Не Прощай Меня

Лилиан.

Рассказать Рэйчел о Марио оказывается проще, чем я думала. Я лгу – легко, без запинки, будто репетировала эту историю годами. Говорю, что он просто друг моего бывшего. Хотя как назвать «бывшим» того, с кем никогда официально не встречалась? С кем были только тени отношений, слишком личные, чтобы быть случайными, но слишком странные, чтобы считать их чем-то настоящим. Поэтому я просто бормочу что-то о «болезненном расставании» и «проверке, как я себя чувствую».

Рэйчел – благослови ее бог – клюет на это. Она тут же начинает соединять точки: мое внезапное появление здесь, перепады настроения, те слезы в подсобке на прошлой неделе… Пазл складывается. Она даже обещает никому не рассказывать, за что я готова ее расцеловать.

Остальные коллеги тоже лезут с вопросами, но им я отвечаю коротко и холодно: «Просто знакомый». Мне плевать на их перешептывания за спиной. Пусть думают, что хотят.

День пролетает странно. Ресторан полон – необычно полон для буднего дня. Но больше всего меня настораживают новые лица. Мужчины в безупречных костюмах, оставляющие чаевые втрое больше счета. Они почти не разговаривают, лишь изредка перебрасываются фразами на каком-то диалекте. Когда я несу заказ к одному из столиков, мне кажется, что я слышу знакомое имя: «Марио». Но, возможно, мне просто мерещится.

Во время перерыва я выхожу во двор перекурить. В сгущающихся сумерках курят двое из новых посетителей. Когда я достаю ту самую зажигалку – серебряную, с волком, украденную у Эймона – они резко замолкают. Один бросает взгляд на зажигалку, потом на меня.

— Красивая вещица, — говорит он, и в его голосе скрывается что-то… не просто любопытное. Знакомое.

Я киваю, стараясь не дрожать. Его напарник тоже поворачивается, изучая меня. Не меня – зажигалку. Затем они переглядываются, и первый что-то тихо говорит на том же странном языке. Через мгновение они исчезают в сгущающихся тенях, оставляя меня с одной мыслью: они узнали ее. Узнали зажигалку Марио.

Когда я возвращаюсь в зал, эти двое уже сидят за своим столиком, но теперь их взгляды –тяжелые, оценивающие – следуют за мной. Марио не просто купил ресторан. Он привел сюда своих людей. И теперь я понимаю, что моя попытка отделиться обернулась прахом. Этот мир, от которого я так отчаянно пыталась убежать, теперь сам пришел ко мне, нахлынув будто волна, и безвозвратно поглотил меня. Я погрязла в нем.

Куда же без меню и винной карты. Но больше всего меня впечатляет не то, что теперь у нас в меню такие блюда, будто их подают в королевском зале в Италии, а то, что вино, которое так чудесно украшает барные полки, – это вино личного производства Гуэрра. Я в шоке таращусь на название «Sangue Reale» и сразу же беру в помощь переводчик, потому что мне действительно интересно, как оно называется. И, конечно, совсем не удивляюсь, когда читаю: «Королевская кровь». 

Серьезно? Королевская кровь? Даже не замечаю, как мои губы трогает легкая улыбка. Это так забавно, что я решаюсь узнать об этом вине побольше. Кроме того, что оно стоит столько, что мне не хватит денег, даже если я продам все свои органы. 

Вбиваю в интернете название, нажимаю на первую ссылку и читаю: «Vigneto Reale – это не просто винодельня, это душа Гуэрра, расположенная в самом сердце Тосканы. Она сочетает в себе многовековые традиции и современные технологии. Каждая бутылка вина, произведенного здесь, – это символ страсти, власти и итальянского мастерства. Виноградники, выращенные под щедрым солнцем Италии, дарят миру вина, которые становятся легендой». 

То, что у винодельни название «Королевский виноградник», говорит само за себя. Этот мужчина действительно верит в то, что он король. Так же я узнаю год основания – 2018, и замечаю, что это не так уж и давно. Всего шесть лет он занимается вином, а оно уже обрело такую популярность. Ну и сама бутылочка этого вина выглядит так, будто ее создали специально для Иисуса: бордовое стекло, черная этикетка с золотой короной посередине и с названием, будто написанным пером, которое макнули в жидкое золото. 

Конечно, почему бы и нет? Если уж быть королем, то с размахом. И, честно говоря, я даже немного впечатлена. Не каждый день видишь вино, которое выглядит так, будто его должны пить в коронационных залах.

К концу смены я выматываюсь настолько, что готова рухнуть прямо посреди ресторана. Еле-еле дотягиваю до закрытия, прощаюсь с Рэйчел и бреду домой к Миссу, которая, судя по всему, уже изголодалась за день без еды. По дороге звоню Уиллу. Разговор короткий – у него опять свидание с той девушкой, у которой, как оказалось, есть подходящая кандидатура для его пса. И я искренне рада, что брат наконец-то начинает налаживать свою личную жизнь. Я хочу, чтобы у него все было хорошо, чтобы он был счастлив. Уилл, как всегда, просит меня связаться с родителями, которым он так и не рассказал, что мы общаемся. Я отвечаю, что пока не готова, мне нужно больше времени. Он не давит, и я спокойно заканчиваю разговор, напоминая ему позвонить и рассказать, как все прошло. Потому что я хочу знать, что он будет счастлив, даже когда меня не станет.

Захожу домой, и первое, что чувствую, – запах цитрусов. Замираю посреди комнаты, вдыхаю полной грудью, пытаясь понять: это реальность или игра моего воображения. Запах едва уловим, но он есть, и от этого становится не по себе. Он был здесь? Как он пробрался? Или все-таки я ошибаюсь? Не знаю. Я правда не знаю, но теперь я точно уверена: он здесь. Где-то в этом городе. Закрываю глаза, глотаю воздух, стараясь не паниковать. Паника – это последнее, что мне сейчас нужно. Я не хочу паниковать из-за него. Все в порядке. Я справлюсь.

С этими мыслями иду на кухню, наливаю бокал вина и позволяю ему исчезнуть в себе. Едва слышное, сонное мяуканье нарушает тишину, и я поворачиваюсь к источнику звука. На полу, рядом с опустевшими мисками, сидит Миссу, подняв голову и нетерпеливо моргая своими огромными, голодными глазами. От ее присутствия на душе чуточку теплеет.

— Привет, принцесса, — говорю я, машинально открывая холодильник и доставая корм. — Помнишь, я сегодня говорила, что день хуже некуда? Так вот, знай: может быть еще хуже.

Выкладываю корм в миску, и мои глаза скользят по этой пушистой мордашке, которая с жадностью уплетает еду. Наливаю еще один бокал вина, тяжелого, красного, и осушаю его не глядя, стремясь затопить в нем мысли о Эймоне. Пожалуйста, только бы не думать. Просто забыть. Стереть его из памяти навсегда, без остатка.

Но это невозможно. Потому что Эймон – это мое личное проклятие, и оно никуда не денется.

Бросаю взгляд на гору грязной посуды в раковине, и внутри вздыхаю. Быстро перемываю ее, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Наливаю в стакан воду – но вместо того, чтобы сразу отнести ее в спальню, решаю оставить на столе. Слишком лень делать лишние движения сейчас, заберу после душа. Ведь под утро меня мучает жуткая сухость во рту, и вода будет необходима.

— Я в душ, Миссу, не скучай, — бросаю я, выходя из кухни. 

Сегодня решаю не затягивать. Быстро принимаю душ, смываю макияж, переодеваюсь в пижаму, которая состоит из того, что нашла в ванной – старая футболка и шорты. Возвращаюсь на кухню, проверяю, закрыта ли дверь на задний двор. Убедившись, что все в порядке, выпиваю воду, наливаю еще стакан и иду в спальню, планируя немного поваляться и пообщаться с Рэйчел в мессенджере. Сегодня она была так переполнена эмоциями, что к вечеру ей тоже стало нехорошо.

Я захожу в спальню, выключаю свет и уже протягиваю руку к одеялу, когда вдруг кожу пронзает ледяное ощущение – на меня смотрят. Не просто смотрят – впиваются взглядом сквозь чертово окно, выходящее прямиком в лес.

За два месяца жизни здесь я ни разу не чувствовала ничего подобного. Но сейчас это невозможно игнорировать – чье-то присутствие висит в воздухе, плотное, осязаемое, как запах озона перед грозой. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в горле пересыхает. Глубокий вдох. Медленный поворот головы.

Темнота за окном кажется непроглядной, пока луна не выхватывает из мрака его. Силуэт. Четкий, темнее самой ночи, он стоит у кромки леса – неподвижный, будто вырезанный из черного гранита. И смотрит. Прямо на меня.

Сердце сначала замирает, словно пытаясь спрятаться, а затем начинает колотиться с такой силой, что кажется – его удары эхом разносятся по всему дому. Я сжимаю стакан так сильно, что стекло хрустит под пальцами. Приходится поставить его на тумбочку, иначе осколки вонзятся в ладонь.

— Это просто усталость. Галлюцинация. Паранойя, — бормочу я себе под нос, но ноги уже несут меня на кухню.

Свет заднего двора вспыхивает, слепя глаза. Я выхожу на холодный ночной воздух, и ветер сразу обвивает шею мокрыми пальцами. Лес молчит. Слишком молчит. Ни стрекотания сверчков, ни шороха мелких зверьков – только мертвая тишина, будто кто-то выключил звук у мира. Я вглядываюсь в то место, где только что видела его. Тени деревьев шевелятся, но не от ветра – будто что-то скользит между ними, прячась за стволами.

— Там никого нет, — лгу я себе.

Но знаю – был.

Исчезнувший силуэт оставил после себя незримый след, будто пространство до сих пор дрожит от его присутствия.

Возвращаюсь в дом. Дверь закрываю на все замки, хотя понимаю - если он захочет войти, никакие замки не помогут.

Спальня встречает меня темнотой. Я падаю на кровать, и вдруг тело становится чужим. Оно ватное, непослушное, словно набито песком. Пытаюсь пошевелиться, заставить себя сесть, но руки и ноги отказывают, ощущаются неподъемными, будто окаменевшими. Ощущаю, как сознание тянет вниз, а веки тяжелеют, непреодолимо смыкаясь. Это не просто усталость, это что-то иное, глубокое, парализующее. Борюсь с этим чувством, пытаюсь вернуть контроль над мышцами, но тщетно. Тело тонет, погружается в невидимую трясину. Но перед тем, как веки смыкаются окончательно, взгляд сам собой скользит к окну, словно прикованный невидимой силой.

И я вижу. Он вернулся. Стоит между деревьями, ближе, чем прежде.

Я пытаюсь вскочить, но мышцы не слушаются – будто меня придавило невидимой плитой.

Эймон?..

Но нет… Это не его стиль. Эймон вломился бы с грохотом, сломал дверь, заставил услышать. А этот… этот предпочитает тишину.

Он движется. Плавно, беззвучно, как тень. С каждым мгновением становится ближе.

Я пытаюсь закричать, но голос застревает в горле. Пытаюсь схватить телефон – пальцы скользят по экрану, будто он покрыт жиром. Лунный свет падает на стекло, и теперь я различаю детали: высокий, слишком высокий для обычного человека; плечи неестественно широкие, будто деформированные; голова слегка склонена вбок, словно он изучает меня, как биолог – подопытную мышь.

Он останавливается вплотную к окну. Я жду стука. Жду, что он постучит костяшками по стеклу. Но ничего. Только тишина. И вдруг – наклоняется. Медленно, как в замедленной съемке. Прямо к стеклу.

И тогда я понимаю… У него нет лица. Там, где должны быть глаза, нос, рот – только гладкая, будто залитая черной смолой, пустота.

Последнее, что я чувствую перед тем, как сознание гаснет – ледяное прикосновение чего-то с другой стороны стекла.

Будто оно уже внутри.