Глава 12.
Эймон.
Откидываюсь на диван, чувствуя, как мягкая ткань обнимает спину. На огромной плазме перед нами Нейт Диаз и Хорхе Масвидаль выясняют, кто из них достоин титула «Чемпиона самых крутых парней» на UFC 244. Я уже видел этот бой, когда он вышел в 2019-м, но Марио сегодня решил устроить вечер лучших поединков. Он вернулся из ресторана в подавленном настроении, достал бутылку виски и улегся на диван, желая отвлечься. А что может быть лучше, чем посмотреть на поединок хороших бойцов? Ну а раз я никуда не спешу, почему бы не присоединиться?
Смотрю, как Хорхе пытается завалить Нейта, но тот, хоть и с рассеченной бровью, с лицом, залитым кровью, все еще сопротивляется. Упрямый, как всегда. Но через пару попыток Хорхе все же валит его, и я невольно улыбаюсь.
— Хочу на ринг, — говорю я, выпуская дым в потолок.
— Я против, — моментально отвечает Марио, не отрывая глаз от экрана.
Я хмурюсь и поворачиваюсь к нему.
— Это еще почему? — возмущаюсь, хотя в голосе больше любопытства, чем злости.
Марио лениво потягивается, и я задерживаю взгляд на том, как играют мышцы его торса под бледными шрамами и татуировками. Мне нравится видеть его вот таким – расслабленным, в спортивных штанах, развалившимся на диване, как обычный парень после тяжелой тренировки. Но я-то знаю лучше.
Его лицо сохраняет это дежурное выражение заинтересованности боем на экране, однако я вижу едва заметное напряжение в уголках губ и тот особый блеск в глазах, который появляется, когда его мысли уносятся куда-то далеко от этого уютного гнездышка.
Марио и MMA – это любовь до гроба. Его «L'Inferno» – это не просто сеть подпольных боев, это его детище, его религия. Помню, как лет семь назад впервые зашел в один из таких клубов. Вонь пота, крови и адреналина, рев толпы, жаждущей зрелищ – настоящий ад в миниатюре. Я тогда усмехнулся, глядя на этих ублюдков, готовых переломать друг другу кости за пару сотен баксов.
Смешно было… ровно до того момента, пока сам не оказался в клетке. Там, под ослепляющим светом прожекторов, когда твой противник дышит тебе в лицо, а толпа орет как одержимая, понимаешь – это не просто драка. Это нечто большее. Ты смотришь на оппонента и чувствуешь только одно – его скорую смерть.
Сейчас «L'Inferno» – это не просто подпольный клуб. Это легенда. Самый популярный клуб в Италии, Штатах и Мексике. И я даже чувствую легкую гордость, что именно благодаря мне он стал таким известным в Нью-Йорке. Сколько озверевших парней пытались сломать меня, сколько раз они хотели доказать, что я не так уж непобедим… Но я не из тех, кто позволяет себе упасть. Я бьюсь до конца. Всегда. И всегда побеждаю. Марио это знает, поэтому его резкий ответ немного задевает меня.
— Потому что тебе это не нужно, — наконец отвечает Марио, его спокойствие не может скрыть пробивающейся усталости. — Ты бьешься не ради денег. Ты бьешься ради того, чтобы видеть, как оппонент корчится у твоих ног. Ты хочешь убивать, Эймон. И если ты так жаждешь крови, я могу хоть сейчас отправить тебя в Мексику разобраться с Рамоном Карденасом.
Он делает глоток виски, стакан мягко опускается ему на колено. Марио поворачивается ко мне, его глаза холодны, но в них читается решимость.
— Этот ублюдок начинает вести себя слишком смело, хотя я четко дал понять, что не потерплю такого. Его люди уже толкают кокаин на моей территории, и все потому, что старый хрыч Рамон никак не сдохнет. Видимо, он ждет, чтобы я ему в этом помог.
Я тушу сигарету, откидываюсь на спинку дивана и скрещиваю руки на груди.
— И ты хочешь, чтобы я поехал в Мексику только для того, чтобы убрать твою территорию от мусора? — спрашиваю я, прищуриваясь.
Марио отрывает взгляд от плазмы и медленно поворачивается ко мне.
— Я хочу, чтобы ты убил Рамона, — его голос резок и безапелляционен. — Давно пора было избавиться от него. Рамон всегда мешал мне вести дела, но я закрывал на это глаза, потому что он – глава крупнейшего картеля в Мексике. Но сейчас он слишком возомнил о себе. Пора показать, что бывает с теми, кто начинает действовать мне на нервы.
Марио прав. Рамон – сильный соперник, но его сила лишь в количестве людей, половина из которых даже не умеют держать оружие. У Марио тоже большая армия, но каждый его человек – бывший военный, профессионал, который может с закрытыми глазами попасть в лоб на расстоянии одной десятой мили.
И все же, я никуда не поеду. Хотя идея убить Рамона звучит заманчиво. Очень заманчиво. Но сейчас я слишком занят, разбираясь с моим котенком и тем, что мне с ней делать.
— Как разберусь с делами здесь, принесу тебе голову Карденаса, — говорю я, переводя взгляд на экран, где у Нейта серьезные проблемы. Он проигрывает.
— Я и не сомневаюсь, — отвечает Марио, его взгляд снова прикован к экрану. — И, пожалуйста, Caro, не отвлекай меня от боя. Мне нужно сосредоточиться на поединке, а не на твоих внезапных порывах выйти на ринг.
Я тихо смеюсь, делаю глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по телу, и снова смотрю на Марио. Обычно я не такой разговорчивый, но эти два месяца сблизили нас больше, чем семь лет знакомства.
— Знаешь, вот смотрю я на бой и вспоминаю старые добрые времена, когда сам дрался, — говорю я, с улыбкой на лице. — Адреналин бьет по вискам, а мои кулаки – по роже оппонента. Давненько я не дрался на кулаках…
Марио тяжело вздыхает и залпом опустошает свой бокал. Он не смотрит на меня, но я вижу, что он раздражен.
— Ты решил испортить мне вечер, Caro? — спрашивает он медленно, с усталой интонацией, будто ему действительно не нравится, что я отвлекаю его от просмотра. Но я-то знаю, что ему нравится мое внимание.
Внезапно в голову приходит одна интересная мысль, и я улыбаюсь еще шире.
— Эй, а давай поспаррингуемся? Поехали, купим перчатки, спустимся в зал и немного выпустим пар на кулаках.
Марио наконец отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то между раздражением и азартом.
— Прямо сейчас? — спрашивает он, выгибая бровь.
— Ага, — отвечаю я, чувствуя, как адреналин уже начинает пробуждаться где-то внутри.
Марио задумывается на секунду, и на его губах появляется та самая улыбка, которая не бесит, но просто мне не нравится.
— Давай не сегодня, Caro, — отмахивается он, возвращаясь к экрану. — Я слишком устал, чтобы сейчас надерать тебе зад.
Я хмыкаю и бью кулаком ему в плечо, замечая, как в ответ его улыбка лишь расширяется, полная нескрываемого наслаждения.
— Стареешь, дружище, — проговариваю я, специально выводя его из себя.
Марио резко поворачивается ко мне, и внутри меня поднимается волна смеха, которую едва удается сдержать.
— Еще раз назовешь меня старым, и я без перчаток надеру тебе зад, — он рычит, но в его глазах пляшут озорные искорки.
Я поднимаю руки в шутливом жесте сдачи.
— Ладно, ладно, старик, прости, — говорю я, подчеркивая последнее слово, чтобы поддеть его еще раз.
Марио резко замахивается, и следующее, что я чувствую, – тупой, сильный удар в ребра. Удар выбивает весь воздух из легких, бросая меня на диван, и я валюсь на бок. Но вместо стона из меня вырывается приступ неудержимого, почти истеричного смеха.
— Проклятье! — ругается он и бьет меня снова. Снова по ребрам.
Я задыхаюсь, не от боли, а от этой безудержной веселости, которая накатывает, заставляя корчиться на диване.
— Из-за тебя, паразит, я пропустил третий раунд, — ворчит Марио.
Он до сих пор не может забыть, как Лилиан, болтая сама с собой, назвала меня паразитом. Он тогда так долго смеялся, что я едва не решил убить короля преступного мира, хотя ее слова меня не задели. Я знаю, что обо мне нечего сказать хорошего. Я – не хороший человек. И все же мне не по душе, что теперь Марио тоже подхватил это прозвище.
Вдруг в комнате раздается треск рации. Я мгновенно замираю, прерывая смех, и выпрямляюсь, напряженно прислушиваясь. Из небольшого устройства, лежащего на столике перед нами, доносится голос Стефано – человека, который неизменно следит за Лилиан по камерам чуть ли не сутками напролет. Поначалу он ворчал, что это адская работа, но теперь, кажется, втянулся, превратив слежку в какой-то свой личный сериал.
— Синьор, цель начала звонок, — четко произносит голос по рации.
Как только слово «цель» достигает моего слуха, я инстинктивно тянусь за ноутбуком.
— Давай посмотрим, что там интересного, — хмыкает Марио, и в его тоне угадывается нетерпеливое любопытство.
Сегодня я ограничил себя от ее присутствия. Необходимо было отвлечься, собраться с мыслями. Потому что, как только ее образ возникает перед глазами, мой рассудок словно покидает меня, отказываясь фокусироваться на чем либо, кроме импульса – неудержимого, почти болезненного, – броситься к ней. Я соскучился по ней. Безусловно, видеть ее спящей дает временное перемирие с этой внутренней бурей, но это лишь тень того, чего я жажду. Я скучаю по ней живой. По ее взгляду, обращенному на меня, по звучанию ее голоса, по тому, как внимательно она ловила каждое мое слово. Я скучаю по ней, дышащей.
Открываю крышку ноутбука, экран загорается. Быстро набираю пароль, и как только загрузка завершается, на экране появляются маленькие окошки с видеозаписями из дома Лилиан. Марио подсаживается ближе ко мне и наклоняется, чтобы лучше видеть экран. Я нахожу Лилиан в ее спальне, и сладкое, обволакивающее тепло волной накрывает меня изнутри. Вот она. Моя девочка. Она сидит на кровати, подогнув под себя ноги, в укороченной футболке и розовых трусиках, которые я бы с радостью разорвал в клочья, пока снимал с нее. Она что-то говорит в телефон и через пару секунд ставит его напротив себя, подложив под него подушку. Мои брови резко сходятся на переносице. Черт побери, она что, совсем спятила?! Она собирается говорить по видеосвязи в таком виде? С кем?!
— Было бы неплохо включить звук, — напоминает мне Марио, намекая, что я снова завис, глядя на нее.
Я щелкаю по клавише, локти упираются в колени, а глаза направлены только на нее.
— Я хочу повыдирать ей все эти ее наращенные волосы, — шипит голос из динамика. Злой, ядовитый. Это ее подружка, та, что работает с ней.
Я моргаю, медленно обрабатывая ее слова.
— Ты слышала, как она сегодня разговаривала с Блэр? Будто та – грязь под ее ногами. А ты? Почему ты молчала, когда эта стерва тебя отчитывала? Будто она имеет на это право!
Я бросаю косой взгляд на Марио. Его глаза сужены, губы плотно сжаты. Мы переглядываемся, и в наших взглядах читается отчетливое: опять эти женские разборки. Недоумение, приправленное легким раздражением. Мы оба возвращаемся к экрану.
— Я устала, Рэйчел, — вздыхает Лилиан. — Мне плевать на Фиделину и ее вечные проблемы. Она ненавидит меня с самого начала, и я даже не знаю, за что. Ну и что? Мне теперь из-за этого страдать?
— Гребаная Фиделина… — рычит Марио, его рука тянется к пачке сигарет на столе. Он хватает ее, резким движением выдергивает одну и зажимает между зубами. — Я поставлю эту непослушную девчонку на место.
Он передает пачку мне. Я закуриваю. Первая затяжка – дым заполняет легкие, густой, едкий, будто пытается вытеснить ту ярость, что медленно поднимается из глубины. Фиделина. Она слишком много на себя берет. Слишком много позволяет себе. Ревнует. Это очевидно. Марио следит за Лилиан, а эта мелкая шлюшка не может смириться с тем, что она – никто. Вот и цепляется к Лилиан, как гнилая пиявка.
— Нет, но... Ты все равно страдаешь, — голос Рэйчел звучит настойчиво, почти навязчиво. — И пока ты не начала отнекиваться, сразу скажу: я не отстану от тебя, пока ты не расскажешь, почему плакала?
Я резко поворачиваюсь к Марио, мой взгляд – лезвие, готовое вспороть ему горло.
— Что случилось?! — вырывается у меня почти крик, но я тут же беру себя в руки, понижая голос до шепота, который звучит еще опаснее. — Почему она плакала?
Марио пожимает плечами, будто это пустяк.
— Все в порядке. Просто на кухне резали лук, и сок попал ей в глаза, — говорит он, и я замечаю, как уголки его губ дергаются. — Там все плакали.
— Ничего особенного, — добавляет Лилиан, и я поворачиваюсь обратно, чувствуя, как неудовлетворенность клокочет внутри.
Моя девочка плакала. А я, как последний идиот, узнаю об этом только сейчас. Если это из-за Фиделины… Я прибью эту мелкую шлюшку одним хлопком, как назойливое насекомое.
Лилиан приподнимает руки, запуская пальцы в волосы, и мой взгляд цепляется за ее живот. Точнее, за шрам, который я оставил прошлой ночью. Маленький, ровный, аккуратный – я позаботился о том, чтобы он не причинял ей дискомфорта. Господи, ее кровь… Ее кровь все такая же вкусная – вишневая, сладкая, насыщенная. Моя. Только моя.
— Ну не знаю, Лилиан, как по мне, это все странно, — бормочет ее подруга. — Вы очень долго разговаривали, и по тому, как синьор Гуэрра одним сжатием руки раздавил бокал, было ясно, что разговор напряженный.
Я бросаю косой взгляд на Марио. Вижу, как он сжимает раненую руку в кулак. Он рассказал мне, что произошло в ресторане. Марио немного побеседовал с Лилиан о прошлом, о ее чувствах ко мне и, разумеется, о том, что она ушла. Сначала я хотел разозлиться на него. Мне не понравилось, что он говорит с ней о том, о чем должен говорить я. Но потом я понял: Марио умеет выражаться правильно, без агрессии, без злости. Он умеет объяснять то, что я бы никогда не смог ей сказать. То, что я бы оставил глубоко в себе…
Теперь ясно, почему она плакала. Он говорил не только о ее чувствах ко мне. Но и о моих – к ней.
Я затягиваюсь снова, чувствуя, как сигарета дрожит в моих пальцах. Нервничаю? Да, черт возьми. И это раздражает.
— Я уже говорила тебе, что он лучший друг моего бывшего парня, — голос Лилиан звучит тихо, сдавленно. — И сегодня он затронул ту часть моей прошлой жизни, о которой я хотела забыть.
Мой взгляд прикован к ее лицу. Она выглядит так, будто вот-вот снова развалится на части.
— Я правда не хочу об этом говорить, Рэйчел…
Она не хочет об этом говорить. Но ей придется. Не с Рэйчел. Со мной.
— Ой, ну все, я вижу, что ты сейчас снова начнешь плакать, — быстро перебивает Рэйчел, ее голос звучит неестественно бодро. — Давай сменим тему на... Ну, например, на шикарного владельца нашего ресторана!
Мой мозг на мгновение зависает, пытаясь переварить этот резкий скачок темы.
— Слышал, они считают меня шикарным, — довольно произносит Марио, и я тупо закатываю глаза.
— Интересно, он женат? Дети есть? — продолжает Рэйчел, будто это самое важное, о чем можно сейчас говорить.
— Детей столько, что хватит каждой женщине на планете, — хмыкает Марио, и я не могу сдержать короткий смешок.
Мы переглядываемся, и я вижу, как его глаза загораются азартом. Ему явно нравится, куда зашел разговор.
— Даже не знаю, бывший о таком не рассказывал, — озадаченно произносит Лилиан.
Мой внутренний зверь снова рычит. «Бывший». Я, блять, не бывший. И никогда им не стану. Не в ее случае.
— Да точно кто-то есть. Он зрелый мужчина, красивый и богатый. Таких разгребают только так, — выдает Рэйчел, и Лилиан кивает, будто это очевидный факт.
— Слышал, я красивый и богатый, — снова подначивает меня Марио, и я чувствую, как раздражение нарастает.
— Да, Марио, а еще ты старый, — ворчу я и тушу сигарету с таким усилием, будто это ее вина во всем.
— Эймон, я не старый, а зрелый, — произносит он с легкой улыбкой, словно обращаясь к любопытному, но не совсем понимающему ребенку. — Это две совершенно разные стадии жизни, и поверь, зрелость – это нечто особенное. Когда дорастешь до меня, сам все поймешь.
— Если честно, это самый красивый мужчина, которого я только встречала, — лепечет Рэйчел, и я невольно морщусь. — Он же буквально мечта каждой женщины, скажи?
Мечта каждой женщины? Им больше поговорить не о чем? Но, несмотря на все, я замечаю, что мне интересно услышать ответ Лилиан. Я знаю, что он ей понравился. По-другому быть не может. Но все же… Я почему-то очень жду ее ответа.
— Марио, безусловно, красивый, — отвечает Лилиан с легкой, почти мечтательной улыбкой, и тут же сбоку раздается довольное хихиканье, от которого мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Господи, дай мне силы не врезать этому самовлюбленному идиоту прямо сейчас. — Даже слишком красивый, — продолжает она, игриво прикусывая нижнюю губу.
Я чувствую, как что-то внутри меня дернулось. Это странное чувство – не злость, не ревность, а скорее непонимание и что-то еще, что я не могу разгадать. Почему именно «слишком красивый»? Что это вообще значит?
— Вот, например, сегодня я случайно залипла на его предплечьях… — ее голос становится томным, и я крепко стискиваю челюсти. — чертовски соблазнительные руки…
Я не отвожу от нее напряженного взгляда, но боковым зрением прекрасно вижу, как Марио с явным удовольствием рассматривает свои драгоценные конечности, будто впервые их увидел.
— Слышал, у меня чертовски соблазнительные руки, — Марио сладко тянет, нарочито медленно проводя ладонью по своему предплечью и бросая на меня вызывающий взгляд.
Я медленно наклоняюсь вперед, и моя улыбка становится опасной – спокойной, но с обещанием боли где-то на заднем плане.
— Продолжай так восхищаться своими руками, amico mio, — говорю я тихим, почти ласковым голосом, — и я сделаю так, что тебе понадобятся протезы, чтобы ими любоваться.
Марио застывает на мгновение, затем разражается смехом – громким, искренним, будто я только что рассказал лучшую шутку в его жизни. Но его смех затихает, когда Лилиан, не меняя мечтательного выражения лица, произносит:
— Но для меня самым красивым мужчиной остается бывший.
И вот оно – то, ради чего я готов терпеть всю эту клоунаду. На ее лице появляется улыбка. Слабая, едва заметная, но настолько искренняя, что внутри меня разливается острое, почти обжигающее чувство. Оно слишком сильное, слишком обнажающее, и на миг я чувствую себя совершенно уязвимым перед этим зрелищем.
— Tesoro, ты разбила мое страстное итальянское сердце! — Марио хватается за грудь с театральным пафосом, но я лишь усмехаюсь, демонстративно уставившись в потолок.
Я не ожидал. Нет. Я знаю, что я красивый, и знаю, что Лилиан нравится моя внешность. Но я не ожидал, что она может сказать про меня что-то хорошее после всего, что я сделал.
— Серьезно?! — восклицает Рэйчел. — Я не верю, что он красивее синьора Гуэрра. Опиши его, — требует она.
Я с трудом сглатываю, наблюдая, как у Лилиан округляются глаза.
— Эй, а что, если мы устроим состязание за титул «Самый красивый мужчина»? — предлагает Марио, игриво подталкивая меня плечом.
Я поворачиваюсь к нему и уже открываю рот, собираясь ответить, что с радостью набью ему рожу за эту дурацкую идею, как вдруг слышу ее голос:
— Он… он очень высокий, даже выше Марио, — начинает Лилиан, и Марио недовольно фыркает, будто это личное оскорбление.
Я же… Я замираю. Сердце будто останавливается, а потом начинает биться так громко, что, кажется, его слышно даже через экран. Я прислушиваюсь к каждому ее слову, ловлю каждую интонацию, каждый вздох.
— У него самое красивое и сильное тело из всех, что я видела, — продолжает она, и ее голос звучит так тихо, так нежно, что мне хочется протянуть руку и коснуться ее, почувствовать, что она реальна. — Он очень сильный, и мне нравилось чувствовать себя рядом с ним хрупкой и маленькой девочкой, которую он носил на руках. А он часто это делал. Он единственный, кто это делал.
Она подтягивает ноги к себе, обнимает их, кладет голову на колени. Ее движения такие плавные, такие осторожные, будто она боится, что одно неверное слово, один неверный жест – и все рассыплется.
— Но влюбилась я в его глаза, — ее голос дрожит. — Черные, бескрайние, как космос, который с одного взгляда затянул меня в бездну и до сих пор не отпускает.
Ее слова… Они звучат так, будто она до сих пор там, в этой бездне. Со мной.
— Если честно, он не хороший человек… — продолжает Лилиан.
Внутри меня все сжимается, словно кто-то выдернул воздух из легких. Горькая волна разочарования окатывает с головы до ног, растворяя то приятное чувство, которое только что начало зарождаться.
— У него вспыльчивый и взрывной характер. Он собственник и абьюзер, что и стало причиной нашего... нашего разрыва, — ее голос прерывается, и я вижу, как она сжимает себя крепче, будто пытается защититься от собственных воспоминаний. От меня.
Я знаю, что она права. Знаю, что я сделал. И боль в ее словах, несомненно, заставляет меня чувствовать себя виноватым. Но эта вина – лишь слабый, мимолетный, укол по сравнению с властным чувством принадлежности, которое она вызывает. Именно это чувство и питает мою надежду – надежду довести ее до предела, заставить ее сломаться, чтобы она сама желала стать моей, совершенно моей вопреки всей той боли, что я причиняю. Это и есть моя чудовищная цель.
— А фотку покажешь? — вдруг спрашивает Рэйчел.
Лилиан мешкает. Я вижу, как ее глаза бегают в поисках ответа, как она сжимает губы, явно не зная, что сказать. У нас нет совместных фотографий. Ни одной. У меня есть ее фотографии — те, что я сделал тайком, пока она спала. Первую я сделал еще на базе. Той ночью я не мог лечь спать вместе с ней, потому что решал проблему с дроповодами. Но как только закончил, я присоединился к ней. Помню, как смотрел на нее, смотрел и думал: почему именно она? Что в ней особенного, кроме вкуса ее крови? Почему я с первого дня решил, что она моя? Почему она?
Я до сих пор не могу найти ответы на эти вопросы.
Лилиан что-то пытается сказать, но тут она резко выпрямляется, ее лицо искажается в гримасе боли.
— Рэйчел, что-то мне нехорошо, — говорит она, и прижимает ладонь к губам.
Следующее, что я вижу, – это как она срывается с кровати и мчится в туалет.
Внутри меня все сжимается в нехорошем предчувствии, рождая нарастающую тревогу. Что-то не так.
— Наверное, из-за стресса малышке стало плохо, — говорит Марио, и я улавливаю ноты напряжения в его голосе. — Расслабься, Эймон, с ней все нормально, это всего лишь тошнота.
Мой взгляд намертво прикован к экрану. Жду. Жду, когда она выйдет. Жду ее слов о том, что все хорошо. Мне жизненно необходимо это подтверждение. В противном случае я сорвусь и помчусь к ней, чтобы своими глазами увидеть: она в полном порядке.
Секунды тянутся, как часы. Каждый момент без нее на экране – это пытка. Мое дыхание сбивается, пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Наконец Лилиан выходит из уборной и мне хватает одного взгляда, чтобы понять: она не в порядке.
— Лилиан? — голос Рэйчел звучит чрезмерно обеспокоенно. — Лилиан, тебя снова тошнит?
Снова. Что, блять, значит «снова»?
— Да, — отвечает Лилиан, ее голос сиплый, сдавленный.
Она забирается на кровать, и я вижу, как ее руки дрожат, когда она проводит ими по волосам, поправляя растрепанные пряди.
— Извини, Рэйчел, в последнее время мне так плохо, что я уже не понимаю, что со мной.
— Может, ты беременна? — выпаливает Рэйчел, и Марио давится виски.
Его кашель резко врывается в тишину, но я даже не смотрю в его сторону.
— Глупости, — слабо, но с укором отвечает Лилиан, и я прикрываю глаза, чувствуя, как волна облегчения на мгновение накрывает меня. — Ты же знаешь, что у меня после переезда в Бойсе никого не было.
И не будет, котенок. У тебя кроме меня никого не будет. Я лично позабочусь об этом. Ты моя. Моя, и точка.
— Но знаешь, это все мне напоминает побочные эффекты от таблеток, которые мне прописывал психиатр год назад, — продолжает она, и ее слова словно проваливаются в какую-то пустоту. — Я тогда только переехала в Чикаго. Мне было тяжело пережить разрыв с первым бывшим, мне прописали успокоительные и снотворное, чтобы я могла спать по ночам. И однажды я решила наплевать на предостережения психиатра, начала пить таблетки вместе с алкоголем, и это была самая огромная ошибка в моей жизни... Ну, не считая двух моих бывших, конечно. — Ее смешок бьет по моим вискам, как молот. — Меня неделю мучала тошнота. В голове был туман, мысли путались, хотелось спать, и иногда я даже могла отрубиться прямо в кофейне. Сейчас... Сейчас я чувствую то же самое.
— Блять! — рявкаю я, резко откидываясь назад. Мои руки автоматически тянутся к лицу, тру его, будто пытаюсь стереть эту картину, эти слова, этот страх, который вдруг сжал мою грудь. Как я мог об этом не подумать?
— Когда ты успела начать принимать таблетки? — обеспокоенно спрашивает Рэйчел, и ее голос звучит так, будто она уже готова бросить все и мчаться к Лилиан.
— В этом и дело, что я их не принимаю, — отвечает Лилиан. — Рэйчел, ты извини, но мне лучше лечь спать, а то я совсем расклеилась...
Ее голос затихает, когда Марио нажимает на клавишу, выключая звук. Комната погружается в тяжелую, гнетущую тишину. Он медленно разворачивается ко мне, и его глаза, обычно спокойные и насмешливые, теперь полны гнева. Настоящего, глубокого гнева.
— Эймон, как ты мог подсыпать ей Диазепам в таких дозах, не учитывая, что она каждый вечер пьет алкоголь? — его голос на грани срыва, и каждый звук выдает колоссальное усилие сдержаться.
Вина – тяжелый, удушающий груз, что сжимает мою грудь, не давая вздохнуть. Я ловлю его взгляд, и в тот же миг он без слов понимает все.
— Ты совсем ахуел?! — взрывается Марио, его руки взлетают в воздух. — Ты используешь мощное седативное средство, чтобы прийти к ней ночью, взять кровь и уйти. Ты должен, нет, ты обязан был продумать все до мелочей. Ты знал, что она пьет. Она постоянно под стрессом, Эймон. Постоянно нервничает, а ты добавляешь ей порошок, который может разрушить ее здоровье. У нее уже пиздец в голове, а что будет дальше? Ты превратишь ее в беспомощного овоща, который не сможет даже слова сказать?
Он впивается в меня суровым взглядом, и его слова, как ножи, вонзаются в мою плоть.
— Ты переступил черту, брат. Остановись.
Для меня не существует никаких черт. Нет границ, которые я бы мог переступить, потому что я давно стер их все. Я прекрасно осознаю, что мои действия вредят Лилиан. И да, мне это нравится. Нравится эта абсолютная власть, это извращенное удовольствие, что ее жизнь полностью в моих руках.
Но Марио в чем-то прав. Мне нужна не просто кукла. Мне нужна живая кукла.
— Я знаю, — твердо говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужно всего лишь один раз усыпить ее, и я клянусь: это будет последний.
Я тянусь за сигаретами, но его рука сжимает мое запястье. Крепко. Настолько, что я чувствую, как кости сжимаются под его пальцами. Смотрю на его руку, затем перевожу взгляд на Марио. Его глаза сужаются, становятся узкими щелями, в которых горит холодный, почти ледяной огонь.
— Эймон, ты знаешь правила, — говорит он медленно, будто каждое слово вырезает лезвием. — Мы оберегаем и защищаем то, что нам принадлежит. Она твоя, а это значит, что ты несешь за нее ответственность.
Голос его тих, но за этим обманчивым спокойствием скрыто гораздо больше, чем он готов показать. Это не просто слова, это четкое, недвусмысленное предупреждение. И это кажется мне абсолютно неуместным.
— Мне не важно, какие чувства к ней обуревают тебя – любовь или ненависть, – ты обязан оберегать ее. До последнего стука ее сердца ты просто обязан сделать все возможное, чтобы защитить ее.
В его глазах я читаю то, что он не говорит вслух. Для таких, как мы, «принадлежать» – это не просто слово. Это клятва. Это закон, который мы не можем нарушить. Это не просто владение, не просто право. Это долг. Это кровь, которая связывает нас с тем, что мы называем своим.
— Ты думаешь, я не знаю? — вырывается у меня хрипло. — Думаешь я не чувствую этого?
Я знаю, что должен оберегать Лилиан. Но слово «принадлежать» для меня имеет гораздо более глубокий и темный смысл, чем обычное «защищать». Это не просто право оберегать. Принадлежать мне – значит, что ее жизнь полностью в моих руках. И если она моя, то я волен делать с ней абсолютно все, что захочу. Не только оберегать, но и уничтожать. Это та вседозволенность, что струится по моим жилам – опьяняющее знание: передо мной человек, и я могу его сломать, потому что мне это под силу.
— Тогда покажи, — Марио бросает это как вызов, его глаза горят. — Покажи, что ты понимаешь, что значит быть тем, кому она принадлежит.
Я молча киваю, внутри усмехаясь его наивности, но прекрасно осознавая его правоту. Для него «принадлежать» – это щит, стена, абсолютная защита, за которую он готов умереть. Мое же понимание – совершенно иное. Именно это нас и отличает. У Марио еще теплится что-то человеческое. Я же давно от этого отказался.
Марио отпускает мою руку, и я чувствую, как кровь снова приливает к пальцам. Он откидывается на спинку дивана, запуская пальцы в волосы, его движения медленные, почти ленивые, а глаза тут же устремляются на экран ноутбука.
— Я волнуюсь за нее, Caro, — говорит он уже обычным, спокойным голосом. — Она твоя, а это значит, что она тут же становится моей, потому что в первую очередь ты – мой, Эймон. И я обязан оберегать все, что принадлежит тебе, — он поворачивается ко мне, и его голос становится мягким, почти ласковым. — Может, мне вызвать своих людей? Пусть они обследуют ее.
Я закуриваю, делая глубокую затяжку, и откидываюсь на мягкие подушки дивана рядом с Марио. Дым стелется в воздухе, создавая призрачные узоры, но мои глаза прикованы к экрану.
Лилиан, завернувшись в пушистое полотенце, выходит из ванной. Ее движения медленные, усталые, будто каждое дается ей через силу. Разумеется, блять, я переживаю за нее. И я знаю, что Марио прав. Будет лучше вызвать специалистов, которые могут осмотреть ее. Но все-таки я не должен был ошибиться с дозировкой порошка. Я хоть и ублюдок, который по большей части думает только о себе, но я точно рассчитал дозировку, безопасную для нее. Порошок не мог навредить ей настолько, что могут понадобиться врачи.
— Я сегодня присмотрю за ней, — говорю я, крутя в пальцах сигарету. — Если ей станет хуже, то так и сделаем.
Марио опускает руку мне на плечо и крепко сжимает. Его пальцы впиваются в кожу, будто он пытается передать мне что-то большее, чем просто поддержку.
— Тогда действуй, Caro, — произносит он с усталостью, что копится годами, от бесконечных решений, от бесконечной ответственности. — И вместо того, чтобы сделать очередную глупость, посиди и подумай, чего ты действительно хочешь.
Он делает паузу, его глаза смотрят на меня с глубокой, почти болезненной заботой.
— Я знаю, что в моем понимании «принадлежать» отличается от твоего. Но ты должен предусмотреть каждую мелочь, каждую деталь, каждую секунду жизни после того, как убьешь ее.
Я выпускаю дым и на секунду прикрываю веки, желая отдалиться от его слов, потому что знаю, что он собирается мне сказать дальше.
— Ты всегда думаешь только о себе, — в его словах звенит горькая истина. — Но почему-то в этот раз ты слеп к тому, что случится с тобой, когда ее не станет. Когда не для кого будет стараться. Когда не будет того, с кем тебе было хорошо. Ты хочешь, чтобы она была рядом всегда. Я вижу это. И если она не склонится перед тобой, я уверен: ты уничтожишь все, ради чего она живет. Сотрешь в пыль ее мир.
И это непоколебимая, блять, правда.
— Я знаю тебя. И я боюсь за тебя. Боюсь, потому что люблю тебя, паразит ты такой, и мне страшно от того, что может случиться, если ты выберешь неверный путь. Ты должен понять, что именно хочешь. Потому что если ты потеряешь ее, ты потеряешь и себя.
Я смотрю на него, и в его взгляде читаю невысказанное, пронзительное: страх за меня, куда более сильный, чем за собственную жизнь.
— Я тебя услышал, Марио, — делаю последнюю затяжку и тушу сигарету. — Твои речи, как всегда, впечатляют, но окончательное решение я приму только после того, как поговорю с ней.
Марио молчит. Его глаза – зеркало, в котором отражается отчаяние. Он будто уже знает, что я решу. И хотя я уважаю его, его мнение, его тревогу за Лилиан, это не остановит меня. Ничто не остановит. Я сам хозяин своей судьбы, и если что-то – или кто-то – встанет у меня на пути, я уберу это. Без сомнений. Потому что в конце концов я всегда думаю только о себе. Это моя природа.
Я поднимаюсь с дивана, ощущая колкий холод паркета под босыми ногами. Тишина в доме настолько вязкая, что каждый скрип половиц под моим весом кажется непозволительно громким. Поднимаюсь по лестнице, пальцы скользят по гладкому, лакированному дереву перил, цепляясь за него. Захожу в спальню, и быстрым, почти машинальным движением сбрасываю домашнюю одежду, заменяя ее футболкой, шортами, кроссовками. Ключи беспорядочно разбросаны на столике среди флаконов духов. Брелок от Порше неприятно царапает ладонь, когда я перехватываю их. Металл обжигает холодом – видимо, кондиционер в комнате слишком усердствует, выставленный на минимум.
Не прошло и пяти минут, как я уже в гараже. Мой Порше ожидает, окутанный особым, резким ароматом дорогой кожи, цитрусов и мяты. Я глубоко вдыхаю этот запах, и он мгновенно наполняет меня энергией. Эта машина – не просто бездушный металл, она отвечает мне, она живая. Я знаю ее досконально: как она послушно отзывается на скорости, как идеально вписывается в каждый поворот, как ненасытно рвется вперед. Салон – это вообще отдельная симфония: черная кожа, матовые серебристые вставки, сенсорный экран, чей мягкий голубой свет кажется единственной осязаемой нежностью в этом мире. Завожу двигатель, и он отзывается низким, утробным рыком – рыком хищника, готового к решающему броску.
Я выезжаю на пустынную ночную улицу, опуская стекло. Ветер с силой бьет в лицо, но он слишком ничтожен. Мне нужно, чтобы он вырвал мысли о ней из головы, чтобы содрал кожу, если потребуется. Руль вцеплен в мои пальцы так, что костяшки побелели. Еще недавно я давил на газ с единственной мыслью – раздавить ее жизнь. А теперь… Теперь в голове только ее лицо. До боли бледное. Испуганное. Моими руками.
Я вжимаю педаль в пол, мотор злобно ревет, но даже этот оглушительный рев не способен заглушить хаос в моей голове.
Сломать ее.
Прижать к стене.
Заставить задыхаться без меня.
Мысли путаются, сплетаются в единый узел, и я больше не различаю, где заканчивается месть и начинается нечто иное. Нечто куда более опасное. «REDZED» оглушительно гремит в салоне, басы тяжело бьют в грудь, но это бесполезно. Ни скорость, ни музыка, ни этот чертов ветер – ничто не стирает ее образ из моей головы. Я лечу по пустым улицам, пытаясь убежать от этого внутреннего ада. Но знаю, что это невозможно.
Потому что единственная точка, куда я сейчас неудержимо рвусь – это она.