Не Прощай Меня

Лилиан.

Подходя к ресторану, я хватаюсь за сигарету, пытаясь успокоить нервы, которые уже натянулись до предела. Но она вываливается из моих рук, когда я замечаю… что-то не то. Ресторан. Французский ресторан. Широкое, одноэтажное здание с когда-то белыми стенами, которые со временем пожелтели… Его нет. То есть он есть, но… он изменился. За два дня!

Я стою и смотрю на совершенно незнакомое мне здание. Идеально черный фасад, гладкий, блестящий, будто только что построенный. Окна – новые, идеально прозрачные, отражающие небо, словно зеркала. Но больше всего меня поражает вывеска. Огромная, сверкающая золотом корона с надписью «La Corona Italianа». Шрифт такой, будто его создавали боги. Корона сияет, буквально источая золотистое свечение, что играет и переливается на бархатном черном фоне. Это… это невозможно. Мой мозг отказывается воспринимать.

Моргаю, пытаясь понять, не сошла ли я с ума. Здание окружено пышными зелеными растениями, которые контрастируют с темным фасадом, добавляя уюта и атмосферы. Но черт возьми… Какого хрена французский ресторан превратился в итальянский?! Кто это сделал?!  

Сигарета валяется у моих ног, но я даже не замечаю ее. Мой взгляд прикован к этой вывеске, к этой короне, которая сверкает так, будто ее сняли с самого бога, или выковали в преисподней.

— Что за хрень… — шепчу я, чувствуя, как сердце начинает колотиться громко и быстро, отбивая бешенный ритм. В голове раздается тревожный звоночек, не намекающий, а гудящий на полную громкость: это не к добру. Эта корона, эти изменения… они не случайны.

Сжимаю пачку Мальборо в руке, словно пытаясь ухватиться за что-то реальное, за остатки здравого смысла, и медленно движусь вперед. Может, я ошиблась? Может, свернула не туда? Но черт… Я знаю это место. Это тот самый ресторан. Должен быть. 

Подхожу к стеклянной двери, ручки которой блестят золотом так ярко, что страшно прикоснуться. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются запахом дорогой кожи и чего-то сладковатого, и открываю дверь.

Мать вашу…

— Что здесь происходит? — вырывается у меня, когда я переступаю порог и останавливаюсь, ошеломленная. Мой взгляд безумно мечется по сторонам, пытаясь ухватиться за что-то знакомое.

Сначала замечаю столы. Овальные, массивные, из темного дерева, с золотой окантовкой, которая блестит под мягким светом. На них – белоснежные скатерти, аккуратно разложенные салфетки с вышитыми золотыми коронами. Свечи в стеклянных подсвечниках мерцают, отражаясь в полированной поверхности столешниц. Мой взгляд скользит дальше. Кожаные стулья с бордовыми спинками, на которых… конечно же, золотые короны. Все выглядит слишком идеально, слишком навязчиво.

Я медленно поворачиваю голову к барной стойке. Темное дерево, мраморная столешница, подсветка снизу, которая мягко освещает полки с бесчисленными бутылками вина. Каждая бутылка будто подсвечена изнутри, их стекло переливается золотым светом, создавая иллюзию нереального богатства.

Панели на стенах – темно-бордовые, с тонким золотым орнаментом, изображающим виноградные лозы. Они словно плетутся по стенам, обвивая все вокруг, создавая ощущение, будто я попала в какой-то роскошный итальянский замок, его великолепие ослепляет, оно почти нереально.

Из сказки? Возможно. Ведь в сказках всегда есть дворцы, золотые убранства и волшебство, что заставляет сердце замирать от восторга. Все здесь кричит о несметных богатствах и жизни, о которой я и мечтать не могу. Это похоже на сон, на грезу, сотканную из самых изысканных желаний.

Но из кошмара? Определенно. Потому что в кошмарах тоже бывают роскошные, манящие ловушки, где каждый золотой завиток скрывает опасность, а идеальная красота лишь предвещает что-то зловещее. Это слишком идеально, слишком безупречно, чтобы быть настоящим и безопасным. Словно декорации к страшной пьесе, где я – главная и ничего не подозревающая жертва.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить дрожь в руках, которая нарастает, и поднимаю голову. Роскошные хрустальные люстры висят под потолком, их свет теплый, уютный, но он не успокаивает. Наоборот, он кажется слишком ярким, слишком навязчивым, словно пытается ослепить. Настенные бра с золотыми элементами дополняют эту картину, добавляя еще больше блеска, от которого начинает рябить в глазах.

Я моргаю и смотрю вниз. Пол покрыт коврами с геометрическим орнаментом, который идеально сочетается с интерьером. В углах – винные бочки, картины с итальянскими пейзажами и виноградниками. И живые растения… Это что, настоящие лианы? Они вьются по стенам, добавляя еще больше «атмосферы». Слишком много атмосферы. Слишком много всего.

Я стою посреди всего этого великолепия, смеси роскоши, элегантности, итальянской культуры, и не могу понять: это реальность или я все еще сплю?

— Невероятно, — шепчу я, касаясь стола, чтобы убедиться, что это реально. Он холодный, твердый, настоящий.

Внезапно дверь, ведущая на кухню, распахивается с такой силой, что я невольно вздрагиваю и поднимаю голову. Из нее вылетает Рэйчел, нереально счастливая, буквально сияющая, будто этот ресторан теперь принадлежит ей.

— Лилиан! — пищит она так громко, что я морщусь, чувствуя, как звук режет по нервам. — Лилиан, ты только посмотри! Скажи, ты в шоке, да? Потому что я в шоке! Прикинь, оказывается, нам выходные давали для того, чтобы сделать здесь ремонт! Это же просто нереально красиво! Ты почему такая бледная? Тебе что, не нравится?! 

Она подлетает ко мне, ее движения быстрые и порывистые, и берет мое лицо в ладони, заглядывая мне в глаза. Я смотрю на нее и чувствую, как что-то внутри меня отпускает, острая боль сменяется теплой волной. Рэйчел… Она не изменилась. Все те же русые волосы, собранные в высокий хвост, те же широкие брови, те же три маленькие родинки над правой бровью и одна, почти незаметная, на кончике вздернутого носа. Ее глаза – зеленые, любопытные, хитрые – смотрят на меня с тенью беспокойства. На тонких губах играет нежно-розовый блеск, а над верхней губой виднеется небольшой шрам…

Я задерживаю взгляд на этом шраме и черт возьми радуюсь, что вижу его. Потому что сейчас я уже ни в чем не уверена. Но Рэйчел… Она настоящая. Теплая. Живая. И она здесь. Мгновение – и я бросаюсь в ее объятия, чувствуя, как готова расплакаться от того, что она рядом, такая осязаемая и реальная.

— Вот это да! — восклицает она, крепко обнимая меня в ответ, ее объятия спасают меня от полного срыва. — Лилиан, мы всего два дня не виделись… Ну ты чего? 

Ничего. Я просто боюсь, что теряю связь с реальностью и погружаюсь в ночные кошмары, из которых нет выхода. Мне так плохо и страшно, что я хочу разрыдаться, как маленькая девочка, от этого крошечного счастья, этой крупицы нормальности. За последний год я поняла, что мне повезло с подругами. Сначала Дансия стала для меня лучиком света, а теперь Рэйчел. И я так рада видеть ее, чувствовать ее запах ромашки и чего-то еще цветочного, будто спасительный якорь в водовороте безумия.

— Я просто рада тебя видеть, — шепчу я, медленно отстраняясь от нее. Рэйчел немного покраснела, но ее мягкая улыбка согревает меня изнутри, разливаясь теплом по венам. 

Я делаю шаг назад и глубоко вздыхаю, приходя в чувства, собирая себя по крупицам.

— А теперь я бы хотела узнать, что... — я обвожу помещение рукой, чувствуя, как абсурдность происходящего давит на грудь, — что это? 

Рэйчел округляет глаза, полные неподдельного восхищения, прижимает ладонь к губам, сдерживая писк, и чуть ли не подпрыгивает от счастья, словно ребенок.
 
— Тебе надо сесть, потому что я боюсь, что ты грохнешься, когда услышишь, что я собираюсь сказать, — лепечет она, хватая меня за руку и подводя к ближайшему столу. — Садись. Ну давай же, не стесняйся. Садись, говорю! — рявкает она, когда я сначала сопротивляюсь, но в итоге подчиняюсь и опускаюсь на королевский стул, обитый бордовым бархатом.

Рэйчел топчется вокруг меня, не в силах устоять на месте. Ее буквально распирает от эмоций, энергия бьет ключом.

— Я сама до сих пор не могу поверить! Пришли какие-то рабочие, и за два дня все переделали. Даже не знаю, как они успели, но… — она разводит руками, ее глаза горят восторгом, — вот оно! Новый ресторан, новый владелец… 

— Что?! — вырывается у меня слишком громко, и я чувствую, как глаза округляются от невероятного шока. — У нас поменялись владельцы? Ты хочешь сказать, ресторан продали? Кому?

Я же от кого-то слышала, что этот ресторан – фамильная ценность, он передавался из поколения в поколение и был буквально сердцем семьи. Владельцы души в нем не чаяли, ни за что не собирались продавать, это было что-то неприкосновенное, почти священное для них! И вдруг… его просто отдали? Кому?! И как?!

Рэйчел смеется, легкий, звонкий смех, который обычно поднимает мне настроение. Но сейчас он звучит как-то… не к месту, как колокольчик на кладбище.

— Я не знаю, но у нас две новые официантки и администратор, — говорит она слишком быстро, останавливаясь напротив меня. — Они такие необычные, какие-то… безэмоциональные, что ли. Кроме этой Фиделины, — она морщит нос, — такая важная, будто выиграла жизнь, а не должность администратора. Они там, на кухне, как и все остальные наши ребята, знакомятся с новыми поварами… — она снова чуть ли не пищит. — Они из Италии, представляешь? Мамочки, я сейчас умру!

Я делаю глубокий вдох, задерживая дыхание, и смотрю на белоснежную скатерть, пытаясь собраться с мыслями, которые разлетаются в разные стороны. Так. У нас новый владелец. Ладно, пока что ничего страшного, просто мне сложно свыкнуться с резкой переменой в жизни. Поднимаю взгляд на Рэйчел, на ее джинсовую юбку, белую футболку, на ее счастливое лицо, которое так контрастирует с моим состоянием. Мы встречаемся взглядами, и она в очередной раз прикрывает рот руками, сдерживая то ли стон, то ли смех, то ли радостный визг. Она всегда такая чрезмерно эмоциональная, что иногда я даже побаиваюсь ее заразительного оптимизма.

Рэйчел открывает рот, собираясь что-то произнести, но в этот момент дверь кухни распахивается с неожиданным шумом, и из нее вываливается толпа таких же восхищенных лиц. Блэр, официантка, улыбается и машет мне. Я заставляю себя улыбнуться и помахать в ответ, но мой взгляд останавливается на трех новых девушках, особенно на одной в безупречном классическом костюме темно-бордового цвета.

Ее шпильки будто врезаются мне в голову, когда она проходит вперед и останавливается посреди ресторана, с высоко поднятой головой. Она выглядит так, будто только что сошла с обложки модного журнала: идеальный макияж, безупречная укладка, осанка, которая кричит о власти и уверенности. 

— Дай угадаю, это и есть Фиделина? — тихо спрашиваю я Рэйчел, стоящую рядом, не отрывая взгляда от этой богини с обложки.
 
— Да, — отвечает она так же тихо, не отрывая взгляда от новой администраторши, словно завороженная.

Я смотрю на Фиделину, чувствуя, как внутри меня нарастает напряжение, тягучее, неприятное. Она кажется такой… чужой. Не просто новой, а какой-то инородной, нечеловечески совершенной. Ее взгляд скользит по помещению, будто она оценивает каждую деталь, каждого человека, просчитывая, как шахматист. И когда ее глаза останавливаются на мне, я чувствую, как по спине пробегает холодок. Она слегка прищуривает глаза, словно пытаясь что-то разглядеть во мне, заглянуть в самую душу. И что-то подсказывает мне, что я ей не нравлюсь. Особенно когда она едва заметно кривит губы в тонкой усмешке и отворачивается, оставляя меня сидеть на месте с внезапным желанием взять со стола подсвечник и швырнуть ей в спину, разбив эту идеальную маску.

— Итак, — произносит она наконец, ее голос низкий, спокойный, но в нем чувствуется сталь, острая и холодная. — Я рада видеть всех вас здесь… — она резко замолкает, когда входная дверь с громким лязгом распахивается. 

Все головы, включая мою, поворачиваются в сторону входа. 

Матерь божья. 

Стоящий на пороге мужчина словно сошел со страниц самого роскошного, но зловещего, любовного романа. Высокий, с идеальной осанкой, он словно излучает уверенность и власть, наполняя ею каждый фут пространства. Его белоснежная рубашка, пуговицы которой не застегнуты до конца, слегка обнажает мощную шею, украшенную толстой золотой цепью и изысканными татуировками, изображающими древние символы. Вся эта композиция притягивает взгляд, словно манящая тайна. Черный жилет, облегающий его торс, подчеркивает идеальную талию, а черные брюки, безупречно скроенные подчеркивают длину и стройность его ног. Каждая деталь его образа кричит о безупречном вкусе и роскоши, которая не кичится, а просто есть. 

Его волосы – темные, почти черные, слегка вьются и едва касаются плеч, добавляя ему шарма и неуловимой загадочности. Лицо – резкое, с высокими скулами, словно высеченное из мрамора, и пронзительным взглядом, который, кажется, видит насквозь каждого в зале, раздевая до самых неприглядных мыслей. Над его верхней губой – идеально ровные, тонкие усы, будто он только что вышел из салона. Они придают ему вид человека, который знает себе цену и не стесняется этого показывать, человека, который точно знает, чего хочет, и всегда это получает. 

Он делает шаг вперед, и дверь за ним медленно закрывается, с едва слышным щелчком отрезая его от внешнего мира. Я слышу, как рядом зреет эмоциональная бомба в лице Рэйчел, которая буквально не может сдержать почти неуловимый писк, ее охватывает такой восторг, что кажется, вот-вот лопнет. Она кладет руку мне на плечо и так сильно сжимает, что я морщусь от боли, но, черт побери, я понимаю ее. Понимаю, потому что сама едва сдерживаюсь, чтобы не закричать от того, что вижу. 

Это не просто мужчина. Это воплощение красоты, элегантности, власти и… Господи, это что за ходячий, осязаемый грех в человеческом обличье? Я серьезно. Один взгляд на него – и ты уже обречена, будто само созерцание этой тьмы неотвратимо пачкает душу, пригвождая к вечному покаянию. Чувствую, как щеки внезапно загораются, обдавая жаром. Это что? Влюбленная дурочка, которая вдруг захотела защитить… это искушение? Сижу и не понимаю, что со мной происходит. Его присутствие заполняет собой все пространство, вытесняя воздух, и я чувствую, как атмосфера в комнате меняется, густеет, наэлектризовывается.

До меня доходят восхищенные вздохи других девушек, которые, как и я, не могут оторвать от него взгляда, словно прикованные невидимыми цепями. Я знаю, о чем они сейчас думают… Знаю, потому что сама едва могу думать о чем-то другом, помимо его совершенных черт и угрожающей ауры.

— Это что за ходячий апокалипсис для женских гормонов? — шепчет мне на ухо Рэйчел, ее голос дрожит от восторга, и я едва сдерживаю истерических смешок, потому что тоже об этом думаю, и одновременно ненавижу себя за это.

Фиделина, которая только что была воплощением уверенности, теперь кажется немного неуверенной. Она быстро собирается с мыслями и произносит: 

— Синьор… мы не ожидали вас так рано. 

Он не отвечает. Его взгляд медленно скользит по ресторану, будто это место недостойно принимать к себе такого почетного гостя, будто он оценивает каждый закуток, каждую пылинку. Медленно, уверенно, почти грациозно он подходит к Фиделине и останавливается рядом, засунув руки в карманы брюк, словно хозяин мира. Его глаза, холодные и проницательные, скользят по каждому, кто сейчас стоит здесь и смотрит на него. И когда его взгляд останавливается на мне, я чувствую, как будто меня пригвоздили к месту, пронзили насквозь. Я не могу отвернуться, не могу отвести взгляд, даже если бы хотела, словно загипнотизированная. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, он отводит взгляд и начинает говорить. 

— Доброе утро. Я вижу, что вы уже оценили перемены. Новый ремонт, новая вывеска… и новый владелец, — он улыбается, скользя взглядом по персоналу, а я замираю, чувствуя, как громко бьется мое сердце, готовое выпрыгнуть изнутри.

Его голос… Его итальянский акцент до безумия мне знаком.

— Меня зовут Марио Гуэрра. И отныне этот ресторан под моим началом.

Он делает паузу, чтобы дать персоналу осознать его слова, но я больше не слышу и не чувствую ничего, кроме двух слов, которые крутятся в моей голове, как навязчивый мотив: Марио Гуэрра… Марио… Инициалы на зажигалке. Трясущимися руками я достаю ее из кармана и, кажется, перестаю дышать, глядя на две буквы — M. G.

Проклятье... 

— Я понимаю, что перемены могут вызывать опасения, — продолжает говорить мой новый хозяин, человек, сталкиваться с которым я боялась даже в самом жутком ночном кошмаре. — Новое лицо, новые правила, новые ожидания. И я не стану препятствовать, если кто-то из вас почувствует, что не готов к этому новому пути. Двери открыты, и я приму ваш выбор.

Это не может быть реальностью. Это сон. Это должно быть сном. Но рука Рэйчел на моем плече, запах винограда и ванили в помещении, его голос – все это слишком реально, слишком осязаемо. Дыхание перехватывает от внезапного осознания, я резко поднимаю голову, и наши взгляды сталкиваются. Марио смотрит на меня, и его взгляд цепляется за нечто в моих руках. Медленно, словно играя он опускает его к моей сжатой ладони, где блестит зажигалка. И тогда его губы трогает улыбка, та самая, от которой у меня по спине пробегает дрожь. Его голос становится чуть мягче, акцент более выразительный, а взгляд… Он смотрит мне в глаза с теплом, от которого внутри начинается вьюга, ледяная, всепоглощающая, предвещающая конец.

— Но прежде чем вы решите, позвольте мне поведать, почему я верю, что здесь, в «La Corona Italianа», вас ждет нечто великое, нечто неизмеримо большее, чем просто обычная работа. Я не приобрел этот ресторан, а переродил его, вдохнув в эти стены новую, невиданную доселе душу. И я хочу, чтобы вы стали частью этой новой, грандиозной истории. 

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями, но когда открываю их снова, ничего не меняется. Он здесь. И я не могу не задаться вопросом: а Эймон действительно вернулся? Может, я была права, и все эти ужасные, странные вещи, происходившие за последние три дня, – это вовсе не Эймон… А Марио. Но зачем? Зачем ему это делать? Что за игру он ведет? И почему я в ней оказалась?

Делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на его голосе, музыкальном, изысканном, том самом, что уже однажды эхом отозвался в моей памяти, заставив меня вздрогнуть.

— Я даю вам слово: ваши зарплаты непременно вырастут. Ваши усилия будут не просто оценены, они будут вознаграждены по достоинству. Я гарантирую, что вы будете чувствовать себя здесь комфортно и защищенно. Этот ресторан – ваш дом, и я требую, чтобы вы гордились им. Мы вместе возведем его на вершину, сделав лучшим в этом городе. И я убежден: у нас все получится, ведь иначе быть не может.

Я смотрю на него, на его уверенную улыбку, на его холодные глаза, и на секунду задумываюсь: а это точно он? Тот самый Марио, голос которого я слышала на перевалочном пункте? Это правда он или еще одна игра, в которую он играет? Но именно голос… Сильный, могущественный, чарующий своим мелодичным звучанием, словно это арфа в руках божества, что пленит душу, не позволяет мне окончательно потерять рассудок. Это он. Настоящий Марио. И он, как бы это ни отрицал Эймон, его друг. И теперь он мой хозяин. 

Я чувствую, как внутри меня начинает все гореть от ярости. Это просто невозможно. Какого черта?! Как он смеет покупать ресторан, в котором я работаю?! Я поднимаю ожесточенный взгляд на Марио, как раз в тот момент, когда он говорит, его голос растекается по залу, словно яд с бархатным привкусом: 

— Итак, если среди вас нет тех, кто в этот самый момент готов отказаться от шанса на нечто исключительное, то можете смело приступать к работе.

Тишина. Абсолютная. Ни один человек не шелохнулся. Все замерли, будто под гипнозом, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Как он вообще мог ожидать иной реакции? Разве он не видит, какое впечатление производит? Девчонки стоят, словно завороженные — горящие взгляды, слегка приоткрытые губы. То ли от восхищения, то ли от неконтролируемого желания броситься к нему. Бросить такой шанс? Особенно после обещания повышения зарплаты? Пожалуй, только я одна сохраняю хотя бы видимость здравомыслия в этом помешательстве. Или я просто последняя дура, которая до сих пор не может принять очевидного – передо мной не просто мужчина. Это сама стихия, воплощение хаоса и запретного соблазна, от которого невозможно скрыться.

Именно поэтому я не уйду. Не сейчас, когда он сам пришел сюда, ко мне. Этот ресторан – моя работа, мой выбор. Два месяца назад я сознательно устроилась сюда, пережила все эти стрессы – разбитую посуду, опрокинутые подносы, капризных гостей. Чтобы теперь, при первом же испытании, сбежать? Куда? Разве есть место, где он не найдет меня? Он уже нашел. Ведь не случайно же он приобрел именно этот ресторан. Это часть его игры.

Марио разворачивается, собираясь уйти, но тут он резко останавливается и поворачивается, глядя прямо на меня, будто чувствуя каждый мой помысел.

— Кстати, с сегодняшнего дня у вас новая униформа, — произносит он, не отрывая от меня взгляда, его голос звучит ровно, но в нем чувствуется некий вызов. — Прошу вас: приведите себя в порядок и незамедлительно выходите в зал, готовые безупречно встретить гостей.

Я медленно перевожу взгляд на своих коллег. Их тут человек десять, между прочим. Но почему-то он говорит так, будто в зале стою только я одна. Будто это все обращено только ко мне.

— Также, — он продолжает, не отводя от меня этот гипнотизирующий взгляд, — я требую, чтобы вы ознакомились с новым меню. Наизусть. К завтрашнему утру. 

На столе лежит аккуратная папочка, куда тоньше предыдущей. Но я все равно морщусь. Только впитала в себя все эти «конфи из утки» и «суфле из шоколада», как теперь нужно перестраиваться на «карпаччо» и «ризотто». Хотя бы не сыры. Эти вонючие французские «шедевры», от которых пахнет то ли деликатесом, то ли носками после марафона. Итальянцы хотя бы ограничились пармезаном – покрошил сверху и свободен. Мелкая радость в аду.

Я едва сдерживаю вздох, когда внимание Марио наконец переключается на Фиделину. Та замерла, широко раскрыв глаза, словно перед ней не начальник, а божество, сошедшее с небес – ее ладони нервно сжимают край пиджака, а губы дрожат в немом восторге. Будь у нее хвост, она бы сейчас бешено им виляла.

— Хочу отметить, — его бархатный голос растекается по залу, обволакивая каждого, — что буду проводить здесь значительную часть времени. Этот ресторан для меня не просто бизнес-проект, это моя вотчина. —  Он делает театральную паузу, обводя всех томным взглядом, который обещает нечто большее. — И для этого мне потребуется… особая официантка.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, когда его рука медленно поднимается. В воздухе повисает напряженная тишина, звенящая, нарушаемая лишь нервным кашлем кого-то из официанток. И вот – его изящный указательный палец направляется прямо в мою сторону.

— Ты. — В его глазах вспыхивает опасный блеск, предвещающий бурю. — Встань. И представься.

Губы сами растягиваются в саркастической улыбке. Ну конечно, вот оно что! Этот наглец разыгрывает целый спектакль, делая вид, будто не знает меня. Медленно поднимаюсь со стула, ощущая, как Рэйчел буквально впивается пальцами мне в бок – ее цепкие руки напоминают испуганного ребенка, вцепившегося в мать перед прыжком с трамплина. Ее тревога заразительна, но моя ярость сильнее.

— Лилиан Бейкер, — произношу я сладким, отточенным голосом, намеренно растягивая каждый слог, словно подчеркивая свою готовность к игре.

Марио медленно поворачивается ко мне всем корпусом, его взгляд скользит по мне с ног до головы с преувеличенной медлительностью, оценивая, разглядывая, будто я товар на аукционе. Он словно оценивает, достойна ли я прислуживать такому великому королю или лучше швырнуть меня своему бешеному псу. Тот, я уверена, с удовольствием разорвет меня на части. Марио улыбается, и его губы изгибаются так, будто он уже победил, словно дьявол, довольный своей новой жертвой.

— Пойди переоденься, Лилиан, и выходи в зал. А я пока займу место за столом и буду ждать тебя. 

Он подмигивает мне, почти незаметно, словно это наш личный сговор, затем небрежно отворачивается и уходит, оставляя меня тупо стоять и смотреть на его широкую спину. Его походка – уверенная, грациозная, будто он не просто ходит, а демонстрирует, кто здесь неоспоримый хозяин.

Я чувствую, как ярость и недоумение борются во мне, разрывая на части. Он только появился, а уже играет со мной, как с пешкой на шахматной доске. Игры. Как же меня достали эти опасные мужчины с их бесконечными играми. И словно по воле злого рока, два самых опасных мужчины решили поиграть именно со мной. 

Ублюдки. 

Как же я их ненавижу. 

Рэйчел хватает меня за локоть, ее пальцы сжимают так, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать от боли, физической и душевной. Ну что за день? Она пытается тащить меня из зала, но мои ноги приросли к полу, не хотят двигаться, сопротивляясь ее попыткам.

— Давай же, шевелись! — Рэйчел буквально тарахтит, толкая меня вперед, ее голос пропитан нервным возбуждением. — Нам нужно обсудить форму и все, что касается твоего личного обслуживания нашего хозяина. Охренеть, правда! 

Охренеть и правда можно. Я с трудом отрываюсь от пола и иду за ней, но клянусь, я чувствую его взгляд. Он прожигает мне спину. От этого ощущения я ускоряюсь, почти бегу через зал и влетаю на кухню, спасаясь бегством от невидимой угрозы. Даже не смотрю на новых поваров, сразу ныряю в женскую раздевалку и падаю на первый попавшийся стул. Глубокий вдох. Еще один. Нужно успокоиться. Нужно выжить.

И тут врывается Рэйчел, за ней Блэр, Вирджиния и, конечно, Дебби. Их смех звенит в ушах, пульсирует в висках, словно молотки, бьющие по моей и без того раскалывающейся голове. Я сжимаю голову руками – еще чуть-чуть, и она взорвется. 

— Как думаешь, сколько ему лет? — вдруг спрашивает Вирджиния, которая, вообще-то, всегда была самой скромной из нас. Ее голос звучит непривычно возбужденно.

— Не знаю, но рада, что он моложе моего папы, — отвечает Дебби, плюхаясь рядом со мной и начиная собирать свои рыжие волосы в хвост. — Думаю, ему не больше тридцати пяти.

— А то, что он итальянец, делает его еще горячее! — восклицает Рэйчел, устраиваясь на соседнем стуле, ее глаза блестят.

— Тихо! — шипит Блэр, оглядываясь на дверь, будто боится, что Марио услышит.

Она подходит ко мне, ее пальцы осторожно касаются моего плеча.

— Лилиан, все в порядке? Выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок. 

Я пытаюсь усмехнуться, хотя внутри все сжимается от напряжения.

— Может, тебе лучше отпроситься и пойти домой? — добавляет Вирджиния, глядя на меня с искренним беспокойством. 

— Эй, да ты просто хочешь, чтобы она ушла, и мистер Гуэрра назначил тебя своей... особой официанткой, — Рэйчел произносит это так сладко, протяжно, что мне становится еще хуже, чувствую, как меня передергивает от ее слов. 

— Синьор, — вдруг раздается незнакомый голос, мягкий и звонкий, будто колокольчик.

Все, включая меня, оборачиваемся. В раздевалку заходят две девушки, двигаясь с отточенной грацией.

— Синьор Гуэрра предпочитает, чтобы к нему обращались официально и правильно, — говорит брюнетка, ее глаза сияют искренней добротой, а улыбка такая открытая, что невольно хочется улыбнуться в ответ. — Меня зовут Жаклин, рада познакомиться. 

— Адреа, — коротко бросает вторая девушка, с неприятным презрением оглядывая нас всех. У нее короткие черные волосы, уложенные на одну сторону, и татуировка змеи на шее.

Обе девушки выглядят так, будто они здесь случайно. Как будто их сняли с обложки глянцевого эротического журнала и бросили сюда – не для того, чтобы обслуживать гостей, а чтобы просто украшать собой пространство, будто живые статуи. Адреа подходит к стене, где, как я только сейчас замечаю, висят формы. И тут она, не стесняясь, начинает стягивать с себя свое обтягивающее, короткое платье. Мы все замираем, шокированные, таким откровенным поведением. Она остается в нижнем белье, которое, честно говоря, ничего не скрывает, и спокойно начинает переодеваться, словно мы не существуем, а ее здесь совсем не смущают взгляды.

— Адреа, ну ты хоть для приличия постеснялась бы, — смеется Жаклин, ее смех такой же легкий, как ее голос. Она подходит к ней и добавляет: — Это тебе не «Fiamma Rossa». Здесь нужно быть поприличнее. 

Я хмурюсь, но мысленно цепляюсь за эти слова – «Fiamma Rossa». Что это за место? Откуда они вообще взялись? Но вопросы оставляю на потом – они лишь накапливаются, усиливая неразбериху. Адреа тем временем натягивает черную юбку, чуть выше колена. Она строгая, но при этом подчеркивает ее фигуру, особенно бедра. 

— Я буду вести себя так, как хочу, — огрызается Адреа, надевая бордовую рубашку с вышитой золотой короной на груди и итальянским флагом, ее голос полон вызова и раздражения.

— Ты будешь вести себя так, как скажет синьор Гуэрра, — раздается холодный, властный голос Фиделины, которая только что вошла, ее глаза сверлят Адреа насквозь. — Если тебе что-то не нравится, можешь пойти и сказать ему об этом лично. 

Она останавливается посреди раздевалки, оглядывая нас всех. Ее взгляд на секунду задерживается на мне, и я чувствую, как во мне снова просыпается желание ударить ее, ответить на этот безмолвный вызов, который буквально кричит: «я здесь главная».

— Синьор не любит ждать, девочки, — произносит Фиделина спокойно, но с такой ледяной интонацией, что всем сразу становится ясно: шутить тут не стоит. — Переодевайтесь и выходите в зал. Он хочет посмотреть, как вы смотритесь в его форме.

Мы все переглядываемся, но никто не решается возразить. Внутри у меня все сжимается, но я заставляю себя встать и подойти к этим проклятым формам. Молча переодеваюсь, прокручивая в голове сегодняшнее утро. Как я наивно думала, что день уже не может стать хуже. Оказалось, может. И все потому, что теперь я работаю на самого опасного человека в мире. Именно так о нем говорил Эймон. 

Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. Юбка сидит идеально, рубашка подходит под цвет помады на губах, а эта корона… Она как клеймо на груди. Но я уже настолько выгорела эмоционально, что даже злиться не могу. Просто устала. А день только начинается. 

Завязываю шейный платок в тон блузки, поправляю пояс с золотой пряжкой, на которой выгравировано название ресторана. Надеваю черные туфли на удобном каблуке. Последний штрих – закалываю волосы, чтобы они не мешали работать. Взглянув на себя в зеркало в последний раз, чувствуя, как что-то внутри меня меняется, выхожу из раздевалки. 

— Лилиан, подожди! — слышу за спиной голос Рэйчел, но я уже машу ей рукой, показывая, что не могу задержаться. У меня есть дела поважнее. А точнее, я хочу кое с кем поговорить.

Выхожу в зал и сразу замечаю его. Марио. Он сидит у дальнего столика у окна, спиной ко мне. Его поза расслабленная, будто он наслаждается этим утром, пока я тут медленно схожу с ума. Вздохнув поглубже, я выпрямляюсь, чувствуя, как адреналин разливается по венам, и решительно иду к нему. Мне плевать, понравится ли ему моя наглость или нет. Если он решит приказать меня убить прямо здесь, на глазах у всего персонала, пусть будет так. Но я допрошу его. 

Подхожу к столику и, не спрашивая разрешения, резко сажусь напротив. Марио отрывает взгляд от телефона и замирает, глядя на меня с легким удивлением, которое кажется слишком наигранным. Его глаза медленно скользят по моим волосам, лицу, блузке… Если бы он мог видеть, что скрывает стол, он бы, наверное, не отрывал взгляда. Он смотрит так, будто видит меня впервые, и это пристальное внимание заставляет меня чувствовать себя неловко, почти обнаженно под его взглядом.  

— Тебе очень идет этот цвет, — наконец произносит он мягко, почти ласково, а его голос обволакивает словно теплый, но липкий мед. — Бордовый придает тебе итальянской страсти и изысканности. — Он смотрит мне в глаза, и его губы медленно расплываются в ленивой, самодовольной улыбке. — Мне нравится. 

Я теряюсь, не понимая, к чему он это говорит, но быстро беру себя в руки, стискивая зубы.

— Он здесь? — выпаливаю я прямо, не скрывая своего нетерпения.

Марио слегка наклоняется над столом, приближаясь ко мне. Я замечаю, что у него невероятно красивые глаза – зеленые, сияющие, словно изумруды, но в них таится нечто темное и опасное.  

— Кто? — шепчет он, искусно изображая искреннее непонимание, но я отчетливо вижу, как в его глазах мелькает что-то вроде насмешки, а в глубине, кажется, пляшут бесы.  

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как гнев начинает подниматься из глубины, бурля, как лава.

— Вы прекрасно знаете, о ком я говорю, — чуть ли не рычу я, стискивая кулаки под столом. — Не заставляйте меня произносить его имя вслух. Он здесь? 

Марио медленно выпрямляется, оглядывается по сторонам с такой осторожностью, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Когда его взгляд снова встречается с моим, он говорит с максимальной серьезностью, хотя его глаза продолжают насмехаться: 

— Его здесь нет.

Я так сильно стискиваю зубы, что, кажется, вот-вот раскрошу себе коренные. Господи, да мы что, в драмкружке играем?! Неужели так сложно хотя бы намекнуть, где сейчас Эймон или будем дальше играть в «Угадайку»? Это просто издевательство!

— Он в этом городе? — спрашиваю я с фальшивым спокойствием, которое далось мне ценой невероятных усилий.

И тут его лицо вдруг смягчается. Он смотрит на меня с таким теплым сочувствием, что я на секунду задумываюсь: а не подменили ли его? Это выглядит слишком фальшиво, чтобы было правдой.

— Да, — отвечает он без колебаний, и его голос теперь звучит нежно, словно убаюкивает.  

Мое сердце бешено бьется, ударяя о ребра так, что кажется, вот-вот пробьет грудную клетку наружу. Воздух в легких будто мгновенно закончился, и я задыхаюсь. Одно дело – догадываться, что он где-то рядом, чувствовать его незримое присутствие, опасаться каждой тени. И совсем другое – услышать это вслух, из уст человека, который только что играл со мной. Да, было письмо, были эти мерзкие подарки. Но услышать, что он действительно здесь, что он жив, дышит тем же воздухом, – это чертовски больно.

— Он ближе, чем ты можешь представить, — добавляет Марио, и его слова, как невидимый палец, давят на свежий синяк, причиняя еще больше боли. — Но не волнуйся, он не спешит. У него свои планы.

Ближе, чем я могу представить? Что это значит? Он наблюдает за мной? Или… он выжидает. Но чего? Почему он до сих пор не появился? Почему заставляет меня чувствовать себя сумасшедшей? У него свои планы… Мои мысли беспорядочно мечутся, словно загнанные в крошечный угол животные. Я поднимаю взгляд на Марио. Он слегка наклоняет голову, его взгляд становится еще более пристальным, будто он пытается прочитать мои мысли, проникнуть в самую суть моей души.

— Планы… — горько усмехаюсь я, и губы кривятся в отвращении, как будто само слово жжет мне рот. — Мне плевать на его планы. Я хочу знать только одно: что ему от меня нужно? Он хочет… хочет вернуть меня? 

Он может попытаться вернуть меня, чтобы пить мою кровь, или же он жаждет отомстить за то, что я оставила его на базе. Есть только два возможных варианта, и что-то подсказывает мне, что второй кажется более вероятным. Однако, как бы я ни убеждала себя, что смогу справиться с ситуацией, в глубине души понимаю, что не хочу ни одного из этих исходов. Оба одинаково ужасны. И оба означают, что я не свободна.

Марио наклоняется ко мне, и я чувствую его пряный, древесный аромат, который подчеркивает его силу, его властность, его хищную натуру. Он улыбается медленно, почти небрежно, но его голос, тихий и низкий, бьет по моим нервам, как молот, каждое слово – болезненный удар. 

— Ты думаешь, он когда-либо отпускал тебя? Ты была его. И для таких, как Эймон, вещи, которые им принадлежат, никогда не перестают быть их собственностью. 

Я зажмуриваюсь, пытаясь заглушить боль, которая вспыхивает в груди при одном лишь звуке его имени. Больно. Мучительно больно. Но настоящий удар обрушивается на меня со словами Марио: «вещи», «принадлежат», «собственность». Я не вещь! Когда открываю глаза, по щекам катятся слезы. Они горячие, живые, обжигающие. Я чувствую их, и это напоминает мне, что я – человек. Не вещь. Не кукла.

— Я не вещь, — резко бросаю я, голос дрожит, но звучит твердо, несмотря на подступающие рыдания.  — И уж тем более не его собственность. Я не принадлежу ему. Никогда не принадлежала. И никогда не буду.

Марио смотрит на меня, не моргая. Его взгляд изучающий, пронзительный, будто он пытается понять, шучу я или действительно верю в то, что говорю. Уголки его губ слегка подрагивают, но затем он делает глубокий вдох, и его лицо становится каменным, непроницаемым. 

— Послушай меня внимательно, — его голос звучит холодно и тихо, — если ты посмеешь сказать Эймону хоть слово из того, что только что сказала мне, это будет катастрофа. Он уже в ярости из-за твоего побега. А если ты добавишь к этому еще и эти… безумные слова… Ты понимаешь, что это будет означать? 

Его взгляд становится ледяным, а палец медленно скользит по своей шее, словно рисуя линию, за которой — смерть.

— Tesoro, я ясно выражаюсь? — произносит он, и в его голосе звучит не угроза, а обещание, жесткое и необратимое, от которого по коже ползут мурашки. 

Я чувствую, как холод поднимается по спине, словно ледяные пальцы касаются кожи, но внутри меня горит огонь. Он не угаснет. Не позволит мне сломаться. Я не вещь. Я не его. Никакие слова, никакие угрозы не заставят меня забыть, кто я есть. Марио продолжает смотреть на меня, его взгляд тяжелый, ожидающий. Он ждет ответа, и я говорю. Честно. Резко. Без прикрас. 

— Как только он появится передо мной, первое, что я сделаю – это скажу ему, что я не его игрушка. Пусть катится к черту со своими угрозами. Я не боюсь его. И то, что он может сделать со мной, больше не пугает. Я готова. Готова ко всему, потому что с самого начала знала, что он…

Мой голос обрывается, когда телефон в его руке начинает вибрировать. Резкий, навязчивый звук жестоко нарушает тишину, словно вторжение из другого мира.

Марио задерживает на мне взгляд дольше, чем следует, его глаза – зеленые, бездонные, словно пытаются проникнуть в самую суть, докопаться до того, что я не успела договорить, что скрываю внутри. Затем он расслабленно откидывается на спинку стула, его лицо вновь обретает абсолютную непринужденность, а во взгляде читается лишь ленивая невозмутимость, словно он только что выиграл партию в шахматы, не приложив особых усилий. Он не смотрит на экран, просто принимает звонок и подносит телефон к уху, демонстрируя свою власть даже в этом жесте.

Мое внимание приковано к его руке. К пальцам, сжимающим телефон. К татуировкам – римские цифры, тонкие, четкие линии, которые кажутся такими же загадочными, как и он сам. К золотым перстням, один из которых, самый массивный, украшает средний палец, ярко блестя, как символ его могущества. Мне кажется, на нем выгравированы его инициалы. К часам из золота на запястье, которые выглядят так, будто он не пожалел на них целого состояния, каждое звено кричит о его статусе и богатстве.

— Да, — произносит Марио спустя минуту. Его взгляд медленно скользит по белоснежным скатертям, будто он пытается найти в их безупречных складках ответ на то, что слышит из телефонной трубки. А может, просто тянет время, не зная, как реагировать на полученную информацию.

Мои пальцы непроизвольно выбивают нервный ритм по колену, а мысли снова и снова возвращаются к тем словам о Эймоне, что я только что высказала Марио.

Странно. Если подумать рационально, Эймон ведь еще не успел сделать ничего действительно ужасного с момента своего возвращения. Ничего, что оправдывало бы эту бурю эмоций, захлестывающую меня сейчас. Но я все равно злюсь. Злюсь до дрожи в пальцах, до кома в горле, до желания крушить все вокруг. 

Эта ярость вспыхивает каждый раз, когда я осознаю: его возвращение – это угроза всему, что я так тяжело отвоевала у судьбы. Оно означает, что мне снова придется оглядываться через плечо, снова подстраиваться под чужую волю, снова жить с постоянным чувством, что я кому-то что-то должна.

И больше всего я злюсь от осознания того, что эта злость – мой сознательный выбор. Потому что злиться на него гораздо проще, чем признать, что где-то в самой глубине, под всеми этими слоями гнева и обиды, теплится та самая предательская искра – слабая, едва заметная, но такая опасная искра радости от того, что он вернулся.

Нет уж. Лучше я буду ненавидеть его всей душой, чем позволю этому чувству прорасти.

Марио резко отрывает взгляд от узора на салфетке и поднимает на меня прищуренные глаза. В них мелькает что-то странное, будто он только что услышал каждое мое не проговоренное слово.

— Да, — отвечает он, несколько секунд слушает, а затем его голос становится нежным, что приводит меня в некое замешательство, смешивая гнев с недоумением. — Она рядом. 

Я резко выпрямляюсь на стуле, глаза расширяются от внезапного, оглушительного осознания. В груди предательски екает сердце, когда до меня наконец доходит вся нелепость и ужас ситуации.

Сбоку ощущаю на себе пристальный, прожигающий взгляд Рэйчел. Она уже несколько минут стоит у барной стойки, и ее выразительные брови медленно ползут вверх, словно спрашивая: «Ты вообще в своем уме?» Я бы и сама хотела знать ответ. Как объяснить, почему я сижу за одним столом с нашим новым владельцем ресторана?

Ладони моментально покрываются липкой влагой. Я машинально вытираю их о складки юбки, но сухость не возвращается – только неприятное ощущение натянутых нервов.

Телефон в руке Марио вдруг кажется раскаленным куском металла, обжигающим мне душу. Потому что теперь я точно знаю. Знаю, кто на другом конце провода.

Марио замечает мою реакцию, и его улыбка расширяется до неприличной ширины. В его глазах вспыхивают веселые искорки – он откровенно наслаждается моим замешательством, даже не пытаясь скрыть это.

— Не ревнуй, Caro, я сейчас приеду, — произносит он сладким голосом, и у меня перехватывает дыхание.

Его слова нагружены двусмысленностью, будто между нами существует какая-то тайная связь, о которой знает только он. Марио смеется – этот бархатный смех заставляет меня внутренне съежиться в ожидании подвоха.

— Я тоже думал, но наша малышка оказалась умнее, — продолжает он, ловя мое потрясенное выражение лица. Он подмигивает мне, будто мы соучастники, втягивая в свою изощренную игру. — Ни криков, ни сцен. Мне даже не пришлось ее уговаривать остаться.

«Наша малышка». При этих словах мои щеки вспыхивают от внезапного, обжигающего смущения, смешанного с непониманием и острым негодованием. Малышка?! Да еще и наша?! Что это за разговоры? Он что, всерьез думает, что может вот так – запросто, без моего согласия – присвоить меня? Как вещь? Как безгласную куклу, которая уже принадлежит им обоим?

А эта его снисходительная похвала – «ни криков, ни сцен».

Еще бы. Я просто еще не начинала.

— Мне ей что-нибудь передать? — Его голос звучит слишком невинно, но в глазах – открытый вызов.

Я не дышу. Не потому что шокирована, а потому что предательски хочу услышать. Я ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь, пытаясь уловить каждый звук из трубки, каждое слово Эймона, которое он может сказать Марио. Ненавижу это чувство.

Марио прижимает телефон к уху, прислушиваясь к ответу. И вдруг его взгляд темнеет, а улыбка становится дьявольской, грязной, – типа той, что появляется, когда кто-то шепчет пошлость прямо на ухо. И я, как никто другой, слишком хорошо понимаю, что Эймон мог только что сказать. Марио не сводит с меня глаз, когда намеренно проводит языком по нижней губе – медленно, слишком медленно. Этот жест настолько откровенный, настолько провокационный, что мои щеки, и без того горящие от нежелания признавать, вспыхивают с новой силой.

— Да ты серьезно настроен, — произносит Марио в трубку, и в его голосе появляется низкая, томная хрипота, — но такое ты лучше скажешь ей сам, при личной встрече.

Он отнимает телефон от уха, небрежно, почти лениво жмет кнопку отбоя, затем плавно опускает его на стол. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне, не отпуская, будто ожидая еще одной реакции. И в этом взгляде – что-то, от чего мне хочется спрятаться, исчезнуть, иначе сгорю заживо под этим всевидящим взором.

— Извини, Tesoro, но наш приятный диалог на сегодня подходит к концу, — его улыбка становится грустной, словно он искренне сожалеет о том, что должен завершить эту увлекательную беседу. — Но, прежде чем я встану из-за стола, хочу тебе кое-что сказать.
 
Внезапно его взгляд ожесточается, и я чувствую, как воздух вокруг нас сгущается, будто даже он замер в ожидании его слов. 

— Ты мне нравишься. Нравишься своим характером, своей внешностью… но больше всего мне нравится, что ты пытаешься бороться. 

Его слова обжигают, как ледяной ветер, проникая под кожу. Я хочу ответить, хочу что-то сказать, но он не дает мне шанса, продолжая свою исповедь, словно не терпя возражений.

— Однако ты не понимаешь, с кем имеешь дело, — его голос звучит жестче, предостерегающе, а в глубине слышится низкий, гортанный рык. — Эймон… он не просто убийца. Он художник. И ты – его любимый холст. 

Он наклоняется ко мне, и я чувствую его горячее, тяжелое дыхание. Голос становится тише, но каждое слово врезается в мою память навсегда, выжигая себя огнем.

— А я… — его губы растягиваются в улыбке, которая кажется одновременно восхищенной и пугающей, предвкушающей и хищной, — я безумно влюблен в то, что творит этот художник. Его работы… они завораживают. Каждый штрих, каждый мазок – это не просто акт насилия, это искусство. Чистое, безупречное, пугающее искусство. И я… я его преданный фанат. Его самый верный зритель. 

Он наклоняется еще ближе, и его глаза горят странным, почти маниакальным блеском, в котором пляшут отсветы чужого безумия. 

— Я никогда не предам его. Как и он – меня. Мы связаны чем-то большим, чем просто слова или обещания. Но в вашей игре… в его игре, я всего лишь наблюдатель. Я не лезу в его дела. Я не вмешиваюсь. Но я наблюдаю. Я вижу все. Каждую деталь. Каждую эмоцию. Каждую каплю крови. 

Его пальцы слегка дрожат, будто он сдерживает огромное возбуждение, и он продолжает, словно зачарованный собственными словами: 

— Ты должна понять, Tesoro, что я на его стороне. Всегда. Но… — в его взгляде появляется что-то почти человеческое, какая-то неуловимая тень, — ты должна понять и другое. Лично тебе я не враг. Я не хочу тебе зла. Но если ты переступишь черту, если ты бросишь вызов ему… я не смогу тебя защитить. 

Слова Марио звучат как предупреждение, как заклинание, которое он произносит с почти религиозной преданностью, каждое слово отдается колокольным звоном в тишине зала.

— Ты должна быть осторожна с ним. Осторожна с собой. Если ты хочешь выжить, постарайся не действовать ему на нервы. И пожалуйста, Tesoro, я прошу тебя, никогда не говори Эймону то, что ты сказала мне. Потому что его искусство… оно требует жертв. А когда Эймон сталкивается с препятствиями, когда ему бросают вызов, когда он не получает желаемого, то количество жертв значительно возрастает.

Его глаза смотрят на меня с такой интенсивностью, что мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Я застыла, словно оказалась в ловушке, пригвожденная к стулу его взглядом.

— Обещай мне, малышка. 

Его слова повисают в воздухе, оставляя меня в неопределенности – то ли это замаскированная под заботу угроза, то ли искреннее предупреждение, скрытое за холодной маской. Я не могу понять, где здесь правда. Вообще ничего не понимаю. Он заявляет, что не собирается вмешиваться в наши с Эймоном отношения, но при этом выкупил этот ресторан, явно стремясь загнать меня в угол. Утверждает, что находится на стороне Эймона, но в то же время говорит, что лично ко мне не испытывает неприязни и даже проявляет беспокойство.

«Будь осторожна с ним» — что это? Искренний совет, идущий от сердца? Или я что-то упускаю? Возможно, Марио ведет свою собственную, скрытую от всех игру, о которой не подозревает даже Эймон? Какую-то личную схему, выгодную исключительно ему?

— Малышка, я жду ответа.

Марио прерывает мои мысли своим требовательным тоном. Внутри поднимается волна гнева. Он просит не провоцировать Эймона, но именно это я и намерена сделать. Я хочу, чтобы Эймон почувствовал ту же боль, что испытываю я. Хочу, чтобы он наконец увидел – я изменилась. И сделаю это, даже если у меня осталось всего пять минут. Каждая секунда будет использована.

Когда я поднимаю глаза, Марио уже читает меня как открытую книгу.

— Хорошо, — лгу я, и мой дрожащий голос выдает фальшь. — Я не стану его провоцировать.

Марио медленно кивает, но в его взгляде – явное недоверие. Поднимаясь, он поправляет жилет, и я невольно замечаю, как движения его плеч выдают силу. Он не такой массивный, как Эймон, но в этом его преимущество – он быстр и непредсказуем. Его осанка, его манера держаться – все говорит о человеке, привыкшем к власти.

— Моя задача – дать тебе пищу для размышлений, — говорит он, небрежно беря со стола телефон и ключи. — Я давно наблюдаю за тобой. Ты умна. Надеюсь, понимаешь, к чему может привести игра с обидами. Думай головой, а не сердцем. Именно оно отвечает за ненависть.

Его прощальная улыбка кажется почти ласковой, но в ней есть что-то тревожное:

— Рад был увидеть тебя. И хотел бы, чтобы это не было в последний раз.

Когда он поворачивается, собираясь уходить, я неожиданно для себя останавливаю его:

— Синьор Гуэрра...

Марио замирает, едва заметно склонив голову, будто ожидал этого. Он оборачивается, поднимая бровь в вопросе. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как учащенно бьется сердце:

— Что значит «Tesoro»?

Его взгляд внезапно теплеет, словно я невольно коснулась чего-то важного:

— Сокровище, — мягко отвечает он, и я чувствую, как хочу улыбнуться, потому что это прозвище звучит как-то мило и невинно, словно комплимент, а не метка собственности.

Он делает шаг к выходу, но я неожиданно ловлю себя на том, что снова останавливаю его:

— А что значит «Fiamma Rossa»?

Марио останавливается как вкопанный. Напряженно. Медленно, с отточенной грацией, он разворачивается и двумя широкими шагами возвращается к столу. Его ладони опускаются на белую скатерть, когда он наклоняется ко мне, и в его глазах я вижу неподдельное любопытство, смешанное с удивлением и тенью опасности.

— Откуда такой невинной девочке знать это название? — спрашивает он, и в его голосе слышится искреннее изумление.

Его дыхание, пахнущее мятой, обжигает мою кожу. Я инстинктивно отодвигаюсь – он слишком близко. Слишком. С трудом сглатываю ком в горле и, собрав всю храбрость, повторяю вопрос:

— Просто скажите, что это значит?

Марио наклоняется еще ближе. Его губы почти касаются моего уха, когда он произносит шепотом, глубоким, бархатистым:

— Это название моего стрип-клуба в Лос-Анджелесе.

Отстранившись, он наблюдает, как мои глаза расширяются от шока. Я машинально хватаю его за руку, удивляясь собственной смелости. Но Марио не выглядит удивленным. Его взгляд прикован к моей ладони на его руке, будто оценивая мою дерзость.

— Вы что, привели сюда своих… шлюх? — почти шиплю я, чувствуя, как гнев смешивается с недоумением, зашкаливая через край.

Марио покашливает, сдерживая смех. Его улыбка становится шире, а во взгляде читается что-то среднее между раздражением и откровенным развлечением.

— Во-первых, — говорит он спокойно, но с легким укором, — они не шлюхи, а стриптизерши. Они не трахаются за деньги. Они танцуют. Разница существенная. А во-вторых… — он делает паузу, давая мне время осознать, — даже если бы они были теми, кем ты их назвала, это не дает тебе права судить. Женщины заслуживают уважения вне зависимости от профессии.

Он подмигивает мне, словно только что преподал важный урок, и разворачивается, чтобы уйти. Я остаюсь сидеть, чувствуя, как мысли путаются, а сердце продолжает учащенно биться, сбиваясь с ритма.

Теперь я начинаю понимать, кто такой Марио Гуэрра. Он не демон из городских сплетен, но и не ангел. Он – человек, который открыто заявляет о своей власти и не стесняется ее демонстрировать. Он правит своим миром без масок и притворства, и если кто-то осмелится бросить ему вызов… последствия будут необратимыми.

Я сбита с толку. Почему так получается, что те, кто творит зло, выглядят так, будто сошли с античных фресок? Почему они обладают этой дьявольской притягательностью, способной ослепить даже самого осторожного? 

Марио Гуэрра – это хаос, облаченный в дорогой костюм. Его улыбка – кинжал, его слова – сладкий яд. Он умеет заставить тебя почувствовать себя единственной, даже когда ты всего лишь фигура на его шахматной доске. И это самое страшное. Потому что в моменты, когда он смотрит на тебя, когда его голос звучит так близко, ты забываешь, кто он на самом деле. Забываешь, что за этим обаянием скрывается холодный расчет, а за кажущейся искренностью – бездна. 

Я никогда не пойму этой игры. Не пойму этих людей, которые, как огонь, – прекрасны, но смертельно опасны. Марио – именно такой. Он манит, обещает тепло, но оставляет лишь ожоги. И Эймон… Эймон ничем от него не отличается. Они из одного мира – мира, где красота становится оружием, а обаяние – приманкой. 

И все же... 

Все же я не могу отвести взгляд. 

Неважно, кто передо мной – Марио с его опасной грацией или Эймон с его разрушительной страстью. Они воплощают ту самую запретную опасность, которая одновременно пугает и притягивает. Это мир, в котором мне не место, но который я не в силах игнорировать. 

Почему зло так прекрасно? 

Может быть, затем, чтобы мы, зная правду, все равно шли навстречу, как мотыльки на свет? 

И я понимаю – это их самое страшное оружие. Оно не убивает сразу, но затягивает, медленно разрушая изнутри.

Я вздрагиваю, когда Рэйчел резко опускается на стул напротив. Ее лицо – нескрываемый шквал эмоций, где смешались шок, любопытство и тревога.

— Лилиан, — ее голос дрожит, — ты мне все расскажешь. Прямо сейчас. 

Она не из тех, кто отступает. Ее взгляд говорит яснее слов – она будет копать, пока не доберется до сути. Она не отстанет.

И мне срочно нужно придумать историю. 
Потому что правда – это Марио, который здесь лишь затем, чтобы наблюдать за игрой Эймона. 

И пока что… 

Эймон на шаг впереди.