Не Прощай Меня

Лилиан.

- Повтори.

Блокнот в руках вздрагивает, ручка выскальзывает из пальцев и падает на пол с тихим стуком. Я резко наклоняюсь, чтобы поднять ее, чувствуя, как кровь приливает к лицу, обжигая кожу. Выпрямляюсь и встречаю взгляд Марио. Он сидит напротив, его глаза - узкие щели, полные недовольства. Он что-то спросил? Я не понимаю. Мыслей нет, только туман, густой и липкий, опутавший сознание. Он видит это. Видит мою растерянность, мою беспомощность. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он повторяет, медленно, словно разговаривает с ребенком:

- Повтори мой заказ.

Марио откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и ждет. Я опускаю глаза на блокнот. Строки расплываются перед глазами. Что я написала? Это вообще слова?

- Карпаччо... - начинаю я, прищуриваясь, чтобы разобрать свои же каракули. - Карпаччо из говядины с пармезаном и рукколой, ризотто... - Голос замирает. Я не могу прочесть дальше. Буквы пляшут, сливаются в нечто бессмысленное. Я поднимаю взгляд на Марио, чувствуя, как щеки горят от стыда. - Извините, синьор, могли бы повторить?

Его челюсть сжимается так сильно, что я вижу, как напрягаются мышцы на скулах. Он молчит, и эти секунды кажутся вечностью, отмеряя каждый удар моего сердца. Потом он резко наклоняется вперед, упирается локтями в стол и смотрит на меня. Его взгляд - как удар под дых.

- Что с тобой? - его голос тихий, но каждый звук будто раскалывает воздух. - Ты вся дрожишь.

Я сжимаю блокнот, чувствуя, как дрожь начинается где-то глубоко внутри - в районе солнечного сплетения, - а затем поднимается выше, к горлу, к губам. Глаза предательски нагреваются, и я отчаянно моргаю, чтобы сдержать слезы. Глубокий вдох. Выдох. Но мир вокруг не становится четче. Напротив, он искажается еще сильнее.

Стены ресторана будто сдвигаются, сужаясь до размеров аквариума, в котором я - золотая рыбка, бестолково бьющаяся о стекло. Освещение слишком яркое, звуки - приглушенные. Даже запахи изменились: вместо привычного аромата винограда и ванили в носу стоит что-то металлическое, будто я лизнула батарейку.

Марио наблюдает за мной. Не просто смотрит - сканирует. Его взгляд скользит по моим губам, подмечая их дрожь, задерживается на напряженных скулах, на легком подрагивании век. Он видит все. Даже то, чего я сама не понимаю.

- Я в порядке, - выдавливаю я, и мой голос звучит так, будто его пропустили через мясорубку.

Марио вздыхает, постукивает пальцами по столешнице - раз-два-три, ровно три раза, будто отмеряя такт моей лжи, - а затем произносит:

- Tesoro.

Это слово падает между нами, как перчатка перед дуэлью.

- Я терпеть не могу вранье, и если ты еще хоть раз посмеешь мне соврать... - его улыбка красивая и пугающая, как узор на крыльях ядовитой бабочки, - я разозлюсь, и даже Эймон покажется тебе ангелом. Поняла?

Я медленно киваю, чувствуя, как комок в горле разрастается до размеров теннисного мяча.

- Малышка, я не слышу ответа, - чуть ли не рычит Марио, его голос наполняется опасной сталью.

- Да поняла я, - бормочу, чувствуя, как его властное давление проникает в самые кости, парализуя волю.

Он указывает на стул.

- Садись.

Я опускаюсь на стул, и тут же на меня обрушивается гравитация взглядов: Рэйчел испуганно поглядывает, пока носится по залу с подносом; следом Вирджиния с равнодушием, но с любопытством косится на меня; и куда же без Фиделины. Она сидит за барной стойкой, попивает коктейль - вишневый сироп стекает по стеклу, как кровь по лезвию, - и смотрит на меня так, будто я - последняя идиотка, умудрившаяся застрять в лифте во время зомби-апокалипсиса. Ненавидит. Искренне, пламенно, с пеной у рта. И самое смешное? Я не понимаю почему. Разве что... может, ей не нравится, как я дышу? Или как жую? Или просто потому, что я - это я?

Марио щелкает пальцами перед моим лицом.

- Земля вызывается, малышка. Ты все еще здесь?

Я моргаю.

- Да. Просто...

Просто что? Просто мне кажется, что потолок вот-вот рухнет? Просто я уверена, что в углу что-то шевелится? Просто...

Марио наклоняется ко мне, сокращая расстояние до минимума. Его лицо теперь так близко, что я могу различить мельчайшие детали: холодный блеск изумрудных глаз, безупречную линию скул, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке, и эти безукоризненно ухоженные усы, придающие его облику опасную элегантность.

- Говори, - требует он, и его голос, низкий и властный, оставляет место лишь для подчинения.

Я пытаюсь собрать мысли в кучу, но они разлетаются, словно облако дыма от малейшего дуновения. Мой взгляд скользит по его лицу, цепляясь за эти черты, такие отточенные и совершенные, будто созданные безупречным художником или шлифованные безжалостным временем. В его глазах - не просто ожидание ответа, а требование полной капитуляции.

- Я... я не знаю, как это объяснить, - слова с трудом пробиваются сквозь ком в горле. - Последние дни... будто выпадают из памяти. Я не помню, как ложусь спать. Зато помню другое - эти видения, словно сквозь грязное стекло. Сначала - силуэт за окном. Потом... прикосновения, которых не должно быть.

- Силуэт? - голос Марио вдруг каменеет. Его изумрудные глаза мгновенно теряют блеск, становясь холодными, непроницаемыми точками. - Когда именно?

Я закрываю глаза, пытаясь выловить из мутного потока сознания хоть что-то определенное.

- Три дня назад. Ночью.

Тишина. Слишком долгая, тягучая. Я открываю глаза - Марио замер, будто превратился в статую. Только пальцы методично отбивают ритм по столешнице. Раз-два-три. Раз-два-три...

- Продолжай, - приказывает он, и в его тоне слышится нечто, от чего по спине пробегает холодок. Он знает. Боже, он точно знает, что я скажу.

- На теле... появились порезы, - голос предательски дрожит. - На бедре и... здесь. - Рука сама тянется к животу, но останавливается в дюйме от ткани блузки, словно оберегая тайну. - Совершенно ровные. Как будто их оставил скальпель, а не кошка, как утверждает Рэйчел.

- Рэйчел? - он резко наклоняет голову, и в его взгляде вспыхивает что-то опасное, звериное. - Ты побежала жаловаться Рэйчел? Серьезно?

- Я не жаловалась! - вырывается у меня, и тут же я ненавижу себя за этот истеричный тон. - Мне нужно было знать, реальны ли они. Может, я схожу с ума? Может, мне все это кажется?

Марио расслабляет черты лица, и жесткость сменяется странным выражением. Уголки его губ дрогнут в полуулыбке, и когда он говорит снова, в голосе появляются мягкие итальянские нотки:

- Tesoro, в следующий раз приходи сразу ко мне, - его палец медленно скользит по нижней губе. - Я разбираюсь в порезах лучше любого хирурга. Могу даже определить марку лезвия.

Мой смешок звучит неестественно, почти истерично.

- Спасибо, я пас, - говорю я, мысленно отгоняя от себя непрошенные образы и мысли, что пытаются заполнить голову.

Его пальцы смыкаются вокруг моего запястья - не сдавливая, но с такой неоспоримой силой, что все мои мышцы мгновенно напрягаются. Кожа под его прикосновением горит, будто он оставил на ней невидимый ожог.

- Ошибка, малышка, - его шепот обволакивает, как дым дорогого вина с мятным послевкусием. - Умные люди не отказываются от моей помощи. Особенно когда альтернатива... - Он намеренно обрывает фразу, разжимая пальцы, но оставляя в воздухе невысказанную, леденящую угрозу.

Он, безусловно, прав. Альтернатива остаться один на один с этими порезами и человеком, который их наносит, кажется мне менее привлекательной. И все же я невольно вскидываю брови, пораженная его наглостью.

- Синьор Гуэрра, демонстрировать вам свои... раны - это переходит все границы приличий.

Его губы растягиваются в ухмылке, обнажая безупречные зубы.

- Границы? - Он произносит это слово так, будто пробует его на вкус и находит до смешного нелепым. - Малышка, я сам устанавливаю границы. И сам же их стираю, когда мне заблагорассудится.

Он небрежно пожимает плечами, и черная рубашка обтягивает каждый рельеф его мышц, будто специально сшита, чтобы подчеркнуть силу, скрытую под тонкой тканью. В его глазах - тот самый вызов, который я видела у Эймона на перевалочном пункте, когда он объяснял мне простую истину: такие мужчины, как они, не признают никаких границ.

Ирония в том, что эти два безграничных человека взяли и очертили меня со всех сторон - так плотно, что теперь любое движение, любая мысль, любое желание неизбежно упирается в одну из этих невидимых границ. Они создали для меня клетку из собственных правил, и самое смешное - я даже не заметила, как они это сделали.

Марио поднимает руку в изящном жесте, и почти мгновенно к нашему столику материализуется Жаклин. Ее улыбка ослепительна, как вспышка магния - настолько яркая, что кажется неестественной.

- Да, синьор? - выдыхает она, и ее голос звучит сладко, как карамель, тающая на языке. Глаза Жаклин при этом не отрываются от Марио, словно он магнит, а она - железная стружка.

Он кратко излагает заказ, который только что озвучил мне, особо подчеркивая, чтобы вино принесли в первую очередь. Пока он говорит, мой взгляд падает на руки, и я замечаю свежий порез на подушечке безымянного пальца - тот самый, что появился сегодня утром. Это не Миссу. Я знаю это так же точно, как знаю собственное имя. Я чувствую его присутствие - едва уловимый шлейф одеколона в моей спальне, едва слышный скрип половицы, холодок на коже, когда я одна в доме. И от этого осознания кровь стынет в жилах.

- И, Жаклин, - добавляет Марио, - стакан воды для Лилиан.

Я вздрагиваю.

- Как пожелает мой Господин, - шепчет Жаклин так тихо, что слова едва долетают до меня. Но я слышу. И поднимаю глаза на Марио, который смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

- Серьезно? - шиплю я, наблюдая, как Жаклин удаляется, нарочито покачивая бедрами.

- Могу себе позволить, - отвечает он, и в его голосе звучит неприкрытое удовольствие. Затем резко меняет тему: - Так что с порезами? Ты убедилась, что они настоящие. И что теперь?

Громко вздыхаю, снова разглядывая кровавую полоску на пальце.

- Ничего, - бормочу, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. - Я знаю, что это он. Он думает, что делает из меня дуру, но он ошибается. Все эти изменения... его рук дело. И это... это бесит.

- Это он, - холодно подтверждает Марио, и его голос вдруг становится безжалостным, как зимний ветер. - И это, дорогая моя, только самое начало.

Я смотрю на Марио, и страх, что до этого сжимал горло, вдруг сменяется кипящей яростью. Черт возьми, как же сильно я хочу ударить кого-нибудь. Эймона. Я хочу ударить его. Сильно. За все, что он со мной делает. За то, что сводит меня с ума. Я хочу избить его так, чтобы он почувствовал, как мне тяжело, как душит меня эта невидимая петля. Чтобы он понял, что значит чувствовать себя избитой, даже если тело цело, а душа кровоточит.

- Tesoro, - мягкий голос Марио вырывает меня из размышлений о физическом насилии над Эймоном, - позволь задать тебе один вопрос?

Я резко киваю, чувствуя, как волосы хлестко ударяют по щекам. Мой взгляд, должно быть, полон ярости, потому что губы Марио слегка искривляются - то ли в улыбке, то ли в предвкушении бури.

- Почему ты ушла от него? - внезапно спрашивает он, и этот простой вопрос обрушивается на меня, как удар топора по тонкому льду, раскалывая защиту.

Я замираю на мгновение, ощущая, как в груди разливается горькая ирония. Я должна была уйти с самого первого дня. С первого взгляда, полного презрения, с первого раза, когда он заставил меня усомниться в собственном рассудке. Почему я ушла? Потому что каждый день рядом с ним был медленным самоубийством. Потому что он высасывал из меня жизнь капля за каплей, оставляя лишь пустую оболочку. Потому что...

- Потому что он умер, - выдыхаю я, и слова обжигают язык, оставляя неприятное послевкусие.

Марио вздрагивает, будто получил пощечину. Он закрывает глаза и глубоко вздыхает, словно ему больно это слышать. Но я должна была сказать ему, даже если мне самой нелегко было говорить.

- Он был мертв. По-настоящему. И в этот момент... - Я закрываю глаза, вновь переживая тот странный, почти кощунственный миг освобождения. - Впервые за долгое время я смогла вдохнуть полной грудью. Без этого вечного страха, что в любой момент он может решить - хватит. Игрушка надоела, пора выбросить.

Мои губы искривляются в горькой, беспощадной усмешке.

- Вот что он сделал со мной. Приучил считать каждый день подарком, если он просто позволял мне... существовать. И заметьте, синьор, сделал он это за удивительно короткий срок.

Марио поднимает руку, едва заметным жестом приказывая мне замолчать. К нашему столу подходит Жаклин с подносом, на котором стоит драгоценная бутылка «Sangue Reale», бокал и стакан воды. Марио медленно закатывает рукава, обнажая татуированные предплечья - переплетение линий, символов, которые подчеркивают рельеф его мышц. Его пальцы - длинные, уверенные - обхватывают горлышко бутылки, и я невольно задерживаю дыхание, когда он с легкостью открывает ее, даже не глядя. Черт возьми, неужели все, что он делает, должно выглядеть так... откровенно соблазнительно?

Я делаю два больших глотка воды, но это не помогает - мое горло все равно пересохло. Он не смотрит на меня, но я-то смотрю на него - на его сильные руки, на то, как мышцы играют под кожей, когда он наливает вино, на его губы, слегка приоткрытые в сосредоточенности... Боже, он чертовски хорош. И хуже всего то, что он это знает.

- Эймон рассказывал тебе о своей бывшей? - неожиданно спрашивает Марио, поднося бокал к губам и выжидающе посматривая на меня поверх его края.

Я хмурюсь, глядя на него с недоумением. Откуда вообще взялся этот вопрос? Зачем он его задал?

- Если вы имеете в виду ту, которая кончала от одной пощечины, то да, - выпаливаю я, ощущая, как волна стыда за столь резкие слова захлестывает меня изнутри, обжигая горло.

Марио откидывается на спинку стула, на его губах появляется улыбка, но глаза остаются бездонными, тягучими, втягивающими в себя. Он смотрит на меня этим магнетическим взглядом, делает глоток вина и продолжает:

- Эймон всегда был окружен женщинами, но его криминальная натура и вспыльчивость мешали ему строить что-то настоящее, живое. Когда в его жизни появилась Беатрис, он уже глубоко погрузился в преступный мир. Его ярость, готовую вырваться наружу при малейшем поводе, мало кто мог выдержать. Но Беатрис... она смогла его приручить. Эймону это было нужно - встретить того, кто укротит его, примет таким, какой он есть, без страха и сомнений, без попыток изменить.

Марио делает паузу, снова пригубливает вино. Я замираю, даже не осознавая, как жадно ловлю каждое его слово, стремясь услышать хоть что-то из прошлого Эймона. И вместе с этой жаждой информации меня захлестывает странное разочарование, почти неприятное чувство. Почему-то мне нестерпимо слышать, что какая-то Беатрис смогла... укротить его внутреннего зверя.

- Но их отношения были построены на эмоциях, на инстинктах, а не на подлинных чувствах. Эймон приходил к ней, трахал и исчезал, оставляя ее одну, брошенную. Его визиты были лишь способом сбросить напряжение, разрядкой, не более. В ней не было того, что могло бы удержать его рядом, привязать. Ему было скучно с ней. Она не вызывала у него глубокого интереса, он не делился с ней своими мыслями и чувствами, не стремился проводить время вместе, не баловал ее вниманием. Их отношения сводились лишь к физической близости, первобытному инстинкту. Поэтому, когда на Эймона обрушились проблемы с полицией, он не стал обременять себя беспокойством за Беатрис. Его не волновали не ее комфорт, не ее переживания, ни уж тем более ее безопасность. Он без малейших колебаний разорвал эту связь, исчезнув из ее жизни навсегда, как будто ее и не существовало.

Во мне поднимается странное, почти постыдное чувство - я ловлю себя на том, что радуюсь: их отношения с Беатрис так и не вышли за рамки физического. Но почти сразу же это ощущение смывает ледяная волна осознания: разве моя связь с Эймоном была чем-то возвышеннее?

Мы обе - всего лишь его трофеи. Только она отделалась разбитым сердцем, а я... Меня он хочет видеть разбитой в буквальном смысле. Это знание должно было бы утешать - значит, я все-таки особенная. Но почему-то не утешает.

Бокал в руках Марио ловит блик света, когда он медленно потягивает вино, намеренно давая мне время. Я смотрю, как алый отблеск играет на стекле, и вдруг понимаю, что мне отчаянно хочется узнать: что же творилось в голове у той женщины, когда она соглашалась быть с ним? Какое безумие или отчаяние заставило ее принять правила этой игры?

- Беатрис... - осторожно начинаю я, стараясь не показаться слишком резкой, чтобы Марио не подумал, будто я ревную или, упаси боже, завидую. - Как она справлялась с ним? То есть, как она смогла принять его полностью? Это чудовище внутри него? Его образ жизни? Я понимаю, что она была тоже... особенной, но неужели она так просто смогла смириться с тем, что ее парень - убийца?

Марио смотрит на бокал в руке. Он медленно поворачивает его, наблюдая, как темное вино стекает по стеклу. Я замечаю, как едва заметно дрожит уголок его губ, и это странное движение лишь подстегивает мою не менее странную ревность к Беатрис.

- Она не знала всех скрытых обстоятельств, - голос его обволакивает, касается слуха с непринужденной мягкостью. - Не подозревала, что он способен хладнокровно расчленить невинного человека без видимой причины прямо на улице. Она лишь видела то, чего желал Эймон. Ей было известно, что он связан с преступным миром и убивает по приказу. По моему приказу.

Марио снова обращает на меня внимание, и его взгляд становится все мрачнее, темнее, будто он и сам не замечает, как его же слова действуют на него.

- Но как бы ты ни считала Беатрис безумной, она все же оставалась в здравом уме. И ты права, она приняла его, потому что верила, что мир создан для всех - для хороших и плохих, для злодеев и героев. И каждое живое существо заслуживает любви. Даже те, кого ты клеймишь монстрами, заслуживают ее, Лилиан, ведь в глубине души мы все просто люди, ищущие света.

Даже монстры заслуживают любви. Эти слова обжигают изнутри. Я понимаю, о чем он: о Эймоне, о себе, обо всех этих людях, которые давно переступили черту. Они действительно верят, что где-то внутри у них осталось что-то человеческое.

Но почему тогда любовь к ним всегда превращается в смертельную игру? Ты отдаешь все - а они принимают это как должное. Ты веришь, что сможешь их изменить - а они просто добавляют тебя в коллекцию. Попробуй уйти - и они напомнят, кто здесь хозяин. Они называют это любовью. Но любовь не душит, не преследует, не заставляет просыпаться в холодном поту от каждого шороха.

Я не хочу быть чьей-то одержимостью, чьей-то вещью. Не хочу, чтобы мое тело было просто способом утолить чью-то жажду власти.

Я просто хочу выжить. А они все - и Эймон, и Марио - давно забыли, что такое быть жертвой.

- Эймон - очень тяжелый человек, и кто, как не он сам, это знает, - продолжает Марио, подливая себе в бокал вино. Я замечаю, как его лицо мрачнеет, а взгляд уходит куда-то внутрь. Его голос звучит глухо, будто каждое слово дается ему с трудом. - В тот момент он покинул не только Беатрис, но и меня. Мы почти не общались, хотя я пытался быть рядом... Нет, я был рядом, просто он этого не замечал. Мы поддерживали связь, и каждый раз, когда мне удавалось вытащить его к себе, я видел, что с ним что-то происходит. Ему было тяжело справиться с собой, со своими демонами, кошмарами. Я боялся, что это окончательно его сломает, лишит его смысла жить дальше. Черт, как же сильно я боялся за него...

Марио залпом осушает бокал, резко ставит его на стол и снова наполняет. Я вижу, как дрожат его пальцы - едва заметно, но неоспоримо.

- Но потом, по абсолютной случайности, Эймон встречает девушку, которая своим появлением лишила меня этого страха.

Я почти не дышу, боясь услышать что-то, что снова заставит меня сомневаться. Я хочу сказать ему, чтобы он не продолжал, но язык не слушается, а сердце... Оно ждет этих слов больше, чем собственного пульса.

- Тут Эймон встречает тебя, Лилиан, - произносит он, и его слова падают между нами, как тяжелые капли теплого воска. - И впервые за семь лет я увидел Эймона... иным. Ты стала для него тем редким зеркалом, в котором отражается не монстр, а человек.

Марио проводит пальцем по краю бокала, заставляя стекло петь тонким, почти невыносимым звуком.

- С тобой он говорит. Не бросает слова, как кости на стол, а вкладывает в них душу - ту самую, существование которой отрицал. Делился даже тем, что могло бы тебя погубить. Он знал это, но все равно раскрывался, потому что был уверен, что сумеет тебя уберечь. Но самое главное... - Его голос становится тише, превращаясь в шепот. - Рядом с тобой он находит то, чего не мог вырвать ни у кого - тишину. Не ту искусственную, что наступает после крика, а естественную, как дыхание спящего ребенка. Он затихает. По-настоящему. Будто все эти годы его сердце билось в ритме тревожного марша, а теперь вдруг начало стучать ровно, спокойно - как твое, когда ты спишь, не подозревая, что он стоит у твоей кровати и слушает этот звук, как другие слушают музыку. Это не просто отсутствие шума. Это покой, Лилиан. Тот самый, ради которого он ломал кости и рвал плоть, наивно думая, что если заставить весь мир замолчать - то и внутри станет тихо. Но тишина пришла только с тобой. Без борьбы. Без крови. Просто... была. Как тень в жаркий день - неожиданная, дарящая прохладу, но при этом совершенно естественная.

Тишина. Так вот что я для Эймона - покой.

Логично. Он сам признавался, что моя кровь действует на него как наркотик - успокаивает, расслабляет. Но у любого наркотика есть побочный эффект: привыкание. И тогда... тогда кончится и его покой, и моя жизнь.

Я хочу верить, что он меняется. Что во мне он нашел то, чего искал все эти годы. Но страх не отпускает - а вдруг это лишь иллюзия? Вдруг завтра все рухнет, как карточный домик?

-Синьор... - я поднимаю глаза на Марио, - дело не во мне. А в крови, что течет в моих жилах. И если однажды она ему наскучит...

- Ошибаешься, - резко обрывает он. Наклоняется вперед, и в его взгляде читается что-то вроде зависти. - Помнишь тот вечер, когда тебя допрашивал полицейский? Эймон был со мной. И, черт возьми, он рвался к тебе, как одержимый. Не мог и пяти минут усидеть на месте.

Я опускаю взгляд на стакан, сжимая его так, что пальцы белеют. Значит, он не врал. Не был с другой. Рвался ко мне. Это... приятно.

Но.

- А если это временно? - голос предательски дрожит. - Если однажды...

- Нет, - отрезает Марио, впиваясь в меня твердым, почти жестким взглядом. - Ты не понимаешь. Эймон не меняется. Не для кого-то. Если он изменился для тебя - значит, ты не просто очередная прихоть. Ты - его якорь, Лилиан. И я никогда не видел, чтобы он так цеплялся за кого-то, как за тебя.

Якорь.

Как? Как я, которая дрожит при его шагах, которая видит его жестокость каждый раз, когда закрывает глаза, могу быть чем-то большим, чем жертва? Он ломает, калечит, владеет - где в этом место для чего-то, что удерживает.

Я открываю рот, чтобы спросить, возразить, но тут он наливает себе очередной бокал, и мое внимание резко переключается.

Он пьет. Слишком много. Слишком быстро.

И вдруг до меня доходит: это не просто разговор. Это что-то другое. Что-то, что даже Марио не может переварить трезвым.

- Он рассказывал тебе, что творилось у него в голове, когда на него снова вышли копы? - спрашивает Марио, и его голос мгновенно становится резким, грубоватым, а речь - быстрой. Он сухо усмехается. - Нет, не рассказывал. Но он поведал это мне. В тот вечер он хотел забрать тебя в Нью-Йорк, ко мне. Стремился взять тебя с собой, Tesoro. И это был далеко не единственный его помысел. Все его мысли были поглощены тобой. Он стремился сделать невозможное, лишь бы правоохранительные органы даже не заподозрили твоего существования, ибо не желал втягивать тебя в свои проблемы. А проблемы у него были, он сам их создавал, но он же их и решал. Он жаждал оградить тебя от малейшего соприкосновения с его миром, с этой непроглядной тьмой.

Я настороженно наблюдаю, как Марио так крепко сжимает бокал, что вены на его кулаке вздуваются, а каждая жилка на пальцах проступает с пугающей резкостью, словно выточенная из камня.

- Единственное, о чем он мог думать в тот вечер, - это как сделать так, чтобы они не заметили присутствия еще кого-то рядом с ним. Кто-то, кого могли бы посчитать соучастником. И это был не просто кто-то, а девушка, за жизнь которой он беспокоился больше, чем за свою. Это неопровержимо доказывают две пули, которые он принял на себя, чтобы защитить тебя.

Внезапно воздух пронзает резкий, оглушительный звук треснувшегося стекла, разрезая тишину зала осколком крика. Я вздрагиваю и молниеносно вскакиваю на ноги, в ужасе глядя на разлетевшийся бокал в руке Марио. Темное, словно кровь, вино медленно растекается по его пальцам, а тонкие, острые осколки с мерным звоном осыпаются на пол, образуя вокруг него блестящее крошево. Но Марио неподвижен, словно изваяние. Он просто сидит, не отрывая от меня пронзительного взгляда, будто глух к окружающему миру и не замечает, что только что собственными руками разбил бокал, из которого пил.

- Марио... - выдыхаю я, глядя на его окровавленную ладонь.

Он перебивает меня.

- Все в порядке, - его голос звучит на удивление спокойно, несмотря на происходящее. - Садись.

Я быстро оглядываюсь по сторонам, замечая, что на нас уставились все вокруг - и гости, и персонал, их любопытные взгляды впиваются в нас. У официантов явно будут вопросы ко мне позже. Тяжело вздохнув, я опускаюсь на стул и с беспокойством наблюдаю, как Марио аккуратно убирает осколки, глубоко впившиеся в его ладонь, и складывает их на стол.

- Он говорил мне, как боялся за тебя, - продолжает Марио, его голос звучит ровно, но в нем снова слышится скрытое напряжение. Он вытаскивает большой осколок из ладони и смотрит на него, будто созерцает не просто стекло, а воспоминание. - Когда коп прошел мимо комнаты, где был Эймон, направляясь в твою сторону, он едва не лишился рассудка. Он боялся, что тебя могут ранить из-за него. И это были не помыслы собственника, а ясное осознание человека, который точно знает, что происходит, когда рядом с таким, как он, оказывается кто-то вроде тебя. Невинная. Добрая. Чистая...

Он швыряет осколок на стол и хватается за другой, торчащий из подушечки указательного пальца.

- Он боялся, что тебя могут подстрелить лишь потому, что ты оказалась рядом с ним. Может, даже не по своей воле, но ты была там. И для Эймона было жизненно важно, чтобы ты осталась целой.

Горло сжимает спазм, а в груди разливается странное тепло - нежное и мучительное одновременно. Слезы подступают, потому что я помню. Слишком хорошо помню.

Как он рухнул на колени, истекая кровью, но не отрывая от меня взгляда. Как слабая улыбка тронула его губы, когда он прошептал: «Я рад, что с тобой все в порядке». Раненый, едва живой - и думающий только о моей безопасности.

Но...

Но это не отменяет страха. Даже тогда я боялась его. Не его самого, а той тьмы, что клубилась в его душе. Того, на что он способен.

- Он хотел меня убить, - выдавливаю я, и голос предательски срывается, ломаясь на полуслове.

Марио берет салфетку, вытирает пальцы с преувеличенной тщательностью. Каждое движение размеренно, неестественно спокойно.

- Если бы хотел, ты бы уже была мертва, - бросает он, и в его голосе слышится несгибаемая сталь, холодная и острая.

- Это лишь вопрос времени, - настаиваю я, чувствуя, как дрожь пробирается в голос, заставляя его звучать еще более хрупко. - Рано или поздно...

Салфетка с кроваво-красными пятнами шлепается на стол с отвратительным влажным звуком. Марио поднимает на меня взгляд, и в его глазах - что-то опасное, почти хищное.

- Ты действительно веришь в эту чушь? - его голос низок и тяжел, как грозовая туча, раскатывающаяся где-то вдалеке. - Эймон не понимает, что творится у него в голове. Он никогда не знал, как обращаться с тем, что чувствует. Но одно я знаю точно - если бы он хотел тебя убить, тебя бы уже не было.

Он замолкает, и в этой внезапной тишине я слышу собственное сердцебиение, отдающееся в ушах. Его взгляд прожигает меня насквозь, заставляя кожу покрываться мурашками, холодными и колкими.

- Tesoro, - произносит он наконец, и в этом слове звучит что-то между укором и откровением, словно он приоткрывает завесу тайны. - Я рассказал тебе о Беатрис не просто так. Она жива. У нее есть дом, любовник, жизнь - и Эймон даже не вспоминает о ее существовании. Но ты... Ты для него не прошлое. Ты - то, ради чего он готов был сгореть. И если бы он действительно хотел тебя убить, разве стал бы он так цепляться?

Слова Марио врезаются в сознание, как нож в масло - резко, без сопротивления. Слезы на глазах высыхают, но внутри все переворачивается. Будто камень, который я таскала в груди долгие годы, внезапно рассыпается в песок, растворяясь в ничто.

Но страх не уходит.

- Он сам сказал мне, что убьет. Почему я должна верить вам, а не ему?

Марио резко сжимает кулак, и капли крови просачиваются сквозь пальцы. Его голос становится тише, но каждое слово - как удар:

- Потому что я лично видел, как он обращался с тобой на базе. Я слышал его последние слова, брошенные тебе перед тем, как он отключился...

Какого. Хрена.

- Извините?! - мой голос срывается на визгливую ноту, а ладони мгновенно покрываются потом. Я впиваюсь в Марио взглядом, будто пытаясь прожечь в его черепе дыру. - Вы... видели?

Мир вокруг внезапно теряет четкость. Нет, этого не может быть. Эймон - черствый ублюдок, но не настолько же. Он бы не стал... Он не мог...

- Вы хотите сказать, что на базе есть камеры? - слова сами вылетают из моего пересохшего горла.

В голове проносится вихрь воспоминаний: его руки на моей коже, его губы, обжигающие каждый дюйм моего тела, его голос, хриплый от желания... Все это видел Марио?

- Разумеется, - он закатывает глаза с таким видом, будто объясняет очевидное. - И пока ты не начала проклинать Эймона, поверь, он бы не позволил увидеть тебя голой людям, которым не доверяет.

Его слова должны успокоить, но они лишь подливают масла в огонь. Потому что это значит, что Марио... Постойте. Он сказал «людям»? Во множественном числе?!

- Вдобавок ко всему... - он наклоняется ближе, и его дыхание опаляет кожу, когда он произносит следующее: - Ты чертовски хороша, Лилиан. И тебе нечего стыдиться. Это я тебе говорю как мужчина, перевидавший сотни обнаженных женщин.

Мой мозг отказывается воспринимать реальность. Не стыдиться? Да я сейчас провалюсь сквозь землю от одного только воспоминания! Каждый момент, каждый стон, каждый вздох - все это было настолько... настолько... В ушах звенит. Я чувствую, как пунцовый румянец заливает мои щеки, шею, грудь. Потому что Марио видел не просто мое тело - он видел меня. Настоящую. Беззащитную. Дрожащую от наслаждения в руках чудовища.

- Малышка, - его шепот, низкий и бархатистый, разрезает тишину. - Да. Я видел все. От начала и до самого конца. Видел, как ты стонала под ним, как он ласкал тебя, как ты дрожала от его прикосновений. И я точно слышал, как ты простонала, что принадлежишь ему. Так что не стоит лгать, будто никогда не была его. Ты была. И всегда будешь. Я видел тебя, видел, как ты была счастлива с ним. И не смей говорить, что это было не так. С ним тебе было хорошо. И так бы оно и оставалось, если бы ты не бросила его. Если бы осталась рядом или хотя бы попыталась его спасти. Но ты даже не попыталась. И это задело не только Эймона, но и меня.

Еще минуту назад мне казалось, что я умру от стыда. Но стоило ему начать безжалостно давить на меня словами, как стыд странным образом растворился, уступив место чему-то более острому и болезненному. Мои пальцы сжимаются в кулаки, и я пытаюсь убрать руки со стола, чтобы скрыть предательскую дрожь. Но Марио опережает меня - его рука молнией проносится по воздуху и сжимает мое запястье, прижимая ладонь к холодной поверхности стола. Его хватка твердая, уверенная, но в ней нет жестокости - только неумолимая настойчивость.

- Ты не вызвала скорую, - его голос звучит как сталь, а взгляд при этом становится еще более пронзительным, будто он пытается прочитать каждую мою мысль, увидеть каждую тень эмоции на моем лице. - Не позвонила мне через его телефон. И не надо придумывать оправдания, будто запаниковала и не подумала. Ты думала. Ты знала, что можешь спасти его, хотя бы попытаться. Но ты ушла. Осознанно. Ты хоть представляешь, каково было ему, когда он понял, что ты даже не попыталась? После всего, что было между вами? Да, он виноват в том, что за вами увязались копы. Виноват, что его подстрелили. Но он подставил себя под пули с одной мыслью - защитить тебя. Он рискнул собой ради тебя. И я видел тебя на базе в тот вечер. Видел твое состояние, видел, как ты колебалась. Но все равно переступила через него, будто он недостоин помощи. Будто он ничто для тебя. Пустое место. Вот что задело Эймона. Вот что задело меня. То, что ты посчитала его недостойным жить. Будто это тебе решать.

Его пальцы разжимаются, освобождая мое запястье. Марио откидывается на спинку стула, берет салфетку и прижимает ее к ладони - той самой, что секунду назад сжимала мое запястье. Я опускаю взгляд. Его прикосновение исчезает, оставляя после себя лишь липкий след крови на моей коже - алые разводы, похожие на тайные письмена, которые я так отчаянно пыталась стереть из памяти.

Его обвинения - точные, как выстрел в упор - разрывают меня на части, срывают все защитные слои, обнажая то, что я так тщательно скрывала даже от самой себя. Он не просто касается моих ран - он вонзает в них пальцы, разъяренно вороша каждую незажившую боль.

Чувства. Вина. Страх. Боль. Все это вырывается наружу, разбуженное, неукротимое, сметая все на своем пути.

Я знаю, что должна была попытаться.

Эти мысли точили меня месяцами, оставляя на внутренностях глубокие, жгучие шрамы, словно когти хищника. Я носила эту вину - не как крест, а как ошейник с шипами, впивающимися в шею при каждом вздохе. Да, он прав: я могла остаться. Могла протянуть руку. Могла...

Но он забывает одну простую истину:

Я не святая.

Я не обязана спасать того, кто разбил меня вдребезги. Эймон не просто ошибался - он методично разрушал все, к чему прикасался. Его одержимость оставляла синяки, его «забота» была лишь другим лицом контроля. Он превратил мою жизнь в кошмар и теперь хочет, чтобы я... что? Пожертвовала собой ради его спасения?

Нет.

Я ушла не потому, что была слабой.

Я ушла потому, что наконец нашла в себе силы.

И если это делает меня эгоисткой в глазах Марио - пусть. Пусть осуждает. Пусть считает предательницей. Я слишком долго жила по чужим правилам, слишком часто ставила чужие потребности выше своих.

Эймон выбрал свой путь.

И я выбрала свой.

- Спасибо, синьор, - мой голос звучит глухо, будто доносится из-под земли.

Я встаю, поднимаю блокнот со стола, готовая уйти. Кажется, еще секунда, и я смогу выдохнуть, вырваться из этого душного зала, из-под тяжелых взглядов посетителей. Но в этот момент, когда я уже собираюсь шагнуть прочь, за спиной раздается голос Марио. Негромкий, но пробирающий до дрожи, он заставляет меня замереть на месте.

- Ты стала для него исключением, - его голос мягкий, но в нем скрывается несгибаемая сила, которую невозможно игнорировать. - Единственным человеком, ради которого он готов был перестать быть монстром. И я прошу тебя подумать, малышка, действительно ли ты хочешь узнать, на что способен Эймон, если потеряет последнее, что делает его человеком?

Его слова - тяжелые, неудобные, невыносимые - висят в воздухе, давят на виски, застревают в горле комом.

Думать?

Как смешно.

Я уже сделала свой выбор два месяца назад, когда стояла на коленях перед его «бездыханным» телом. Я похоронила его тогда вместе со всеми невысказанными словами и несбывшимися «если бы». Когда повернулась спиной ко всему, что было между нами. Эймон переступил все границы задолго до этого, а я... я просто наконец нашла в себе силы поступить так, как должна была поступить с самого начала.

Ответ всегда был прост:

Эймон уже потерял себя. А я просто перестала притворяться, что могу его найти.