Не Прощай Меня

Лилиан.

Туман постепенно рассеивается, но вместо ясности – лишь путаница. Что-то не так. Почему в комнате так холодно? Я сижу. Сижу? Да, черт возьми, сижу! Но как? Почему? Вопросы роятся в голове, как осы, жалящие мой мозг. Веки тяжелые, будто их придавили бетонными плитами, но я заставляю себя открыть глаза. И тут же жалею об этом. 

Передняя панель машины. Гладкая, до омерзения чистая, блестящая, словно только что из автосалона. Я медленно моргаю, снова фокусируюсь на ней. Машина. Какого… Сердце начинает биться быстрее. Делаю глубокий вдох и замираю. Запах... он проникает в меня, обволакивает, душит. Цитрусы, мята, кожа. Его запах. Тот самый, который я узнала бы из тысячи, даже с закрытыми глазами.

Сердце срывается с места, как бешеное животное, бьется так сильно, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу… 

Поворачиваю голову, и мир вокруг рассыпается на мелкие кусочки, словно разбитое зеркало. Секунда, и реальность, казавшаяся незыблемой, превращается в кошмар. В животе поднимается ледяная волна, парализующая волю и разум. Дыхание сбивается, будто воздух вышибли из легких, а сердце… Мое бедное, глупое сердце горит от желания разрыдаться – то ли от счастья, что я вижу его живым и настоящим, то ли от страха, что он здесь.

Он здесь. 

Мои глаза бегают по нему, словно видят впервые или не могут до конца поверить, что это действительно он. Ведь в последний раз, когда я вот так смотрела на него, он был мертв. Но он здесь. Его черные, волнистые волосы стали короче, но все так же беспорядочно лежат, делая его еще более притягательным. Бледная кожа, ровный нос, острые скулы и губы... Мягкие, горячие губы, вкус которых я помню, будто только вчера они касались моих. Он все такой же красивый, такой же устрашающе огромный... Кажется, он стал еще больше. Особенно в плечах и руках. На нем белая футболка и черные спортивные штаны. Я задерживаю взгляд на его ногах, вспоминая, как он истекал кровью, и чувствую, как на глазах наворачиваются слезы. 

— Любуешься? 

Голос. Низкий. Глубокий. Ровный. Его голос. Такой родной и в то же время незнакомый. Именно его я слышала прошлой ночью. Это был не сон, как я наивно предполагала. Это было начало кошмара. 

Я резко поднимаю взгляд на его лицо, и в этот момент время останавливается. Я оказываюсь в вакууме, где нет ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас, в эпицентре крушения. Потому что глаза, которые сейчас смотрят на меня, – это мое крушение. Черные, бездонные, как космос. Космос, в котором я уже тонула и всегда буду тонуть. 

— Ты… — мой голос срывается, превращаясь в хриплый шепот. — Ты совсем сошел с ума?
 
Он приподнимает бровь и смотрит на меня с легким удивлением. 

— Ты только проснулась, а уже недовольная такая, — он хмыкает, скользит по мне взглядом и, задержавшись на ногах, хмурится. — Почему ты молчишь, что тебе холодно?

Он переводит взгляд на приборную панель, что-то переключает, и через мгновение я чувствую, как из кондиционера начинает дуть теплый воздух. 

Я опускаю взгляд на ноги... Мурашки. Не от холода. А от его голоса, его взгляда, его присутствия. Внезапно я осознаю, что сижу в одной шелковой пижаме, короткой, слишком открытой... Господи, он же вытащил меня прямо с кровати, пока я спала!

— Эймон! — кричу я, и голос дрожит, ломается. — Что ты сделал?! Где мы?! Что происходит?!

Он сосредоточенно смотрит на дорогу, но в уголках его губ играет едва уловимая улыбка, словно тень от пламени, которое он старается скрыть. 

— Мы всего лишь катаемся, — он бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах я вижу огонь, который горит так ярко, что кажется, будто он может опалить меня на расстоянии. — Я больше не мог ждать этого момента, котенок. Не мог откладывать нашу встречу. Я... — он замолкает, хмурится, делает глубокий вдох, и его голос становится тише, но от этого только сильнее. — Я безумно по тебе скучал. Настолько, что сейчас все мои мысли только о том, как сильно хочу обнять тебя. 

Его слова падают в тишину, как капли дождя на горячий асфальт, и я чувствую, как они проникают в самое сердце.  

— Но ты выглядишь такой злюкой, — продолжает он, и его улыбка становится шире. — Что я боюсь... если я попытаюсь обнять тебя, ты набросишься на меня с кулаками. 

В его голосе столько тоски, что я едва могу дышать. Он скучал. Он скучал по мне так же, как я по нему. Но между нами – пропасть, которую мы создали сами и теперь я не знаю, как ее преодолеть. Ее невозможно преодолеть.

— Эймон... — шепчу я, и мой голос звучит так тихо, что его едва слышно. — Это невозможно. 

Он усмехается, его пальцы крепче сжимают руль, словно он пытается удержать что-то внутри себя. 

— Ты не хочешь обнять меня, котенок? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе звучит что-то неуловимое – смесь надежды и боли. 

Я смотрю на него: на безупречный профиль, на пальцы, что мертвой хваткой сжимают руль. И понимаю: он прав. Странное, почти пугающее желание обнять его накатывает волной, выбивая воздух из легких. Но страх, гнев, затаенная обида – они держат крепче стальных цепей, не давая двинуться. И все же, где-то глубоко, под ледяной корой отчаяния, я чувствую, как что-то трескается. Как лед, начавший таять под обманчивым теплом его слов.

— Хочу, — выдыхаю я, и в тот же миг машина дергается.

Эймон резко сворачивает с дороги съезжая на обочину. Резина шуршит по гравию, и тишина внутри салона становится оглушительной, прерываемая лишь мерным гулом работающего мотора. Он останавливается, но двигатель не глушит, оставляя нас наедине с дрожащим воздухом и его невысказанным ожиданием.

— Иди ко мне, — шепчет Эймон.

Он медленно вытягивает руки, и в этом движении я вижу не только привычную хищную грацию, но и нечто другое. Нечто… почти отчаянное. Он действительно хочет обнять меня. Искренне. Словно сама мысль об этом приносит ему облегчение, будто это объятие – единственное, что может сейчас спасти его. Его глаза, обычно бездонные, сейчас не кажутся безжизненными провалами, нет. В них теплится та самая боль, которая всегда была нашей связывающей нитью. Он не приглашает в западню. Он… просит.

Я прикусываю губу до боли, но не отстраняюсь. Вместо этого наклоняюсь, прижимаясь к его теплой, твердой груди. В тот же миг мир вокруг замирает, растворяется в полумраке машины, остается только он. Его тепло, его запах – эта сводящая с ума смесь цитрусов и чего-то до боли родного, безвозвратно знакомого. Я вдыхаю этот аромат глубоко, жадно, словно пытаюсь запастись им на годы вперед, на целую вечность, которая может и не настать.

Его руки. Сначала они робко, почти неуверенно обхватывают меня, словно проверяя, не мираж ли я. Но затем сжимают все крепче, притягивая ближе, пока я не ощущаю каждый изгиб его тела, пока не становлюсь продолжением его самого. Я чувствую, как бьется его сердце, словно вторя моему собственному бешеному ритму. Закрываю глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте, в этом объятии, которое кажется способным исцелить все мои раны. Его губы невесомо, почти нежно касаются моего виска, оставляя легкий, едва ощутимый поцелуй, который обжигает и одновременно успокаивает.

Я обнимаю его в ответ – крепко, отчаянно, так сильно, что боюсь: он исчезнет, испарится, если отпущу хоть на секунду. Потому что он здесь. Потому что он настоящий, и потому что я тоже безумно скучала.

— Я не могу поверить, что ты здесь, — шепчу я, и мой голос дрожит, как лист на ветру. — Я же думала...

— Тише, — перебивает он, и его голос обволакивает меня, мягко, но властно. — Я всегда был здесь.

Я не отвечаю. Не могу. Просто не могу. Потому что это слишком больно. Потому что мы сами возвели эту стену между нами, кирпичик за кирпичиком, и теперь мне страшно даже подумать о том, чтобы разрушить ее. Но в его объятиях я чувствую, как она начинает рушиться. Как камень за камнем она рассыпается в прах, оставляя лишь пыль воспоминаний и невысказанных слов. 

И это неправильно. То, что мы обнимаемся вот так, – неправильно. Но с другой стороны, что вообще может быть правильным, когда дело касается Эймона? Он всегда был для меня исключением из всех правил, нарушением всех границ. Я знаю, что не должна была вестись на его слова, не должна была падать в его объятия. Но... я даже не думала, что так скучала, пока не увидела его. 

— Я не хочу тебя отпускать, — признается он.

От этой искренности в его словах мне становится по-настоящему страшно. Все это нужно срочно прекращать, пока я не разрыдалась в его объятиях, не растеряла остатки себя. Пытаюсь отстраниться, но Эймон лишь крепче прижимает меня к себе, словно мое сопротивление лишь усиливает его хватку.

— Тебе идет эта стрижка, — продолжает шептать он, и его губы снова невесомо касаются моего виска, оставляя еще один поцелуй, тлеющий уголек на коже. — И этот цвет... Мне нравится.

— Ого, — усмехаюсь я, уткнувшись ему в плечо, и чувствую, как его тело слегка вздрагивает от смеха.

В ответ Эймон сжимает меня так крепко, что перехватывает дыхание, и я едва могу вздохнуть. Его объятия сейчас не просто удерживают – они притягивают с необъяснимой силой.

— Тебя что, в самом пекле подменили? — хриплю я, пытаясь отстраниться, но лишь глубже проваливаюсь в его хватку. — Где твой фирменный лед в голосе? Куда делся прежний Эймон?

Он отстраняется – лишь чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. И в глубине его глаз я вижу ту самую искру, что заставляет мое сердце биться быстрее, отдаваясь глухим ударом в висках.

— Он все еще здесь, просто я мастерски прячу его, — наконец выдавливает он, и на его губах появляется мгновенная, хищная ухмылка. Но она словно мираж, тает в воздухе, оставляя после себя лишь горький привкус – от его слов, от его тепла, от этой проклятой надежды.

Его рука медленно поднимается, касается моей щеки. Я чувствую, как его пальцы невероятно нежно заправляют прядь волос за ухо. Этот жест, такой обыденный и ласковый, в его исполнении кажется чем-то запредельно опасным.

— Я скучал, — вновь шепчет он, и его голос звучит так пронзительно мягко, так обжигающе нежно, что мое сердце сжимается до невыносимой боли.

Я закрываю глаза, отчаянно пытаясь удержать слезы, но они уже готовы прорваться, обжигая веки. Это так просто и так невыносимо сложно одновременно. Просто быть здесь. Просто позволить себе чувствовать его присутствие, его тепло, его запах. Все это швыряет меня в те дни, когда мы были счастливы. Пусть и не долго. Когда мир казался легким, а наши сердца бились в унисон.

И сейчас, когда он здесь, так близко, я понимаю: все это время я носила его в себе. Как незаживающую рану. Как неизгладимое воспоминание. Как неизлечимую болезнь. Как боль, которая никогда не проходит. 

— Отпусти меня, Эймон, — шепчу я, когда его руки продолжают прижимать меня к себе, нежно поглаживая спину через тонкую ткань пижамы. Этот жест, такой ласковый, только усугубляет мою панику.

Я боюсь. Боюсь, что если сделаю шаг, то уже не смогу вернуться назад. Мне нельзя этого делать. Эти объятия... они ничего не значат. Совсем ничего. И так должно оставаться, как бы больно мне ни было. 

Эймон, не отпускает сразу. Его руки сжимают меня крепче, словно он боится, что я исчезну, испарюсь, если отпустит. Но это лишь мгновение. Его пальцы нехотя разжимаются, и я возвращаюсь на сиденье, чувствуя, как воздух наполняет легкие. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить дрожь, что бьет изнутри, и скольжу взглядом по передней панели. 

— Новая машина? — спрашиваю я, просто чтобы заполнить эту липкую, давящую тишину. 

— Да, — отвечает он буднично, выезжая на дорогу. — Мой мустанг в розыске, пришлось оставить его в одном из гаражей Марио в Нью-Йорке. А это... Подарок от него на день рождения. 

Мои пальцы впиваются в голые колени, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то опору в этой нестабильной реальности.

— А когда твой день рождения? — спрашиваю я сдавленно.

Господи. Я ни разу не задавала ему этот вопрос. Ни разу. Мне казалось, я знаю его, каждую трещинку, каждый шрам на его душе. Но сейчас я понимаю, насколько это самообман. Я не знаю о нем почти ничего. Лишь то, что он сам позволял мне увидеть. Лишь те крохи, что он сам выбрасывал, как приманку.

Эймон тяжело вздыхает, и я чувствую, как атмосфера в машине сгущается. Он резко отрывает руку от руля, запускает пальцы в волосы, а затем медленно поворачивается ко мне. Его взгляд серьезен, почти болезненно пронзителен, и от него не спрятаться.

— Помнишь тот день, когда ты бросила меня? — спрашивает он, и его голос, на удивление ровный, пронзает насквозь. Не дожидаясь моего ответа, он продолжает: — На следующий день мне исполнилось двадцать шесть. И это была единственная причина, по которой я хотел взять тебя с собой в Нью-Йорк.

Он отворачивается к дороге, и его слова оседают во рту горьким, едким послевкусием.

  — Я хотел провести этот ненавистный мне день с тобой. Но ты решила уйти. Бросить меня, когда я приказал тебе быть рядом. Оставить меня истекать кровью. И, честно, котенок… я чертовски зол на тебя за это. Так зол, что где-то глубоко внутри ненавижу тебя. Но все же... я хочу понять. Почему? Почему ты ослушалась и бросила меня умирать? 

Его слова падают как камни в оглушительную тишину машины. Каждая фраза ранит, каждая заставляет меня чувствовать ту вину, которую я так долго пыталась заглушить, похоронить глубоко внутри. Но больше всего я чувствую боль. Его боль. Мою боль. Нашу боль.

И я понимаю, что это не просто слова, не очередная манипуляция. Это крик его души, который он так долго держал в себе, а теперь вырвал наружу, разорвав тишину и мое самообладание.

— Эймон, — начинаю я, но слова застревают в горле. Я просто не могу ничего сказать.

— Только не ври мне, котенок, — просит он, морщась, и в его глазах читается что-то большее, чем просто просьба. Это не просьба. Это требование, безумная жажда ответа. — Я хочу услышать истинную причину. Причину, которая заставила тебя переступить через меня, через свои чувства ко мне, как через грязную лужу, и оставить меня одного. 

Атмосфера в машине меняется мгновенно, словно штормовой ветер врывается в тихую гавань. Еще секунду назад мы были двумя людьми, утонувшими в объятиях, позабыв о ранах прошлого, о боли, что опутывала слепым порывом. Но сейчас… сейчас разговор неминуемо вернулся к точке отсчета. К той самой правде, ради которой я здесь, ради которой и состоялась эта встреча.

Мой взгляд мечется по салону, отчаянно избегая его глаз. Эймон молчит, не торопит, давая мне время собраться с мыслями. Но я кожей чувствую его напряжение. Он ждет, затаив дыхание, боясь услышать горькую правду, но еще больше страшась остаться в неведении, плененным мучительной неопределенностью. 

— Потому что ты умер, — отвечаю я наконец, поднимая взгляд на него. — Твой пульс... Твой пульс остановился. Я чувствовала это своими пальцами, Эймон. Я думала... 

Эймон смеется. Тихо, почти бесшумно, но этот смех пробирает до костей. Он медленно покачивает головой, и этот жест кажется мне небрежным, снисходительным.

— Любопытно, котенок, — произносит он, его голос звучит мягко, но с таким явным, склизким подтекстом, что меня передергивает. — Ты утверждаешь, что я мертв? Но, кажется, забываешь, что я здесь. Перед тобой. Живой. Я существую. Я не умер. Так что, может, хватит прятаться за этими нелепыми разговорами о моей смерти, которой никогда не было?

Я на мгновение прикрываю глаза, делая глубокий вдох. Пальцы, впившиеся в колени, причиняют боль, но она – ничто по сравнению с тем, что я чувствую внутри. 

Он не просто жив. Он здесь. Сидит передо мной, дышит, говорит, смеется. Но еще несколько дней назад я была абсолютно уверена, что он мертв. Я пережила этот шок, эту странную, почти пугающую свободу, когда страх отступил. И теперь он смеет обвинять меня в этом? Обвинять в том, что я поверила своим рукам, своему собственному, отчаянному облегчению? Его слова – это очередная, самая жестокая манипуляция, которая искажает все, что я чувствовала, и жжет гораздо сильнее самой горькой правды.

— Но правда в том, — продолжаю я, делая голос тверже, стараясь заглушить внутреннюю дрожь, — что именно твоя, якобы, смерть освободила меня. Это дало мне возможность жить дальше.

Я запинаюсь. Каждое слово дается так тяжело, что легкие не выдерживают, а перед глазами плывет пелена.

— Рядом с тобой был только страх. Страх за свою жизнь, за то, как сильно я позволила привязаться к тебе, хотя знала, кто ты есть. Как легко… как чудовищно легко ты стал частью моей жизни, моей души, хотя это было неправильно. Ведь ты… ты ужасный человек. 

— Вот теперь это звучит гораздо правдоподобнее, — начинает он, и его голос звучит уверенно, а взгляд, хоть и наполнен болью, остается проницательным и острым, словно он видит меня насквозь. — Но позволь мне взглянуть на ситуацию с другой стороны. Ты говоришь о моей смерти, но позволь заметить: ты сомневалась. О, нет, я абсолютно уверен, что где-то глубоко внутри ты знала, что я жив. Но ты не могла даже позволить себе эту мысль. Ты предпочла поверить в мою смерть. И на то была лишь одна причина.

Его голос становится ледяным, от него веет такой стужей, что кожа покрывается мурашками. 

— Ты жаждала свободы.

Я непроизвольно обнимаю себя за печи, даже не замечая, как пальцы впиваются в кожу. Это инстинктивный жест, попытка спрятаться от его слов, от его взгляда, который сейчас кажется таким же холодным, как и его обвинение.

Как он смеет? Как он может обвинять меня в этом? Разве это преступление – желать быть просто свободным человеком? Разве моя вина в том, что его «смерть» принесла не горе, а глоток воздуха? Я не игрушка, не его долбаная вещь. Я имела и имею полное право хотеть вырваться. Я хотела жить, а не бояться каждую секунду, проведенную рядом с ним.

— Да, — отвечаю я, и стоит этому слову вырваться наружу, как в его глазах вспыхивает такая невыносимая боль, что она эхом отдается в самой глубине моего сердца. Но он молчит, давая мне выдохнуть, выплеснуть все, что накопилось.

— А как ты думал? — продолжаю я. — Ведь рядом с тобой я никогда не чувствовала себя в безопасности! Да, ты клялся, что защитишь меня, но как? Как я могла чувствовать себя защищенной рядом с человеком, который не раз обещал убить меня?

Голос срывается на хриплый шепот:

— В тот вечер ты сказал: «Я защищу тебя от кого угодно, но от себя защитить не в силах». И я знаю, что это правда. Ты всегда говоришь правду, какой бы жестокой она ни была. А за день до этого ты отнял жизнь у невинного человека. У меня на глазах. Во второй раз! Ты держал мою голову, вынуждая смотреть, как жизнь покидает его тело. Я не могла отвести взгляд. Не могла вдохнуть…

Голос дрожит, срывается на всхлип. Слезы обжигают щеки, но я больше не пытаюсь их остановить, больше не могу держать их в себе. Эймон молчит, но я чувствую, как он впитывает каждое мое слово.

— И самое страшное… ты ведь знал о моих чувствах, — шепчу я, голос почти тонет в рыданиях. Но я продолжаю, потому что молчать больше невыносимо. — Я любила тебя. Верила тебе. Верила в тебя как в спасение, цеплялась за эту веру, надеясь, что она удержит меня рядом с тобой. Но твои слова, твои поступки… они не манили. Они отталкивали, как отравленный плод. Каждое твое действие, каждое слово убивало во мне частицу меня самой. И да, мне жаль. Жаль, что я даже не пыталась тебя спасти. Но я не жалею о том, что ушла. Я ушла, потому что заслуживаю большего. Ушла, потому что это было единственно верное решение. Ушла, потому что хотела свободы!

Мои слова повисают в воздухе, тяжелые, выстраданные, но впервые за долгое время я чувствую, как что-то внутри меня ослабевает. Как будто с каждым произнесенным словом с плеч спадает невидимый груз, душивший меня месяцами. Это не было криком или истерикой, скорее – тихой, но непоколебимой правдой, которую я наконец осмелилась выпустить наружу.

Мне стало легче. Не намного, нет. Но это облегчение – горькое, пронизанное страхом, но все же облегчение. Потому что я сказала это ему. Потому что я больше не несу эту тайну в себе, не позволяю ей гнить и отравлять меня изнутри.

И эти слова, что подарили мне легкое спокойствие, сейчас превращаются в отравленные стрелы, готовые пронзить его сердце. Я чувствую, как они вонзаются, разрывая плоть, оставляя рану, которая никогда не затянется.

Нет, я не просто чувствую – я вижу это в его глазах. В этих глазах, глубоких, как пропасть, где смешались боль, ярость и отчаяние. Его взгляд давит на меня, как надгробие, под которым похоронена всякая надежда. Он смотрит на меня, и я понимаю: ловушка захлопнулась. Навсегда.

— Ты правда думала, что сможешь просто исчезнуть? — Его голос низкий, хриплый, в нем таится скрытая ярость, которая бьет наотмашь. — Думала, я позволю тебе уйти?

Мой взгляд наполняется оглушительным недоумением, смешанным с откровенным раздражением. Он что, серьезно? Я только что обнажила перед ним каждую рану, каждую причину, почему ушла от него, объяснила ему все, а он… он будто не слышал ни слова. Будто я говорила в пустоту, а не живому человеку, сидящему передо мной.

— Эймон! Как ты не понимаешь?! — Крик вырывается из меня, и я сама не знаю, что в нем больше – злости или отчаяния. — Я не должна была оставаться! Не должна была любить тебя! Ты... ты убийца, Эймон! Ты монстр! Ты никогда не изменишься! Я была просто глупой, наивной дурочкой, которая верила, что ты сможешь стать другим!

Его пальцы впиваются в руль, костяшки вздуваются белыми узлами, как будто он пытается выдавить жизнь из этого металла. Холодный комок ужаса завязывается в животе, когда машина срывается вперед, набирая безумную скорость. Я чувствую, как хватка его контроля ослабевает, не только над машиной, но и над собственной тьмой. Он резко бросает на меня взгляд, и в его глазах я вижу неукротимою боль, дикую ярость, отражающую мою собственную сломленность, мой первобытный страх, и все же – непокорную искру сопротивления.

— А ты святая, да?! — Его голос разрывает воздух. — Ты бросила меня истекать кровью! Я умирал, а ты просто... ушла... Блять!

Его кулак с грохотом врезается в руль, и я вздрагиваю, чувствуя, как ледяной ужас парализует меня.

— Эймон, — выдавливаю я, но он пронзает меня таким взглядом, что слова сгорают на языке, превращаясь в прах и пепел.

— Ты боялась меня тогда… А теперь? Теперь ты осмелела, потому что я подарил тебе временную иллюзию свободы? — Его губы искривляются в презрительной гримасе. — Ты наивно думала, что новая жизнь без меня вообще возможна?

Какая к черту иллюзия?! Это было мое воскрешение, мое чистое начало, моя жизнь без него! И сейчас он просто плюет на все это, обесценивая каждый мой шаг.

— Пусть это была иллюзия, — цежу я, чувствуя, как внутри все горит. — Но иллюзия, где я не твоя пленница, не твоя вещь!

Он резко давит на тормоз, и машина мертво замирает на обочине. Эймон бросается ко мне, нависает так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже – мятное, сладкое, невыносимо родное. Я горю от ненависти к себе за то, что впускаю его в себя, за то, что этот воздух, который он выдыхает, все еще будит в моей груди отчаянный, неконтролируемый пульс. 

— Котенок, — его дыхание скользит по моей коже, убаюкивая и пугая. — Ты была всего лишь вещью в начале, но потом… потом ты стала всем моим миром. И ты предала этот мир, оставив меня, когда я больше всего в тебе нуждался. Ты ослушалась меня, когда я приказал тебе быть рядом. Я приказал, потому что знал, что не умру. Знал, что вернусь. — Он сдвигается еще ближе, его губы почти касаются моих. — И я вернулся к тебе.

Я замираю. Его слова… Он назвал меня своим миром? Я никогда не знала такого Эймона, который бросается подобными громкими, почти любовными признаниями. Я даже не знала, что он вообще способен на такое! Ведь с его губ не слетает ничего, кроме угроз или той обманчивой нежности, когда он пытается чего-то добиться. И сейчас, как бы сердце ни рвалось поверить, я понимаю: это не любовь. Но даже эта грязь, эта его садистская ментальная игра, вызывает невыносимо странную, жгучую теплоту где-то в моем нутре.

Я не знаю. Это любовь или ненависть? Вероятно, невыносимая, переплетенная смесь обеих. Но я знаю одно: я тянусь к нему. Мои губы, подобно призрачной бабочке, лишь намеком касаются его, в скользящем, почти неощутимом поцелуе. Эймон вдруг каменеет, воздух словно выходит из его груди. Он не двигается, но я чувствую, как внутри него клокочет подавляемая буря, та, что жаждет поглотить меня, требуя все и сразу.

— Прости меня, Эймон, — едва слышно произношу я, опаляя его губы своим дыханием, и отстраняюсь, разрывая эту хрупкую связь, которую только что сама же и создала. — Прости, но ты больше не нужен мне. Я отказываюсь быть частью твоего мира.

Его рука тянется к моей щеке, но я резко дергаюсь, избегая прикосновения. Внутри меня вспыхивает боль, та самая боль, которую он снова и снова пробуждает во мне. Эймон замирает, его пальцы медленно сжимаются в кулак. Господи, ну зачем? Зачем он смотрит на меня так, будто разделяет мою муку, будто чувствует то же самое, что и я? Это невозможно. Эймон не может этого чувствовать. Это же Эймон…

— Ты уже часть моего мира, ты вплетена в меня, — в его голосе слышится отчаянная мольба, почти сломленный шепот. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу стальную, нерушимую решимость. — И я не позволю тебе уйти. Никогда.

Его слова отдаются в моей голове непрекращающимся эхом: «Я не позволю тебе уйти». Я хочу кричать, рыдать, оттолкнуть его прочь, убежать без оглядки… но тело предает меня, отказывается повиноваться. Я заперта, словно пленница внутри собственного тела, которое перестало быть моим.

И самое страшное – это не злость, не эта жгучая боль, не мое бессилие. Это… это нечто иное. Что-то, что таится глубоко в моей душе, в самой ее потаенной части. Что-то странно теплое, до мурашек знакомое. Что-то, что я ненавижу в себе сильнее всего, что вызывает отвращение. Я не желаю этого чувствовать, пытаюсь вырвать это из себя, отгородиться от этой мерзости, от него. Но оно противно отзывается на каждое его слово, на его влажное дыхание, на его всепоглощающую близость. Потому что рядом с Эймоном мир вокруг рушится, и я ощущаю себя жалким листом, вырванным из жизни безжалостным ураганом.

— В этом то и суть, Эймон, — мой голос ломается, слова едва выдавливаются сквозь горло. — Возможно, когда-то я мечтала быть с тобой, но никогда не желала быть частью твоего извращенного мира.

Я вижу, как он хладнокровно отгораживается, мои слова бьются о его непробиваемую стену, не находя отклика. Но я вынуждена продолжить:

— Наши отношения были обречены с самого начала, вернее, их и не было вовсе. Мы чужие друг другу, и я не вижу ни единой причины что-либо менять.

В глубине его глаз разгорается чистая ярость, которую он, однако, мгновенно гасит.

— Не видишь причин что-либо менять? Ты действительно так считаешь?

Его глаза смыкаются на мгновение, он делает глубокий вдох. Когда он вновь смотрит на меня, я ощущаю приближение боли – пронзительной, нестерпимой.

— А я вижу, — его голос звучит низко и глубоко. — Я хочу все изменить. Увезти тебя прочь, туда, где мы будем невидимы для всех. Назови любую точку на этой планете, и я заберу тебя туда, котенок. Куда угодно. Ты будешь в безопасности... Я гарантирую твою безопасность.

Я смотрю на него, потрясенная до глубины души, неспособная поверить в искренность его слов. Но его взгляд абсолютно серьезен, без тени притворства.

— Ты сошел с ума… — из меня вырывается неподдельный ужас. — Ты правда думаешь, что можно просто вычеркнуть прошлое и начать все сначала?

Эймон коротко кивает.

— Любой город, любая страна, — обещает он, — у меня есть абсолютно все: деньги, связи, безграничные возможности. Ты можешь вычеркнуть из памяти все, что произошло. — Его взгляд цепляется за мой, будто умоляя о чем то. — Ты сможешь мне доверять и перестать бояться быть рядом.

Мою душу разрывает надвое – внутри бушует неконтролируемый шторм. Одна сторона, слабая и сломленная, инстинктивно тянется к нему, к его обещаниям, к знакомому запаху, к той мнимой защите, которую он когда-то давал. Она хочет сдаться, забыться в его объятиях, поверив, что можно начать все сначала. Но вторая часть меня, та, что ценит свою боль как напоминание, отчаянно сопротивляется, рвется оттолкнуть его, сбежать прочь. Она помнит каждую рану, каждое его жестокое слово, осознает, что его «мир» – это тюрьма, а его «безопасность» – лишение воли.

И к счастью, та часть меня, что борется, одерживает верх.

— Ты думаешь я просто забуду? — выдыхаю я, слова с трудом вырываются наружу. — Забуду кто ты на самом деле, и кто ты есть сейчас? Сколько страданий ты принес в этот мир, сколько из них было моим?.. Эймон, умоляю, остановись… — почти шепчу я, неспособная выдержать его прикосновения к моему бедру – такое нежное, почти призрачное, но оно отвлекает меня.

Но он не прекращает. Его пальцы лениво вырисовывают невидимые узоры на моей коже, а взгляд буквально считывает меня, читая каждую мою мысль. Голос… лучше бы я оглохла, чем слышать эту опасную, медовую мягкость.

— Я не прошу забыть, — шепчет он, и в его голосе сквозит почти надломленная мольба. — Я прошу лишь оставить прошлое там, где ему место, и начать нашу собственную историю. Только ты и я. Я прошу о том, о чем ни разу в жизни не просил: о единственном шансе, котенок.

Боже, что он вытворяет, что он делает со мной? Чувствую, как сердце вот-вот разорвется от этой адской агонии. И я презираю себя за свою слабость, за то, что едва не готова уступить ему, дать то, что он просит. Я на краю пропасти, на грани срыва, на пороге собственного краха. Я не знаю, как выбраться, как это выдержать. Но знаю лишь одно: я должна выстоять чего бы мне это не стоило. Потому что для него «шанс» – это возможность снова взять верх, снова сделать меня своей куклой.

— Допустим, — начинаю я осторожно, словно вытаскивая слова из вязкой трясины, — допустим, я соглашусь. И что дальше? У тебя есть все, говоришь ты, но то, что ты предлагаешь… — я резко мотаю головой. — Мне плевать на это. Я жажду любви, Эймон. Истинной, такой, что поглощает без остатка. Хочу семью, детей… как напророчила та чертова цыганка. — Мои губы искривляет горькая усмешка. — Ты правда способен на это? Способен сделать меня искренне счастливой?

Мои слова еще висят в воздухе, как Эймон уже молниеносно метнулся к лобовому стеклу, но я успеваю заметить, как на его лице что-то промелькнуло, что-то, что он отчаянно пытается спрятать. Он отворачивается, чтобы я не увидела, как сильно я его задела, чтобы скрыть тот хаос, что бушует внутри. Его плечи резко вздымаются, а пальцы сжимаются в кулаки, словно он пытается удержать нечто рвущееся наружу. Я замечаю, как его грудь мучительно тяжело поднимается, выталкивая дрожащий, сдавленный вздох.

— Любви? Семью? Детей?

Он поворачивается ко мне так резко, что я невольно подаюсь назад, словно пытаясь увеличить расстояние.

— Черт побери! — его голос хриплый, срывающийся. — Если ты думаешь, что я не хочу всего этого... ты ошибаешься. Ошибаешься настолько, что мне больно. Но что делать с этим? — он бьет себя кулаком в грудь так сильно, что звук глухого удара разносится по салону автомобиля. — Как мне гарантировать, что нашим детям не достанется та же ебнутая наследственность, что и мне? Что они не станут такими же... изуродованными? 

Его рука хватает мою – крепко, почти до боли. Я не сопротивляюсь. Не могу. Потому что в его голосе, в его глазах – настоящий ужас.

— Пойми, — он наклоняется ближе, и его дыхание горячее, неровное. — Если бы я был уверен... если бы хоть на секунду поверил, что они не повторят мой путь... — Голос ломается. — Я бы зачал их с тобой прямо сейчас. Пятерых. Десятерых. Сколько ты захочешь. 

Эймон криво усмехается.

— Но посмотри на меня, Лилиан. Все, что я могу им дать – это гены сумасшедшей матери. Все, чему я могу их научить – как перерезать горло, даже не моргнув. — Он делает паузу, заглядывая мне в глаза. — Разве такого будущего ты хочешь?

Я застываю, ощущая, как реальность медленно перестраивается вокруг этих ужасающих откровений, разрушая привычный образ Эймона как бесчувственного монстра в непробиваемой броне. Передо мной вновь предстает нечто иное - израненная душа, навсегда искалеченная тем кошмаром, который ему довелось увидеть детскими глазами. В горле сжимается болезненный ком из противоречивых чувств: жалость к тому мальчику, навеки оставшемуся стоять на коленях перед бездыханным телом отца, перемешивается с леденящим ужасом перед мужчиной, в которого превратился этот ребенок.

Этот дуализм разрывает меня изнутри – как можно одновременно сострадать его боли и бояться его рук? Как сохранить рассудок, осознавая, что перед тобой одновременно и жертва, и палач? Мысли путаются, когда я пытаюсь осмыслить, должна ли я теперь, после всего сказанного, испытывать стыд за свою опрометчивость, за ту наивную надежду, что в нем еще возможно пробудить человечность.

И самое мучительное – эта искра сострадания, за которую я инстинктивно цепляюсь. Но разве правильно строить отношения на жалости? Разве он сам хочет этого – чтобы я оставалась с ним лишь из сочувствия? Горькая правда в том, что для Эймона любой способ хорош, лишь бы добиться своего – даже если для этого придется играть на жалости, выставляя напоказ свои старые раны.

Его слова о страхе передать проклятие будущим детям звучат как проблеск совести, но он тщательно избегает любых упоминаний о тех, кого уже покалечил. Эта избирательная тревога о мнимом будущем – не более чем удобная маска, прикрывающая нежелание отвечать за совершенное в прошлом и продолжающееся в настоящем.
Эймон – не лабиринт, в котором можно найти выход. Он – бесконечный зеркальный коридор, где каждое отражение показывает лишь часть правды, намеренно искажая общую картину. Я устала быть его Ариадной, устала разматывать клубок его манипуляций, зная, что в любой момент он может перерезать эту нить, оставив меня блуждать в темноте.

Нет. Это должен быть конец. Сострадание не должно превращаться в соучастие, а его боль – служить оправданием для новых ран. Я отказываюсь стать очередной жертвой в этой бесконечной трагедии, следующей главой его кровавой саги.

— Нет, — выдыхаю я, нарушая долгое молчание. — Я не хочу такого будущего, которое не сделает счастливыми ни меня, ни моих детей.

Эймон смотрит на меня с чем-то, похожим на жалость. 

— Неужели ты не можешь просто... любить меня? — он произносит это почти по-детски. — Без этой показухи под названием «семья».

Просто... любить его? Я отдавала этому все силы – каждую частичку своей души, каждый вздох, каждую мысль. Да, я любила его. Любила вопреки всему – вопреки страху, вопреки боли, вопреки голосу разума, который шептал: «Беги».

А что получила взамен?

Может, стоит напомнить ему, как дрожало мое тело, когда я умоляла его остановиться? Как голос ломался на полуслове, когда я просила не втягивать меня в свои бесконечные игры? Разве можно требовать любви от того, кого методично уничтожают? Он просит невозможного – чтобы я продолжала гореть, пока он сам заливает меня ледяной водой.

— Я любила тебя, Эймон, — голос звучит хрупко, — и знаешь, что я получила взамен? —  Губы непослушно пытаются сложиться в улыбку, но получается лишь болезненная гримаса. —  Боль.

Каждая его рана заживала дольше других. Потому что наносилась руками, которые я так наивно надеялась согреть. Губами, которые целовала со слепой верой. Сердцем, которое до сих пор сжимается при его виде.

— Боль — это твой выбор, — возражает он, и я широко распахиваю глаза, впиваясь в него взглядом, полным непонимания и закипающей злости. — Ты сама решаешь, что чувствовать. Но это можно изменить.

Истерический смех душит меня. Неужели он серьезно? Неужели думает, что все так просто – взять и перестать чувствовать, будто боль – это кран, который можно закрыть по желанию.

— Я не могу, Эймон, — решительно произношу я. — Не хочу проходить через это снова.

Его пальцы скользят по моему плечу, обжигая, как языки пламени, медленно сползая вниз по руке, к запястью, к ладони, которая бессильно трепещет в его руке. Наши взгляды сталкиваются, и в глубине его глаз – не просто уверенность, а что-то пугающе незыблемое, словно передо мной не человек, а бездна, которая поглощает меня, шаг за шагом, оставляя лишь эхо моей бывшей воли.

— Ты уже проходишь через это, котенек, — его шепот хриплый, надтреснутый. — Ты все еще здесь. Со мной. Это не изменить, потому что ты моя, и я не отпущу тебя, слышишь?

Его слова вызывают во мне волну ярости, тихую, но ощутимую, чтобы смыть последние капли слабости. Он не слышит меня. Он никогда не слышал. Для него мои слова – лишь жужжание мухи, которую он смахнет, даже не заметив, как ей было больно.

— Я не твоя, — цежу я, вырывая руку из его хватки. — И никогда не была твоей. Ты просто… убедил меня, что у меня нет выбора.

Его лицо меняется – челюсть напрягается, веки чуть прищурены, и впервые за этот бесконечный, мучительный вечер в его взгляде вспыхивает что-то настоящее. Не холодная уверенность, не привычная властность, а живое, неконтролируемое раздражение.

— А кто сказал, что он есть у тебя сейчас? — он рычит, и этот звук пробирается до самых костей. — У тебя нет выбора, котенок. Просто потому, что ты принадлежишь мне.

Я медленно качаю головой, понимая, что мы застряли в этом изнурительном, бесконечном круге, из которого, кажется, нет выхода.

— Ты не можешь просто владеть мной, — говорю я, и каждое слово звучит четко, как удар колокола. — Я не твоя собственность.

Легкая, едва уловимая улыбка касается его губ, но она не доходит до глаз. В них – холодный пепел. Пустота. Или, может, просто боль, которую он больше не в силах скрывать.

— Ты ошибаешься, — его голос тихий, почти нежный, но от этого только страшнее. — В этом-то и вся суть, Лилиан. Ты – моя. Безоговорочно. И я – твой. Мы связаны. Навсегда. Ты можешь ненавидеть меня, проклинать каждый наш миг, но ты не сможешь разорвать эту связь. Я не позволю.

Боже, меня выворачивает наизнанку от его эмоционального выхолащивания, от этих холодных угроз, собственнических взглядов, ледяного игнора. И эти прикосновения… они давно перестали быть лаской. Теперь это оружие, которым он давит, манипулирует, лишает меня воли.

Все, хватит! Я измотана этим психологическим кошмаром, этим изощренным насилием. Один вечер, один разговор с ним – и я чувствую себя растоптанной. А провести под этим прессом целую жизнь… Нет, этого я не вынесу. Никогда.

— Я ненавижу тебя, — произношу я, и слова падают, как каменные плиты, отгораживая все, что было между нами раньше. — Если ты всерьез полагаешь, что твои жалкие манипуляции могут сломать меня... — уголки губ непроизвольно поднимаются в усмешке, лишенной всякой теплоты, — ты недооцениваешь меня куда сильнее, чем я когда-то недооценивала тебя.

Медленно, с театральной неспешностью, я наклоняюсь к нему. Его тело мгновенно напрягается, каждый мускул играет под кожей, но он подается навстречу. В его расширенных зрачках читается глупая надежда: а вдруг? Вдруг сейчас последует прикосновение, которое он так жаждет? Вместо этого я задерживаюсь в дюйме от его губ, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым, и выдыхаю слова, как дым от сигареты:

— Я не стану твоей игрушкой. Потому что принадлежать тебе – хуже, чем сгнить в придорожной канаве.

Тишина между нами становится тяжелой, как свинцовый туман. Эймон замер, и в этой неподвижности – целая исповедь. Я вижу, как его надежды рассыпаются в прах прямо у меня на глазах – он действительно верил. Верил, что моя любовь окажется сильнее правды, что я смогу закрыть глаза на все и принять его таким, каким он никогда не сможет быть.

Его глаза – открытая книга, где крупными буквами выведены боль и разочарование. Мне становится физически плохо от этого взгляда, и я резко поворачиваюсь к окну, где мерцающие огни города создают иллюзию жизни, которой у нас нет. Стекло холодное под лбом, но это ничего – оно хотя бы не смотрит на меня так, как он.

Внезапно его пальцы обхватывают мой подбородок – нежно, почти бережно, будто он боится причинить мне боль. Он поворачивает мою голову к себе, заставляя встретиться с его взглядом. Я хмурюсь, пытаюсь отстраниться, но его хватка становится крепче, и я сдаюсь. Мои глаза встречаются с его, и в них – непреклонная, властная воля.

— Ненавидь меня, котенок, — произносит Эймон, и каждое его слово ощущается как горький поцелуй. — Но знай: ты никогда не избавишься от меня. Мы связаны крепче любой цепи. 

— Я уже избавилась, — вырывается у меня, и мой голос звучит настолько уверенно, что я сама почти верю в это. — Ты просто не можешь с этим смириться. 

Его пальцы сжимают меня крепче, не оставляя ни единого шанса вырваться.

— Ты не избавилась, — его голос надрывается, когда он резко подается вперед и его губы оказываются в опасной близости от моих. — Ты просто убегаешь, но ты не сможешь убежать от себя. От того, что ты чувствуешь ко мне. 

Мои губы дрожат, но я не позволяю себе заплакать. Не сейчас.

— Я не чувствую ничего, — выдыхаю я. — Ничего, кроме ненависти.

Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня полностью. Его пальцы прослеживают контур моей скулы, и я чувствую, как кожа под ними горит.

— Ненависть – это тоже чувство, Лилиан, — его шепот едва слышен, но каждое слово отзывается эхом в моей груди. — И это чувство связывает нас сильнее, чем ты думаешь. 

Он прав. Ненависть – это не просто слово. Это огонь, который горит в груди, не давая забыть, не давая остыть. Она напоминает мне, что я все еще жива, что я не сдалась.

— Я не хочу этого, — стараюсь говорить твердо. — Я не хочу тебя. 

Его глаза темнеют, будто он видит сквозь мои слова, сквозь мою ложь.

— У тебя нет выбора, котенок.

Ком подступает к горлу, грозя вырваться потоком слез, но я отчаянно цепляюсь за остатки самообладания. Я хочу закричать, сорваться с места, бежать без оглядки, спрятаться там, где ни один луч его взгляда не коснется моего израненного сердца. Оно устало кровоточить, устало от этой нескончаемой боли. Но нельзя показывать слабость, нельзя позволить ему увидеть, как глубоко он вонзает свои когти.

— Ты не имеешь права, Эймон! – голос срывается в надломленный крик. – Ты не имеешь права отнимать у меня выбор!

Эймон медленно разжимает пальцы, отпуская меня из своего плена, и молча отстраняется, откидываясь на спинку сиденья. Его взгляд – тяжелый и пугающий, словно вылитый из тьмы –устремлен в лобовое стекло. Плечи, руки, все его тело напряжено до предела. Челюсти сведены в мертвой хватке. Я вижу его внутреннюю борьбу, и эта борьба разрывает меня изнутри с новой силой.

— Тебе нужен выбор? — наконец произносит он, не поворачиваясь. Его голос звучит глухо, словно сквозь дымку, с легкой хрипотцой, которая придает словам опасности. — Ты сама сделала это, котенок. Заставила меня дать тебе шанс. Так что вот он: я или смерть. Как тебе такой выбор, от чудовища, которого ты из меня лепишь?

Окружающий мир тонет в вязкой, ватной тишине, каждый звук глохнет, растворяясь в воздухе. Внутри что-то рвется – не тонкая нить, а последняя опора, и реальность теперь кажется чужой, не настоящей. «Я или смерть» – эхо повторяет, разрывая мое сознание, но смысл не укладывается. Он не мог этого сказать. Не после того, как его голос дрожал, выплескивая такую скрытую тоску. Не после рук, что держали меня так трепетно, будто я была хрупким чудом. Ни после каждого взгляда, каждого прикосновения, которые я слепо приняла за искренность.

Я смотрю на него и не узнаю. Это не тот человек, что говорил о шансе, о прощении. Этот просто ставит ультиматум. И самое страшное – я не удивлена. Где-то в глубине, под слоями лживой надежды, всегда лежало это знание: он не изменился. И не может измениться. Все его слова, все наши моменты – лишь искусно сплетенная им паутина, чтобы загнать меня в угол, заставить сдаться.

Тело не слушается, язык будто онемел. Внутри – хаос, смесь ярости, боли и чего-то еще, чему нет названия. Кажется, если я сделаю хоть движение, рассыплюсь на тысячи осколков. Но сквозь это отчаяние, сквозь ком в горле, пробивается что-то твердое. Не искра – скорее осколок моей упрямой воли. Я не сломаюсь. Не позволю ему этого.

Я не выбираю между ним и смертью. Я выбираю себя. Это мой выбор, и он будет самым трудным в моей жизни. Но я сделаю его. Чтобы доказать себе, что я сильнее, чем он думает. Что моя жизнь принадлежит только мне. И если уж выбирать, то я выберу свободу. Даже если это будет мой последний выбор. Я не позволю ему забрать у меня все. Я сама решу, как закончить эту историю. И пусть это будет мой ответ на его жестокость: я не его жертва. Я – сила, которую он недооценил.

Мой взгляд лихорадочно скользит по салону, пока не останавливается на бардачке. Конечно, он там. Где же еще? Это же машина Эймона. Я больше не могу сдерживаться – бросаюсь вперед. Пальцы неуправляемо цепляются за ручку бардачка. Тело охватывает мелкая дрожь, но я не сдаюсь.

— Что ты творишь? — его голос звучит спокойно, но это спокойствие обжигает, как огонь.

Молчание становится моим ответом. Внутри бушует ярость, вырываясь наружу хриплым проклятием, когда его пальцы касаются моего локтя. Но я быстрее. Бардачок распахивается с глухим стуком. Пальцы находят холодный металл прежде, чем он успевает среагировать. Пистолет тяжело ложится в ладонь, и этот вес кажется единственной реальной вещью в мире. 

— Котенок, — голос теряет мягкость, становится жестким, как металл в моих руках. — Что ты задумала?

Чистая, пронзительная дрожь проходит по коже, но пальцы сжимают рукоять крепче, до боли. Эймон смотрит на оружие, и его взгляд теряет прежнюю уверенность.

— Я только что вылез из преисподней и пока не собирался обратно, — он говорит это слишком мягко, почти ласково.

Я вдыхаю глубоко, будто перед прыжком в темную воду. Его лицо передо мной – знакомое, слишком знакомое, но сейчас в нем нет ничего, что когда-то заставляло меня колебаться. Это лицо не человека, а символ того, от чего бегу.

— Зачем тратить пули на ублюдка, которого они все равно не возьмут? — выплевываю я, и в этой фразе звучит последняя насмешка.

Скулы на его лице резко очерчиваются, челюсть сжимается от ярости.

— Это только для меня, — добавляю я, ощущая невероятную легкость, когда прижимаю дуло пистолета к виску.

Пальцем автоматически проверяю предохранитель. Механический щелчок раздается громче выстрела в напряженной тишине автомобиля. И вдруг я ловлю это мгновение – едва заметный спазм век, дрожь в уголке губ. Его страх. Настоящий, неприкрытый. Он боится. Боится за меня.

— Пожалуйста, — его руки медленно поднимаются в жесте отчаянной мольбы. — Дай мне ствол.

Горькая усмешка вырывается наружу. Слезы жгут веки, но я не даю им шанса пролиться. Дуло плотнее прижимается к виску, и в этом ледяном прикосновении – вся свобода, которую он так жестоко отнял.

— Котенок, пожалуйста, — хрипит Эймон, и я ощущаю каждую мышцу его тела, готовую к рывку. — Отдай мне чертов ствол.

— Ты хотел, чтобы я сделала выбор, — мой голос звучит твердо, удивительно ровно, без единого колебания. Я вижу, как он с трудом сглатывает, как его горло сжимается, и в этот миг я смакую его страх. — Я выбираю себя, Эймон. Я выбираю свободу от тебя. От твоих мерзких игр, от твоих горьких слов, от той липкой тьмы, что так долго пыталась поглотить меня. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Я больше не твой котенок. Я больше не твоя жертва. Я принадлежу только себе, это мой выбор.

Сердце грохочет в груди так громко, что его голос почти тонет в этом шуме:

— Котенок, я умоляю тебя… — Я вижу, как его самообладание рассыпается на глазах. — Не делай этого.

И тогда происходит чудо: внутри меня с треском рвется последняя цепь. Боль, сковывавшая меня месяцами, – острая, словно электрический разряд, очищает меня изнутри. Я чувствую, как отпускаю его навсегда – не только этого монстра, но и все те остатки себя, что когда-то позволяли себя ломать.

— Гори в аду, — выдыхаю я, и в этом тихом проклятии – вся необузданная ярость моей новой, с таким трудом вырванной свободы.

И прежде чем он успевает что-то сказать, прежде чем он успевает наброситься на меня, я зажмуриваюсь изо всех сил. Палец сам ложится на курок, и я нажимаю.

Тишина.

Тишина, которая звучит громче любого выстрела.

Едва слышный стон срывается с моих губ, теряясь в звенящей тишине, что сверлит висок острее иглы. Выстрел. Его нет. Зубы стиснуты до хруста, палец вновь давит на курок, но в ответ – лишь молчание. Распахиваю глаза, сквозь пелену слез вижу Эймона, прислонившегося спиной к дверце машины. Взгляд прикован к его лицу, к холодной, жуткой змеиной усмешке. Он улыбается, но в глазах… в глазах абсолютная темнота. Там плещется такая ярость, что боюсь даже дышать. Пистолет в руке дрожит, а внутри меня – пустота. Ледяная, мертвая тишина, какой я не знала прежде.

– Наигралась? – рычит он, и голос полон клокочущей ярости.

Я бессильно отвожу руку с оружием и швыряю пистолет прямо ему на колени.

– Почему-то я знал, что этот вечер закончится именно так, – цедит он, поднимая оружие. Из кармана достает магазин. – Черт побери, как же я рад, что догадался вытащить его, – с этими словами он вставляет магазин на место, выпрямляется и прячет пистолет за пояс спортивных штанов.

Я медленно откидываюсь на сиденье, закрываю глаза и пытаюсь понять, что чувствую. Но внутри – пустота. Глубокая, бездонная, как пропасть, в которую я только что заглянула. Ни страха, ни боли, ни даже облегчения. Ничего. Почему? Потому что я нажала на курок? Потому что я действительно хотела выстрелить, хотела умереть?

Кажется, я собственноручно вырвала из себя душу, оставив лишь жалкую тень былого «я». Во мне больше нет ни искры жизни, ни тепла, лишь ледяная пустота, сковавшая все вокруг. Даже сердце, словно уставший маятник, отбивает монотонный ритм, еле поддерживая тлеющее пламя существования. Осталась лишь оболочка, бездушная марионетка, чье тело больше не ведает ни боли, ни радости, ни надежды.

Внезапный рык мотора нарушает тишину, и мгновение спустя машина срывается с места. Веки распахиваются, и я вижу его. Эймон напряжен до предела – побелевшие костяшки сжимают руль так, словно он намерен раздавить его в пыль. Дыхание – рваное, тяжелое – обжигает тишину салона. Его взгляд, мрачный и сосредоточенный, прикован к дороге. Резким движением он отрывает руку от руля, выхватывает пачку Мальборо и сжимает ее так, что хруст смятого картона болезненно отдается в тишине салона. Его бьет дрожь – крупная, лихорадочная, мешающая прикурить. С трудом справляясь с непослушными пальцами, он все же щелкает зажигалкой и, молча, протягивает мне сигарету. Я смотрю на этот дрожащий огонек, пляшущий между его пальцев, на танец дыма, заполняющего пространство вокруг нас, и моя рука сама тянется к обманчивому спасению, к горькому привкусу забвения, который когда-то отвлекал от всего, пока в моей жизни снова не появился Эймон. Я жадно затягиваюсь, чувствуя, как никотиновый яд растекается по венам, принося с собой зыбкое подобие спокойствия.

Эймон прикуривает вторую сигарету, откидывается на спинку сиденья и молча курит, уставившись невидящим взглядом в темноту за окном. Я почти ощущаю, как внутри него кипит ярость, как он едва сдерживает рвущийся наружу гнев. И я не могу понять, что именно его так взбесило. Моя попытка свести счеты с жизнью? Или то, что я чуть не лишила его любимой игрушки?

— Знаешь, котенок, — его голос, низкий и ледяной, словно удар хлыста, полоснул по вискам, заставляя меня вздрогнуть, — столько времени прошло с тех пор, как ты сбежала от меня, а я все никак не могу заставить себя посмотреть запись с камеры. Не хочу видеть, как ты уходишь. Я для тебя монстр, знаю. Но давай я открою тебе тайну… Под этой броней скрывается плоть и кровь, такие же, как и у тебя. У меня тоже есть сердце. И я боюсь увидеть, как то, что я… что я, черт возьми, начал ценить, исчезает навсегда. Сейчас… Сейчас я это увидел.

Я затягиваюсь снова, чувствуя, как дым заполняет легкие, но он не приносит облегчения. Ничто не принесет. Потому что я уже сделала свой выбор. И этот выбор – не он.

— И как тебе? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю осознать их, и собственный голос кажется чужим, пугающе резким. — Понравилось?

Эймон резко сминает сигарету в кулаке, не обращая внимания на то, как пепел осыпается на сиденье. Он бросает то, что осталось от окурка в окно с такой силой, что стекло едва не трескается.

— Ты сегодня выжгла нас дотла, эмоционально… — его голос почти неразличим, но каждое слово словно ледяной осколок, вонзается в воздух. — А я… я превращу этот пепел в ничто. Физически.

Значит, это я уничтожила нас. Моя вина. Но если в этом есть хоть капля справедливости, я готова пройти через все, что сейчас со мной происходит, лишь бы ему тоже было так же невыносимо больно.

— Тебе больно? — спрашиваю я, выдыхая дым прямо в его сторону.

— Да, — почти шепчет он, все еще избегая моего взгляда.

Я изо всех сил сдерживаю подобие улыбки, наблюдая, как он снова и снова пытается прикурить уже третью сигарету. Скомканная пачка разбивается о пол, погребенная в черном пепле его отчаяния. Его пальцы судорожно дрожат, и это не гнев. Это настоящая, режущая боль, тень которой пляшет в каждом его движении.

— Я рада, — выплевываю я, и слова жгут мой язык. — Хочешь, станет невыносимо? — не дожидаясь ответа, обрушиваю на него правду, словно проклятие. — Это все твоя вина, Эймон. Из-за тебя гибнут невинные души. Ты несешь в этот мир лишь боль и страдание. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты словно черная дыра, поглощающая свет и надежду. Твои поступки оставляют за собой лишь пустоту и разрушение. Ты не способен на любовь, сострадание или понимание. Ты живешь только ради себя, не заботясь ни о ком. 

Он каменеет, словно пораженный ударом, рука с зажигалкой зависает в воздухе. Его глаза наконец встречаются с моими, и в их глубине я вижу его истину, то, что он так тщательно прятал.

— Ты не просто чудовище, Эймон. Ты — квинтэссенция всего самого мерзкого, и знаешь, мне до омерзения нравится видеть, как ты пожираешь не только меня, но и себя, — произношу я с холодным блеском в глазах. — Ты монстр, Эймон, и пока мое сердце бьется, моя жизнь будет твоим вечным напоминанием об этом.

В его глазах на мгновение вспыхивает нечто неуловимое. Может, это боль, обращенная в ненависть. А может, в них плещется и то, и другое – темный коктейль отчаяния.

— Переживу, котенок, — наконец отвечает он, и, к моему удивлению, его голос звучит спокойно, почти мягко. — А вот твоему сердцу осталось биться недолго. 

Возможно, каких-то несколько минут назад, прежде чем прижать дуло к виску, эти слова заставили бы меня содрогнуться от страха. Но теперь… теперь они мертвы для меня. Ничего. Только бездонная пустота, заполняющая все внутри.

— Думаешь, ты сильнее меня? — спрашиваю я, через силу заставляя голос звучать твердо. В нем нет страха, только горькое, неукротимое упрямство.

Эймон улыбается, но это не та улыбка, которую я когда-то любила. Это улыбка хищника, который знает, что добыча уже в его лапах. 

— Я подарю тебе нечто гораздо более глубокое, чем любая боль, которую ты когда-либо испытывала, — едва слышно произносит он. Его голос словно удушающий бархат, что обволакивает каждую клеточку, каждый нерв моего существа.

Я не отвечаю. Выбрасываю окурок в окно, его тлеющий кончик исчезает в мелькании огней. Чувствую, как внутри меня клубится что-то дикое, опасное. Ярость рвется наружу – разнести эту тачку в щепки, сжечь ее дотла, превратить в руины, так, как он уничтожил меня. Хочу сделать хоть что-то, но. Но сил больше нет. Совсем нет.

Всю дорогу до дома – ни слова, ни взгляда. Мы сидим как два чужих человека, разделенные тишиной, которая давит сильнее любых слов. Когда машина наконец останавливается у моего дома, облегчение накатывает сокрушительной волной. Я молча выхожу на улицу, не удостаивая его даже мимолетным взглядом. Если посмотрю – расплачусь. Если позволю себе хоть на миг встретиться с его глазами, все внутри разорвется, я снова окажусь там, на базе, где видела его мертвым. Но он и сейчас мертв. Мертв для меня. Возможно, как и я теперь для него. 

Дверь захлопывается за мной, и машина, взвизгнув шинами, срывается с места, поднимая облако пыли. Я стою на улице, жадно вдыхая этот пыльный воздух, чувствуя каждую песчинку в своих легких, как они обволакивают их похуже любой дряни, которую я курила. Ноги будто ватные, каждый шаг дается с трудом, с болью. Холод пронзает до костей, несмотря на летнюю духоту. Кажется, будто я тащу за собой тяжесть, которая с каждым шагом становится все невыносимее. Порожек перед домом кажется неприступной крепостью, каждая ступенька – маленькой пыткой. 

Я поворачиваю ручку, дверь легко поддается, и я почти рушусь в темную прихожую. Темнота принимает меня в свои объятья, как старый, давно знакомый друг. Я с силой выдыхаю, но желанного облегчения нет. Только мертвая пустота, та, что он оставил внутри меня. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, чувствуя, как холод пронзает насквозь, проникая прямо в самое сердце. Больно. Бесконечно больно. 

В горле пересохло, нестерпимо хочется пить. Иду на кухню, рывком хватаю первый попавшийся стакан, подставляя его под кран. Обжигающе холодная вода проходит сквозь меня, но не приносит облегчения. Смотрю на стакан в своей руке, и внутри что-то дергается: он вылетает, и с треском разбивается о стену. Осколки разлетаются вдребезги, словно злые, колючие звезды по всей кухне.

И тут меня сметает волна отчаяния и боли, такая огромная, что кажется, будто раскалывает меня изнутри.

— Ненавижу тебя! —рычу я, сгребаю тарелку со стола и с яростью обрушиваю ее об пол.

Потом еще одну. И еще. Резкий, рваный звон разбивающейся посуды рвет тишину дома, сливаясь с моими хриплыми, отчаянными криками. Крик – это последнее, что у меня осталось. Крик – это способ хоть чуть-чуть ослабить эту давящую, жгучую боль.

Слезы неудержимо текут ручьем. Я бьюсь в истерике, падаю на колени прямо в осколки, сжимаю голову в ладонях. Стекло впивается в кожу, но боль от него ничтожна. Кажется, что я погружаюсь в бездну, и мир вокруг пуст, никто не придет на помощь. Эта боль… она разрывает меня, обездвиживает, медленно убивает изнутри.

Я не знаю, сколько времени прошло. В какой-то момент силы иссякают, и я просто лежу на полу среди обломков моей прежней жизни. Тишина в доме давит, душит сильнее, чем звон разбитой посуды. Внутри – пустота. Полная, зияющая дыра. И только эта боль, все еще пульсирующая, жгучим напоминанием говорит о том, что я еще жива.

Или уже нет.

Марионетка. Вот теперь я стала той, какой он хотел меня видеть: безвольной куклой, бездушной вещью, полной пустышкой.