Не Прощай Меня

Эймон.

Поднимаю руку, смотрю на часы – и внутри все обрывается. Всего полтора часа сна. Жалкие полтора часа. С тех пор как под утро вернулся от Лилиан, сон стал недостижимой роскошью. Закрываю глаза, проваливаюсь в забытье, но через час – два снова выныриваю на поверхность. Лилиан. Она преследует меня в каждой мысли, в каждой клеточке. Ее слова, брошенные так легко, будто между нами ничего не произошло. Будто эти два месяца разлуки – лишь мимолетное мгновенье. Будто она действительно хотела, чтобы я был рядом. 

Приподнимаюсь на кровати, тянусь за сигаретами. Щелкаю зажигалкой, затягиваюсь, выпуская дым в тишину. Тишина в груди, но в голове – Лилиан. Она, конечно, сошла с ума, приглашая меня в свою постель. Совсем потеряла голову. Она хоть понимает, что было бы, если бы я согласился? Нет, я бы не согласился. Но если бы? Думает, я бы просто лег рядом и заснул? О чем она вообще думала? А я? Я всю ночь сидел и смотрел на нее. Черт, о чем я только не думал. О том, как хочу ее. 

Хочу затрахать ее до смерти.

Выпускаю дым, и губы сами растягиваются в улыбке. Я, наверное, единственный, кто действительно может это сделать. Хотя всегда держал себя в руках, даже с теми, кто готов терпеть все за деньги. Но иногда… иногда я хотел большего. А Лилиан… она другая. Не шлюха. Не очередная подстилка. Она не заслуживает, чтобы я относился к ней без уважения. Но, черт возьми, на базе, когда она опустилась на колени и взяла меня в рот, я едва сдержался, не предложив ей денег, лишь бы она позволила мне сделать с ней все, что я хочу. Жестко. Грубо. Больно. Грязно. Но я не опустился до этого. Зачем? Ведь я знал: на следующий день она и так будет моей. Полностью. Бесплатно.

Ее я трахал так, как никто и никогда. В тот вечер на базе я забрал ее целиком: каждую дырочку, каждый вздох, каждый стон. Все это – мое. И она действительно думала, что я просто лягу рядом и усну? Какая же глупышка. Она должна сказать мне спасибо за то, что я сдержался и остался сидеть в этом проклятом кресле, представляя, как она скачет на мне…

Я стону, сжимая сигарету так, что чуть не ломаю ее. Как я должен держать себя в руках, когда она рядом? Когда ее дыхание смешивается с моим, когда ее глаза смотрят на меня так, будто видят насквозь, когда ее голос зовет меня к себе… Это не просто пытка. Это ад, который я сам себе устроил. 

Затягиваюсь сигаретой, но даже дым, горький и едкий, не может заглушить этот огонь внутри. Мысли о ней сжигают меня, как кислота. Что это за чувство? Почему оно такое сильное? Потому что я давно не был с женщиной? Или потому, что я хочу ее до одури, до потери рассудка, до той черты, где уже не понять – это желание или безумие? Я что, правда этого хочу? Хочу сильнее, чем можно вообразить. Если бы я не пытался казаться лучше, чем я есть, если бы не играл в этого «правильного парня», который не торопит события… Я бы лег к ней. И тогда она поняла бы, что позвать меня было ее роковой ошибкой. 

Если бы я подошел тогда – остановиться было бы невозможно. Мои пальцы впились бы в ее кожу не для ласки, а чтобы оставить синяки, отметины, неоспоримые доказательства моего владения.

Если бы прикоснулся – оторваться было бы выше моих сил. Я бы чувствовал под пальцами каждый мускул, каждую дрожь, каждый спазм ее тела, пока она не перестала бы отличать боль от удовольствия.

Если бы вдохнул ее запах – это стало бы последним, что я помню перед тем, как потерять контроль. Я бы впился зубами в ее плоть, чтобы почувствовать, как она трепещет подо мной, как ее кровь смешивается с потом на моем языке.

И тогда…

Тогда я бы действительно затоптал ее в этот проклятый матрас. Не из ненависти. Не из мести. А просто потому, что не смог бы иначе. Пока ее хрип не стал бы единственным звуком в комнате. Пока сломанные ребра не начали бы врезаться в мою грудь при каждом движении. Пока…

Я прикрываю веки, но это не спасает. Воздух густ от табачной горечи и чего-то металлического, будто само отчаяние осело на стены. Этот смрад въелся в шорты, в простыни, в мои легкие. Он давит, как и эта невыносимая тяжесть между ног – пульсирующая, раскаленная, заставляющая стиснуть зубы от боли при малейшем движении.

Лед.

Мне нужен лед. Ледяная вода, ледяные стены, ледяное полотенце на шею – что угодно, лишь бы потушить этот огонь под кожей.

Я резко распахиваю глаза. Быстро тушу сигарету в пепельнице, наблюдая, как последний дымок растворяется в воздухе. Тело поднимается с кровати само – мышцы напряжены до дрожи, каждый шаг отдается ноющей пульсацией в паху. Дверь в ванную кажется единственным спасением в этом душном пекле.

Вода обжигает кожу, но я стою под ней, жду, когда мысли о Лилиан утихнут. Смотрю, как густая пена стекает по телу в слив, и ловлю себя на мысли, что хочу выпустить пар. Но я что, гребаный подросток? Сколько мне лет, чтобы доводить себя до оргазма, представляя женщину, которую могу взять, когда захочу? 

Я стискиваю зубы до хруста в челюсти, до той поры, где боль уже готова перетечь в осколки. Ледяная вода не помогла – она лишь закалила ярость, превратив ее в нечто острое и целенаправленное. Выхожу из душа, натягиваю свои проверенные шорты – свободные, но нихуя не скрывающие моего «проблемного состояния». Зеркало передо мной беспощадно демонстрирует все это дерьмо: напряженные мышцы пресса, капли воды на груди и, конечно же, этот огромный стояк, который как будто издевается надо мной.

Вспоминаю, как в четырнадцать лет боролся с такими же проблемами. Тогда спасался холодным душем и мыслями о нашей училке по математике – тетке с усами и бородавкой размером с четвертак. Давил на пах и молился, чтобы мать случайно не застала меня в таком позорном состоянии. Смешно. Но хотя бы тогда у меня был выход. Были какие-то девчонки, было куда это девать. А сейчас… сейчас даже руку опустить ниже пояса – и сразу Лилиан перед глазами. Только она.

Черт.

Остается только одно – идти на кухню, набить желудок чем попало и надеяться, что этот ублюдочный гормонный шторм хоть немного утихнет. Разворачиваюсь и выхожу из спальни. Радует, что хотя бы Марио нет дома и не придется выслушивать его остроумные шуточки в адрес моего плачевного состояния.

Мои голые ступни шлепают по деревянному паркету, пока я быстро спускаюсь по лестнице, уже представляя, как буду опустошать холодильник. Но едва переступаю порог кухни – замираю на месте.

Вы что, блять, издеваетесь надо мной?!

— Ой! — испуганно взвизгивает Фиделина, прижимая пустой стакан к груди. Ее круглые глаза смотрят на меня с наигранным испугом. — Эймон, ты меня напугал, — она надувает губы, словно обиженный ребенок. 

Фиделина включает кран, наливает воду в стакан, а я не могу оторвать взгляд от ее фигуры. Короткая, обтягивающая юбка ярко-красного цвета, под стать ее помаде, и белая шелковая блузка с глубоким вырезом, из которого выглядывает пышная, упругая грудь. Я с трудом сглатываю, заставляя себя отвести взгляд. 

— Что ты здесь делаешь? — сухо спрашиваю я, подходя к кухонной стойке и нажимая на кнопку кофеварки. 

Фиделина становится рядом, облокачиваясь на стойку. От нее пахнет дорогими, резкими духами, которые так любят эскортницы. Я едва сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть ее подальше.

— Отбываю свое наказание, — говорит она, улыбаясь, когда я недоуменно смотрю на нее. — Синьор наказал меня за то, что я якобы цепляюсь к вашей малышке, хотя это не так, — она делает акцент на последних словах и раздраженно закатывает глаза. — И вот теперь мне предстоит разбираться с бумагами, которых накопилось столько, что, кажется, я буду заниматься этим до конца своих дней.

Ей повезло, что Марио первым добрался до нее. Вчера я был настолько зол, что готов был прибить эту суку за то, как она вымещает на Лилиан свою ревность. Лилиан ошибалась, говоря, что у Фиделины недостаток внимания. Она живет в особняке Марио, и там этого внимания столько, что она уже зажралась. 

Фиделина крутится вокруг мужчин, которые привыкли брать все и сразу. Она чувствует себя особенной, когда ею пользуются такие, как Марио или я. Но тут появляется Лилиан, и все наше внимание переключается только на нее. И Фиделина чувствует себя обделенной. Она ревнует, хотя не имеет на это никакого права. Она обижается, что никто из нас не обращает на нее внимания, хотя я уверен, что сегодня Марио уже воспользовался ее ртом – раз уж она говорит о наказании. 

Складываю руки на груди и замечаю, как у нее загораются глазки. Я узнаю этот блеск в ее глазах и могу догадаться, о чем она думает. Фиделина скользит по мне взглядом, ухмыляется и ставит стакан на стойку. Я напрягаюсь, когда она подходит ко мне вплотную, и ее духи начинают душить сильнее, чем мысли о Лилиан. 

— Но ты можешь сделать мое наказание гораздо интереснее, — лепечет она мягко, почти ласково. Ее ноготь касается моей груди и медленно скользит вниз. Она смотрит мне в глаза, и ее улыбка становится шире. — Ты же знаешь, как меня возбуждают плохие парни, — ее палец пересекает мой пресс и цепляется за резинку шорт. Она подходит еще ближе, и тут ее ладонь смыкается на моем члене. Я стискиваю челюсти. — Возьми меня на этом кухонном столе, Эймон. 

Я опускаю взгляд на ее грудь, и уголки губ непроизвольно взлетают вверх. Фиделина… Она всегда была легкой добычей, способной утолить этот звериный голод, что пульсирует в моих жилах. Мой член напряжен, и я могу сделать с ней все, что захочу. Поставить на колени и воспользоваться ее ртом. А лучше прижать к кухонной стойке и взять то, что она так охотно предлагает.

Но нет. Я хочу только Лилиан.

В одно мгновение я хватаю Фиделину за горло, и ее губы выдыхают тихий стон. Глаза, широко распахнутые, полны удивления и страха, когда я притягиваю ее лицо к своему.

— Убери руку, — рычу я, и мой голос звучит как низкий гром, — или я сделаю это за тебя.

Фиделина пытается сопротивляться, однако ее хватка слабеет. В ее глазах мелькает тень обиды, но мне плевать. Она может строить из себя жертву, может дрожать и умолять, но это ничего не изменит.

— Почему? — шепчет она, и ее голос звучит как тонкая нить, готовая порваться. — Что в ней такого, что ты хочешь ее, а не меня?

Ярость, горячая и неудержимая, поднимается внутри меня. Пальцы сжимают ее шею еще сильнее, и я вижу, как ее зрачки расширяются, ресницы трепещут, а губы – эти наглые, пухлые губы – дрожат.

— Потому что Лилиан не ищет внимания, — отвечаю я низким голосом. — Она не пытается доказать свою значимость через постель. Она – не ты.

Фиделина замирает, и в ее глазах я вижу вспышку боли, но это не трогает меня. Она медленно отпускает меня, и я резко отбрасываю ее, как ненужную вещь. Она – не Лилиан. И никогда ею не станет.

— Ты, как всегда, очарователен, Эймон, — бормочет Фиделина, поправляя воротник рубашки с преувеличенной нежностью.

Не обращая на нее никакого внимания, я хватаю кружку, наливаю себе кофе, черный и обжигающий, как мои мысли.

— Исчезни, — бросаю я, чувствуя, как раздражение копится где-то глубоко внутри. Глоток кофе обжигает губы, но я почти не замечаю этого. Сажусь за стол, но настроение уже испорчено, и аппетит пропал.

Фиделина разворачивается и выходит из кухни, но через мгновение возвращается. Ее взгляд виноватый, но в нем есть что-то еще – расчет.

— Эймон... — начинает она, и я приподнимаю бровь, ожидая подвоха. — Поможешь мне с документами, пожалуйста? — ее губ касается легкая, почти невинная улыбка.

Документы Марио? Серьезно? У меня что, больше нет дел?

— Нет, — отвечаю я и улыбаюсь, когда вижу, как ее лицо омрачается.

Она задумчиво кусает губу, а затем смотрит на меня с тем самым хитрющим блеском в глазах, который я уже давно научился распознавать.

— А я расскажу тебе сплетни из ресторана, — она дергает бровью, и на ее лице появляется ухмылка.

— Не интересно, — отрезаю я, бросая на нее холодный взгляд.

— Расскажу про Лилиан, — добавляет она, и ее голос звучит как последний козырь.

Маленькая хитрая сучка. Она знает, куда бить.

— Идем, — соглашаюсь я, поднимаясь из-за стола.

Фиделина хлопает в ладоши, но это не детский восторг – это жест победительницы, которая знает, что добилась своего. Она разворачивается и, плавно покачивая бедрами, выходит из кухни, направляясь к кабинету Марио на втором этаже, рядом с его спальней. Я допиваю кофе, последний глоток обжигает горло, а остатки выплескиваю в раковину. Кружка остается на столешнице, а я медленно иду за Фиделиной, надеясь, что эта бумажная рутина хоть как-то отвлечет меня от предстоящей встречи с Лилиан.

Сегодня, котенок. Сегодня мы наконец увидимся.

Кабинет Марио – это хаос, воплощенный в бумагах. Документы повсюду: на столе, полках, в коробках, которые громоздятся у окна. Фиделина стоит посреди комнаты, руки на бедрах, ее взгляд прикован к столу, а на лице читается смесь отчаяния и решимости. Я закрываю дверь, спокойно прохожу через комнату и опускаюсь в большое кожаное кресло за столом.

— Не понимаю, как за неделю здесь могло скопиться столько всего, — говорит она, хмуря брови. Ее голос звучит ровно, но в нем слышна легкая нотка раздражения. — Я уже три часа копаюсь здесь, и конца не видно. Видишь эти коробки? — Она подходит к стопке коробок у окна и поднимает на меня взгляд, в котором читается вызов. — Это моя работа. Белая – для финансовых документов, красная – контракты и сделки, черная – оперативные данные, а желтая – юридические. — Она указывает на каждую коробку с точностью, которая говорит о том, что она знает, что делает. — Я займусь полками, а ты разбери стол.

Я смотрю на коробки, потом на стол, заваленный бумагами, и тяжело вздыхаю. Но внутри меня уже начинает копиться азарт. Хаос – это то, с чем я умею работать. Особенно когда речь идет о документах Марио, в делах которого я разбираюсь лучше, чем кто-либо другой. Беру первую стопку бумаг, читаю заголовок: «Договор с поставщиками химикатов для производства наркотиков». Пролистываю, бегло пробегая глазами по списку веществ: эфедрин, ацетон, серная кислота и прочая дрянь. Далее – объемы, стоимость, условия поставки, сроки, места доставки, способы транспортировки... Аккуратно собираю документы в стопку и бросаю их в красную коробку.

— Кстати, я хотела кое-что спросить, — раздается голос Фиделины. Она стоит у полок, перебирая бумаги, но ее внимание явно не на них. Голос звучит тихо, но в нем слышится искреннее любопытство. — Почему ты не ревнуешь Лилиан к синьору Гуэрра?

Я поднимаю на нее взгляд, выгибая бровь.

— А с чего бы мне ревновать к Марио? — спрашиваю я, и в голосе звучит неподдельное удивление. Я действительно не понимаю, зачем ей это знать, особенно учитывая, какие отношения связывают меня и Марио.

Она подходит к коробкам, аккуратно кладет пачку бумаг в красную, предназначенную для контрактов и сделок.

— Просто... это странно, что ты позволяешь синьору видеть ее... — она запинается, и в ее голосе появляется нотка нервозности, — видеть ее разной.

А, вот оно что. Ее беспокоит, что я позволяю Марио видеть Лилиан голой. Я усмехаюсь и беру следующую пачку документов, перевязанную черной веревкой.

— Марио – последний человек на земле, к которому я буду ее ревновать, — отвечаю я, просматривая бумаги о закупке оружия. — Я знаю, что он никогда не перейдет черту. Не сделает ничего, что могло бы мне не понравиться. Мне все равно, что он видит ее голой или общается с ней. Наоборот, это даже добавляет мне спокойствия. Так что тебе тоже стоит перестать ревновать Марио к Лилиан.

На самом деле все куда проще. Я воспринимаю Лилиан как свою собственность. Не в эмоциональном или социальном смысле, а именно в физическом. Для меня важно, чтобы ее тело оставалось неприкосновенным для других. Взгляды, внимание со стороны посторонних – это я еще могу игнорировать. Они не оставляют следов, не нарушают границ. Но прикосновение... Прикосновение – это уже вторжение. Оно нарушает те невидимые линии, которые я провел вокруг нее в своем сознании. Каждое касание – это посягательство на то, что я считаю своим. И каждое такое посягательство требует наказания.

Я не ревную Лилиан в традиционном смысле. Меня не волнует, кто смотрит на нее, кто говорит с ней, кто думает о ней. Взгляды – это что-то эфемерное, неосязаемое. Они не оставляют следов. Но прикосновение – это реальность. Оно вторгается в мой мир, нарушает его порядок. Лилиан – моя. Не в смысле любви или привязанности, а в смысле плоти и крови. Ее кожа, ее дыхание, ее тепло –  все это часть моего мира. И если кто-то другой попытается забрать это, я не буду просто стоять и смотреть. Я убью его.

Фиделина молчит, но я вижу, как ее взгляд скользит по моему лицу, пытаясь уловить то, что я не говорю вслух. Она понимает, что за моими словами скрывается нечто большее, но не решается копать глубже. И это правильно. Потому что некоторые границы лучше не переступать.

— Ой, я же обещала тебе рассказать сплетни, — наконец вспоминает Фиделина, и я едва сдерживаю саркастический вздох. Думал, уже не дождусь. — В общем, Жаклин на днях заметила, что после пяти к твоей малышке заглядывает один паренек... — она поднимает взгляд с бумаг в руках и, заметив, как я пристально за ней наблюдаю, торопится продолжить: — С тобой, конечно, несравним. Эймон. Ты бы его видел – худой, среднего роста, светленький... — она морщится, как будто только что попробовала что-то кислое, и по описанию я сразу понимаю, что речь идет о Тайлере. — Не знаю, что она в нем нашла, честно. У твоей малышки, видимо, совсем плохо со вкусом...

— Фиделина... — рычу я, сжимая документы в руках так, что бумага слегка хрустит.

Она спохватывается, бросает бумаги в черную коробку, и на ее губах появляется странная, чуть виноватая улыбка.

— Так вот, Жаклин как-то подслушала их разговор, над которым мы потом смеялись до слез, — она хмыкает, а я, бросив документы в коробку, откидываюсь на спинку кресла, готовясь слушать дальше. — Этот парнишка, кажется, его зовут Тайлер, рассуждал о том, что очень хочет пригласить Лилиан в наш ресторан. Говорит, заработает денег и обязательно сводит ее на свидание. А Лилиан ему отвечает: «Ты сначала заработай, а потом на свидание зови», — Фиделина заливается смехом, и я не могу сдержать улыбку, хотя и стараюсь сохранять серьезное выражение лица. — Эймон, она так ему и сказала! Жаклин говорит, парень так покраснел, что даже ей стало неловко.

Этот парнишка... Я знаю, что Лилиан не будет с ним, конечно же нет, потому что она будет со мной. Но этот сопляк своим существованием уже начинает меня раздражать. Решил пригласить Лилиан на свидание в ресторан Марио. Зная, какие там цены, могу с уверенностью сказать, что работать ему придется очень долго. Ну что ж, я с удовольствием избавлю его от этой затеи.

Фиделина, заметив мою улыбку, продолжает с энтузиазмом:

— Представляешь, он еще сказал, что будет копить на ужин, даже если это займет у него год! Лилиан, конечно, только посмеялась. Она, видимо, даже не поняла, что он серьезно.

Я качаю головой, но внутри чувствую легкое раздражение.

— Пусть копит, — говорю я, хватая следующую пачку бумаг. — Только вряд ли он успеет.

Пробегаю глазами по первому листку и понимаю, что это документы на грузы, перевозимые через порты. Контейнеры, коробки, данные о маршрутах транспортировки наркотиков, способы уклонения от таможенного контроля. Фиделина подходит ко мне, и я поднимаю на нее вопросительный взгляд.

— Может, дать пареньку время немного помечтать? — говорит она, протягивая руку за документами.

— Мечтатели редко долго живут, — сухо отвечаю я, и она замирает на мгновение, прежде чем снова рассмеяться и забрать у меня бумаги.

— Ох, Эймон, ты всегда так драматичен. Но, знаешь, мне нравится, как ты это делаешь.

Я лишь усмехаюсь в ответ, но в голове уже строятся планы. Тайлер, конечно, не представляет для меня реальной угрозы, но его настойчивость начинает действовать на нервы. И, возможно, ему стоит напомнить, что некоторые мечты лучше оставить несбыточными. Однако я должен быть терпелив. Убью его, когда Лилиан снова будет у меня в руках. Тогда у нее не останется выбора, кроме как смириться с его смертью, а не строить из этого трагедию, как это было с копом.

— И самое интересное, что ты должен знать, — продолжает Фиделина, ее голос звучит натянуто, пока она пытается достать с верхней полки какую-то красную папку. — Завтра Лилиан с девочками собирается в клуб. У Дебби, официантки, с которой дружит твоя малышка, завтра день рождения. Они давно планировали сходить в клуб. Лилиан сначала была за идею, потом начала сдавать назад, но вчера девочки все-таки настояли, чтобы она пошла. Лилиан сдалась.

Я отрываю взгляд от отчетов о денежных потоках, которые включают отмывание денег, и хмуро смотрю на Фиделину. Она достала красную папку и лениво перелистывает файлы, изучая содержимое.

— Кто еще идет в клуб из наших? — спрашиваю я, и мой голос звучит убийственно спокойным, хотя от одной мысли, что Лилиан собирается пойти в клуб, я готов подорваться и спалить весь этот город.

Фиделина закрывает папку и вздыхает.

— Документы на дом, в котором живет твоя золушка, — бормочет она, размахивая папкой. Она подходит и бросает ее в желтую коробку. — Отвечая на твой вопрос, в клуб идет Жаклин, просто потому что ей, кажется, начинают нравиться эти невинные овечки. Адреа лучше отдаст себя на растерзание голодным волкам синьора, чем пойдет в ту дыру, которую они называют клубом. А я... — она раздраженно пожимает плечами, — у меня нет выбора. Синьор сказал, что я обязана туда пойти, хотя бы потому, что я должна сблизиться с персоналом ресторана.

Если Лилиан идет в клуб, то я тоже буду там. Хотя, честно говоря, не уверен, что после сегодняшнего разговора со мной она все еще захочет туда отправиться. Нет, она вообще не должна идти. Потому что я знаю, к чему это приведет. Кто-нибудь обязательно выведет меня из себя, и тогда я начну убивать без разбора. Так что, если моя девочка умная, она останется дома. Но если она решит пойти туда только для того, чтобы позлить меня... что ж, я не могу остаться в стороне. Я пойду. Не для того, чтобы вмешиваться, а чтобы наблюдать. Чтобы убедиться, что никто не переступит черту и не прикоснется к тому, что принадлежит мне. А если прикоснется... Тогда я повеселюсь.

— Хорошо, — говорю я, возвращаясь к документам. — Завтра вечером я загляну к вам. Просто чтобы убедиться, что все идет по плану... И что ты стараешься вести себя дружелюбно с новыми подругами.

Фиделина бросает на меня косой взгляд, но ничего не говорит, продолжая перебирать бумаги. Она знает, чем закончится завтрашний вечер, раз уж я планирую заскочить на день рождения какой-то там официантки. А как именно он закончится, покажет мне сегодняшняя встреча с Лилиан. Черт побери... Как же я соскучился по ней. Хочу обнять ее, прижать к груди и больше никогда не отпускать. Хочу коснуться ее, почувствовать, как ее пульс трепещет под моими пальцами, как она рвется ко мне, даже если сама этого не осознает. Я просто хочу, чтобы она была рядом. Потому что она моя. И мне плевать, хочет она этого или нет. Она моя. Навсегда. И даже смерть не сможет разлучить нас. Хотя эта стерва пыталась. Она пыталась забрать меня, вырвать из этого мира, разорвать связь, которая держит меня рядом с Лилиан. Но я выжил. Я всегда выживаю. Смерть может подождать, потому что у меня есть дела поважнее.

Спустя три часа, утонув в бесконечных бумагах, мы наконец завершаем. В тот же миг в кабинет врывается Марио. Он в ярости. Но гнев его обращен на Фиделину, что скинула на меня всю эту волокиту. Он резко сдергивает пиджак, оставаясь в одной рубашке и брюках, и тяжело валится на маленький кожаный диван, широко расставив ноги. Я все еще за столом, пока Фиделина занимается влажной уборкой.

— Она сегодня интересовалась тобой, — мурлычет Марио, его голос словно бархат, а взгляд хитро скользит на меня из-под полуприкрытых век. — Пыталась понять: ты был лишь сном этой ночью или она видела тебя наяву. — Он улыбается, и его голос становится едва слышным. — Я ответил, что эту головоломку она должна решить сама.

Моя девочка. Я был уверен, что она сочтет это просто сном.

— Как она себя чувствует? — спрашиваю я, наблюдая, как Фиделина, принимая свою любимую позу, встает на колени и начинает протирать пыль с нижних полок. 

— Хорошо, — вздыхает Марио, и в его голосе столько тепла, что его хватит, чтобы согреть этот дом даже в самую лютую зиму. — Настолько хорошо, что готова к встрече с тобой. Но, пожалуйста, Эймон, — наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу только искреннюю заботу. — Не дави на нее. Дай ей время осознать, что ты настоящий, что ты здесь. Я хочу, чтобы эта встреча принесла вам радость, вы ведь не виделись больше двух месяцев. Будь сдержаннее, нежнее, ласковее с нашей девочкой. Она заслуживает этого. Заслуживает, чтобы к ней относились с любовью. 

— Синьор, вы это серьезно? — вмешивается Фиделина, поднимаясь с колен. Она поворачивается к Марио, и на ее лице появляется хитрая ухмылка. — Эймон и любовь – вещи несовместимые. — Она переводит взгляд на меня, и в ее глазах мелькает что-то похожее на печаль. — Прости, Эймон, я знаю, какой ты есть, и поверь, я бы приняла тебя таким. Но Лилиан... Она никогда не сможет принять тебя. Просто потому, что ты не способен дать ей то, что она действительно заслуживает. И она... она слишком другая. Не из нашего мира. Мне обидно, что она даже не пытается понять тебя. 

Я молчу, чувствуя, как слова Фиделины медленно оседают во мне, как тяжелый камень, брошенный в темную воду. Она права, конечно. Но это ничего не меняет. Лилиан... Она другая. И, возможно, именно поэтому она так важна для меня. Она – как первый рассвет, пробивающийся сквозь беспросветную ночь, в которой я давно заблудился. Она приносит то, чего мне не хватает: обжигающее тепло, что незнакомо мне, и ослепительный свет, который я давно перестал замечать.

— Тебе рот нечем занять, Фиделина? — рычит Марио, его голос жесток, как удар, и резок, как отточенное лезвие.

Фиделина замирает, ее глаза становятся большими, почти детскими, но в них читается что-то большее, чем просто покорность.

— Вместо того чтобы болтать, займись чем-то полезным, — он хлопает себя по бедру, и его губы растягиваются в холодном, хищном оскале.

Я смотрю, как Фиделина приближается к нему и опускается на колени. Ее юбка подскакивает, открывая взору загорелые бедра, а ладони бесшумно скользят по ногам Марио с отработанной легкостью. Наши взгляды встречаются, и мы одновременно кривим губы в усмешке, словно два сообщника, посвященные в тайны этого теневого представления.

На первый взгляд, Марио излишне резок с ней. Его слова остры, поведение граничит с унижением. Но это лишь видимость. Фиделина... она сознательно позволила ему подобное обращение. Более того, она искала этого. Ей по вкусу, когда над ней властвуют, когда ее держат в узде. Это ее способ коммуникации, ее путь к ощущению ценности, важности, даже если эта важность достигается через покорность.

Сейчас, глядя на нее, я вижу влажный блеск в ее глазах, чуть разомкнутые губы и участившееся дыхание. Она упивается происходящим. Ей нравится эта игра, где она – лишь беспрекословное орудие в руках Марио, где ее ценность определяется тем, насколько безукоризненно она следует его воле.

Я не стану здесь задерживаться, чтобы смотреть, как эта сучка будет ублажать его своим ртом. Поднимаюсь из-за стола, потягиваюсь, чувствуя, как тело жаждет размяться, и устремляюсь к выходу. Но едва я переступаю через порог, как меня останавливает голос Марио, тягучий, насмешливый:

— Не ревнуй, Caro, это ничего не значит, — бросает он, и я разворачиваюсь, впиваясь в него взглядом. — Я по-прежнему люблю тебя.

Конечно же. Я криво усмехаюсь и демонстративно посылаю ему средний палец, в ответ на что Марио лишь воздушно целует меня, откидываясь на спинку дивана. Как раз в этот миг голова Фиделины оживает. Я бросаю на нее взгляд, задерживаюсь лишь на мгновение, а затем покидаю кабинет, оставляя их.

Я хватаю сигареты и телефон из спальни, а затем стремительно спускаюсь на первый этаж. Рушусь на диван, прикуриваю, позволяя дыму опалить легкие, и тянусь за ноутбуком. Экран загорается, и я запускаю программу, открывающую доступ к Лилиан. Марио вернулся, а значит, она уже дома. Интересно, что она делает без моего присмотра?

Я мгновенно нахожу ее на кухне. Она сидит за столом, уставившись на стакан воды. Ее взгляд пуст и затуманен, словно в прозрачной толще ищет ответы на свои терзающие вопросы. Она медленно вращает стакан, подносит к носу, вдыхает, и лишь затем делает крошечный глоток.

Что она там силится рассмотреть? Неужели она почуяла неладное, заподозрив порошок в воде? Умница, не дурочка. И мне действительно не хочется этого, но сегодня ей придется принять снотворное. Мне это необходимо. Я хочу явиться эффектно, внезапно, а для этого мне нужно усыпить свою девочку. В последний раз.