слезы. Ее голос, который стал для меня всем. Ее жестокие слова, которые она бросала в меня, зная, что они попадут точно в цель. Она знала, ведь я сказал ей, что хочу все изменить. Хотел оставить позади то, что сделал, хотя и не жалею ни о чем. Мне плевать. Я знаю, кто я. Это животное, что сидит во мне, никогда не исчезнет. Но я хотел затопить его светом. Ее светом. Ослепить его, ослабить - только ради нее. А в итоге ослабил лишь самого себя.

Что, черт возьми, со мной случилось? Как я мог допустить подобную слабость? Я, всегда державший все под жестким контролем, не позволявший никому и ничему сломить себя. Моя холодность и бесчувственность были выкованы в непробиваемую броню, защищавшей меня от всего. Но она сумела пробить эту защиту, проникнуть туда, куда никто не имел доступа. И самое ужасное - я сам позволил ей это сделать.

Я не понимаю, как история, начавшаяся как игра, как проявление моего азарта, превратилась в это нескончаемое, постоянное болезненное напоминание о потере. Как все так чудовищно перевернулось?

Возможно, все дело в том, что Лилиан заставила меня почувствовать нечто совершенно новое, нечто, что я не знал, как обработать. Она другая - совершенная, идеальная, та, что не ломается и не поддается. А я всегда стремился сломить именно сильных. Но она оказалась сильнее, чем я предполагал. В этом была моя роковая ошибка - я недооценил ее. Недооценил ее упрямство, ее несгибаемую стойкость. И, возможно, страшно недооценил, насколько сильно сам хотел, чтобы она осталась со мной... по собственной воле.

Но почему? Потому что в какой-то момент я перестал играть, перестал быть тем хищником, который просто берет свое. Горькая правда в том, что я редко задумывался о ее истинных желаниях. Меня волновал только контроль, только власть над ней. Хотя были моменты, когда я давал ей право выбора, позволял ей иллюзию свободы, как тогда, когда она сама встала передо мной на колени, отдав мне себя в самом глубоком смысле этого слова. Она сделала это сама, а я лишь подтолкнул ее к такому решению.

И сейчас я повторил тот же подход: открыл себя, был нежен, попросил этот проклятый шанс на прощение. Я думал, что это сработает, что вернет ее ко мне, ведь это означало бы не просто победу, а нечто большее - я получил бы ее душу. Она принадлежала бы мне целиком, всем своим существом, каждой частичкой себя, отданной мне добровольно. Но она показала, что даже этого я не могу контролировать. Она лишила меня этого права - права на полную принадлежность. И это прожгло во мне дыру.

Я проиграл. Но не в игре. Я проиграл самому себе.

Я медленно сжимаю пальцы вокруг первого осколка, ощущая, как острое стекло впивается в кожу. Методичным движением вытягиваю его. Кровавый клинок с влажным звуком скользит между пальцами и с тихим, но тяжелым звоном падает на деревянную поверхность. Затем берусь за следующий. И еще один. С каждым извлеченным осколком я чувствую, как из раны уходит еще одна капля жизни. Бросаю их на стол с тем же холодным безразличием, с каким она отшвырнула все, что могло бы удержать ее рядом. Теперь столешница сверкает десятками хрустальных слез - осколков нашей разбитой истории. В тусклом свете они переливаются, насмешливо напоминая: даже самое прочное стекло можно разбить. Даже самое черствое сердце - расколоть.

В голове роятся вопросы, каждый болезненнее предыдущего. Стоит ли еще бороться? Осталось ли что-то, за что можно зацепиться? Или проще позволить этой боли поглотить себя целиком?

А может, нужно просто уничтожить ее источник?

Губы растягиваются в горькой усмешке. Черт возьми, до чего же я опустился - вместо того чтобы действовать, размазываю сопли по лицу, как жалкий пацан.

Кровь сочится между пальцев, но боль теперь другая - острая, ясная, очищающая. Да, адское пламя жжет грудь. Да, все планы превратились в пепел. Но разве это меняет суть?

Я - не жертва.

Я - убийца.

И вот она поднимается из самых глубин - эта первобытная ярость, этот хищный инстинкт, знакомый до дрожи. Неважно, как это назвать: месть, возрождение или кровавый рассвет. Важно лишь то, как пальцы сами сжимаются в кулак, как спина распрямляется, как взгляд, тяжелый и темный, находит Марио. Он наблюдает за мной через край бокала, в уголках его губ играет знакомая ухмылка.

- По этому взгляду я вижу - план уже созрел, - произносит он, отхлебывая виски.

Моя улыбка превращается в мрачный, животный оскал.

- Плана нет, - отвечаю я, разжимая кулак и разглядывая кровавые следы на ладони. - Есть цель.

Цель всегда была. Я просто... позволил себе забыться. Увлечься этой игрой в чувства, в нормальность. Лилиан лишь вскрыла правду, которую я пытался игнорировать - я не создан для света.

Я буду бороться. Но не за нее. Не за призрачное «мы», которого никогда не существовало. Я буду сражаться за себя - за право снова стать тем холодным, безжалостным существом, каким был прежде. За право стереть эту слабость, что поселилась у меня под кожей.

Боль? Она пройдет. Потеря? Я терял гораздо больше. Все это - лишь временная слабость, болезнь, которую нужно выжечь каленым железом.

Пусть тьма поглотит меня целиком. Я не боюсь ее - я рожден в ней, вскормлен ею. В этой бездне я чувствую себя как дома. Здесь нет места ее свету, этим жалким попыткам сделать из меня что-то... человечное.

- Ты куда? - раздается за моей спиной голос Марио, когда я резко встаю из-за стола.

Я демонстративно молчу, направляясь к раковине. Вода ледяным потоком обрушивается на изрезанную ладонь, и я стискиваю зубы - не от боли, а от того, как приятно это леденящее жжение заглушает тупую боль внутри.

- Пойду бить грушу, - цежу я через плечо, хватаю первое попавшееся полотенце, сжимаю его в кулаке, и алые пятна тут же проступают сквозь ткань.

Марио откидывается на стуле до опасного угла, его голый торс напрягается, когда он скрещивает руки за головой. На губах играет та самая ухмылка, от которой у меня всегда чесались кулаки.

- Хочешь, купим перчатки и немного повеселимся? - он подмигивает. - Мне кажется, выбить из тебя всю эту хандру будет... терапевтично.

Я фыркаю, разглядывая свои окровавленные костяшки:

- Извини, amico mio, - мой голос звучит сладко, - но сейчас я чертовски хочу кого-нибудь убить, и мне бы не хотелось лишать женщин самого красивого идиота в этом городе.

Его лицо моментально выражает противоречивые эмоции - уголки губ дрожат от сдерживаемой улыбки, но брови грозно сходятся:

- Комплимент принят, но «в городе»? - он прикладывает руку к груди с театральным ужасом. - Я же явно достоин звания самого красивого идиота в мире.

Я медленно провожу рукой по своим волосам, делая вызывающий жест:

- Увы, этот титул уже занят. Мной.

И вот Марио сдается. Его лицо смягчается, в глазах вспыхивает та самая теплая, почти нежная снисходительность, которую он хранит только для меня.

- Черт тебя побери, - он качает головой, но улыбается. - Да, ты прав. Ты совершенно прекрасен. Даже когда злишься. Особенно, когда злишься.

Я застываю на месте, ощущая, как по спине пробегает странный холодок от его слов. Губы невольно складываются в гримасу - не то раздражение, не то смущение. Нарочито громко прочищаю горло, будто поперхнулся, и резко перевожу разговор:

- Оставь ее завтра дома. - Мой голос звучит жестко, почти по-командирски. - Пусть выспится, отдохнет... и хорошенько подумает, какую жестокую ошибку совершила.

Каждая клетка моего тела кричит, что нужно найти эту маленькую упрямую... Но странное дело -сквозь всю эту злость пробивается что-то другое. Что-то теплое и противное, от чего сводит желудок. Беспокойство. Чертово, дурацкое беспокойство за нее.

Марио лишь покорно кивает, и в его взгляде читается понимание:

- Не волнуйся, я присмотрю за нашей девочкой.

Я задерживаю взгляд на нем на секунду дольше, чем следовало бы, и разворачиваюсь к выходу.

- Не скучай без меня, - бросаю через плечо, уже хватая ручку двери.

Его смеющийся голос догоняет меня в коридоре:

- Постараюсь, bellissimo!

Я шагаю по пустому коридору, намеренно отводя взгляд от дивана, где оставил ноутбук. Лилиан. Она сделала невозможное. Разожгла во мне то, что я давно похоронил под тоннами льда. Этот проклятый огонек, который теперь разъедает меня изнутри. Но ничего - я справлюсь. Задушу это пламя голыми руками, если потребуется. Раздавлю, как когда-то раздавил в себе все человеческое. Я - порождение тьмы. В ней моя сила. В ней моя власть. А свет... свет я уничтожу.

Но пока ее грудь поднимается в такт дыханию, пока ее сердце стучит в такт моему - я бессилен перед этим.

Черт возьми.

Здесь говорит уже не холодный монстр, а мужчина, который хочет ее до безумия. До потери рассудка. До той грани, где боль и наслаждение становятся неразличимы. Но это ничего. Я избавлюсь от этой слабости, вырежу ее, как гнилую плоть.

И если когда-нибудь снова почувствую это...

Лучше смерть.

Дверь с тяжелым скрипом поддается, и я шагаю в подвал. Холодный, сырой воздух сразу обволакивает кожу, пропитанный запахом пыли и острой стали. Передо мной два прохода: справа комната, где Марио держит свои драгоценные стволы, слева - зал. Мне необходимо выпустить пар. Проще было бы найти кого-нибудь и прикончить, но для начала попробую по-другому. А если не поможет... Ну, тогда уж не стану удерживаться.

Вхожу в зал, и первое, что бросается в глаза - груша. Черная, матовая, тяжелая, она висит посреди комнаты, будто ждет меня. По пути к ней хватаю с полки бинты. Сажусь на стойку для жима, начинаю обматывать руки - туго, до хруста, так, чтобы боль от разбитых костяшек и порезов от стакана всколыхнулась с новой силой. Эта боль - как старый друг. Она мгновенно переносит меня назад, на ринг, где каждый удар, каждый вздох значил больше, чем вся остальная жизнь. Каждый виток бинта - шаг к тому, чтобы снова стать собой.

Подхожу к груше. Первый удар. Второй. Третий. Рваные, звериные. С каждым движением ярость нарастает. Мир сужается до этого черного мешка, который глухо гудит под ударами, поглощая их. Он должен вынести все - всю злость, всю боль, что клокочет внутри. Они не исчезнут просто так. Им нужна жертва. И я ее дам.

Это не слепая ярость. Это холодный, точный гнев. Он знает, куда бить, чтобы разорвать, сломать, уничтожить. Груша раскачивается все сильнее, цепи визжат, руки горят, но я не останавливаюсь. Вместо кожи и песка передо мной - лицо. Сначала надменное, уверенное. Но с каждым ударом оно все больше искажается в страхе. Я чувствую, как кости трескаются под моими кулаками, как кожа рвется, как кровь летит брызгами на стены. Слышу, как оно хрипит, молит о пощаде.

Но пощады не будет.

Никогда.