Глава 4.
Лилиан.
«Котенок».
Одно-единственное слово. Всего одно, но оно вонзается в самое сердце, безжалостно разрывая старые, едва затянувшиеся шрамы. Это слово я пыталась похоронить в глубинах памяти, вычеркнуть, забыть, как самый страшный кошмар, от которого хочется проснуться. Но оно здесь. Оно живое. Оно дышит.
Сердце колотится в груди, будто отчаянно пытается вырваться на свободу. Дыхание сбивается, становится прерывистым и рваным, словно невидимая рука сжимает горло. Кровь в жилах леденеет, а по спине пробегают мурашки, холодные и острые, как лезвия.
Потому что это слово принадлежит ему. Единственному. Тому, кто когда-то был всем: моим сердцем, моей душой, моим телом. Тому, чье имя я боюсь произнести даже шепотом. Оно – словно проклятие, ключ, открывающий двери в ад. Дьявол. Это слово принадлежит дьяволу, и если я сейчас не сошла с ума и действительно вижу его, то, должно быть, я проклята.
Через силу я делаю глубокий, судорожный вдох. Рука сама, будто движимая какой-то невидимой силой, поднимается с колен. Нет, это не может быть тем, о чем я думаю. Не может! Ведь он мертв. Я видела это своими глазами, чувствовала его угасающий пульс. Я должна быть в безопасности. Должна.
Дрожащими пальцами беру конверт с коробки, ощущая его неожиданный, пугающий вес. Медленно, почти с болезненной осторожностью, надрываю край, боясь, что из него вырвется что-то невидимое, но ужасное. Внутри обнаруживается сложенный вдвое белый листок. Я раскрываю его, заставляя себя отвернуться, чтобы не увидеть написанное сразу. Все будет хорошо. Это просто совпадение. Всего лишь случайность. Моя паранойя. Не может быть, чтобы это было правдой.
Может, это подарок от Рэйчел? Но почему тогда на конверте выведено «котенок»? Наверное, это для Миссу. Да, конечно. Господи, мне даже приходит в голову позвонить Рэйчел, спросить, но сама эта мысль звучит настолько абсурдно, что я тут же отбрасываю ее прочь. Сознание неустанно перебирает возможные объяснения, тщетно пытаясь отыскать хоть один проблеск ясности, но как солгать самой себе, если одного лишь взгляда на это слово хватило, чтобы его голос ожил в моей голове, звуча так отчетливо, будто он прижался ко мне сзади и прошептал на ухо.
Еще один вдох.
Раз, два, три.
И я смотрю на листок.
«Здравствуй, мой драгоценный котенок.
Пишу тебе из самых глубин ада, представляешь? Кстати, все эти байки про вечный огонь и сковородки – полная чушь. Здесь, на самом деле, просто ужасно скучно. Никаких чертей, только бесконечная тишина и холод, как в твоей душе после того, как ты сбежала от меня.
В общем, я решил ненадолго воскреснуть. Скучно тут одному, а ты ведь всегда умела меня развлечь. Так что готовься, котенок, я иду за тобой. Надеюсь, ты по мне скучаешь, потому что я соскучился по тебе. Сильно. До боли. До смерти. Ой, подожди, я уже умер...
До скорых встреч в аду, котенок.
От всего сердца (которое, кстати, до сих пор бьется только для тебя), твой убийца.»
Слова вонзаются в меня, будто острые когти, терзая кожу, оставляя неизгладимые шрамы. Каждая буква пылает, подобно ядовитому огню, разъедая мое спокойствие. Я ощущаю, как опора исчезает из-под ног, а воздух вокруг становится вязким, словно едкий туман, в котором я задыхаюсь. Это не может быть реальностью... Невозможно, чтобы это было правдой.
Я читаю письмо во второй раз. Третий. Четвертый. Я повторяю его строчку за строчкой, не останавливаясь, пока каждый изящный изгиб буквы не будет выучен сердцем. Пока этот шрифт, написанный невесомыми черными чернилами, навсегда не отпечатается в глубинах моего разума. Я тщетно пытаюсь отыскать в нем хоть какую-то зацепку, что это всего лишь капризная шутка, злой розыгрыш, болезненный прикол. Но разве может это письмо быть простым обманом? Слова слишком разят правдой, его голос слишком отчетливо пульсирует в каждой строчке – низкий, хриплый, почти бархатный, именно такой, каким он запечатлелся в моей памяти. Кто еще, кроме него, мог создать подобное? Это переплетение жестокости и черного юмора – его почерк, его клеймо. Его проклятие.
Мой убийца…
— Нет, — вырывается у меня, голос срывается на хрип.
Я отбрасываю письмо, будто оно обжигает пальцы, и резко вскакиваю на ноги. Миссу, сидевшая рядом, вздрагивает и забегает за коробку, откуда смотрит на меня своими круглыми, испуганными глазенками. Я не могу на нее смотреть. Не могу ни на что смотреть.
Повернувшись, я распахиваю дверцу холодильника. Мои руки дрожат, но я стискиваю челюсти, выхватывая бутылку виски, что ждала своего часа с прошлой недели. Сегодня – ее час. Пальцы едва слушаются, откручивая крышку, я беру стакан и почти до краев наполняю его темной, обжигающей жидкостью. Это не прихоть – это необходимость. В трезвом рассудке я просто не вынесу мыслей о нем. Вот уже два месяца я пытаюсь утопить его в алкоголе, стремясь вымыть из каждой клеточки своего тела, отыскать хотя бы мимолетное забвение в этой горькой отраве.
Но безуспешно.
Подношу стакан к губам. Первый глоток обжигает горло, второй – глаза, третий – душу. Я смаргиваю слезы, которые не хочу признавать, и морщусь от горечи. Гадость. Но сегодня она – мое спасение.
Стакан в моей руке дрожит, а уже через секунду с треском врезается в стену. Осколки, словно тысячи сверкающих глаз, с грохотом разлетаются по полу, усыпая его острыми, прозрачными лепестками. Миссу, испуганно мяукнув, вихрем вылетает из кухни.
— Ублюдок! — кричу я, и голос звучит так, будто это не мой голос, а чей-то другой, полный отчаяния.
Леденящий страх смешивается с жгучей яростью, и я чувствую, как они пожирают меня изнутри. Этого просто не может быть. Я собственными глазами видела его мертвое тело, пальцами чувствовала, как его пульс остановился. Я была рядом в минуту его смерти, и я точно уверена, что он умер, потому что я была там! Я видела, как он истекал кровью. Ее было так много. Слишком много. После такого нельзя просто взять и воскреснуть! Он не имеет права воскреснуть! Он должен быть мертв!
Делаю глубокий вдох, но воздух не приносит облегчения. Взгляд врезается в коробку на полу. Я не знаю, что там, но если это от него, значит, внутри что-то ужасное. Что-то, что я не хочу видеть. Но мне нужно удостовериться. Мне нужно развеять сомнения, чтобы понять, что у меня начались серьезные проблемы. Очень серьезные.
Я подхожу к коробке, медленно, каждый шаг дается с трудом. Опускаюсь на корточки, пальцы дрожат, когда я начинаю открывать ее. Крышка поддается не сразу, и я чувствую, как сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно на весь дом.
Немного наклоняюсь, заглядывая внутрь, и на крошечную секундочку мое сердце в груди останавливается.
Альпака.
В коробке лежит та самая альпака, которую он выиграл для меня в парке развлечений. Маленькая, милая, плюшевая игрушка… в крови.
Кровь.
Она покрывает ее, темная, липкая, будто только что пролитая. Я чувствую, как желудок сжимается, а горло перехватывает. Альпака смотрит на меня своими стеклянными глазами, и в них отражается мой ужас. Это не просто игрушка. Это символ. Символ того, что он вернулся. Или что он никогда не уходил.
Я отшатываюсь, но не могу оторвать взгляд от коробки. Он вернулся. Или это его призрак? Неважно. Потому что он здесь. Он всегда здесь. Не было ни дня, чтобы я не чувствовала его присутствия – в своей душе, в мыслях, в кошмарах. Мой самый страшный сон, который преследовал меня каждую ночь, сбылся. Он нашел способ вернуться. Нашел меня. И теперь он не остановится. Я знаю это, потому что знаю его, как никто другой. Это послание – напоминание о том, что я все еще в его власти. Что я все еще в опасности. Кошмар не закончился. Он только начинается.
— Ненавижу, — голос звучит сдавленно, дрожит от гнева.
Не долго думая, хватаю это чертово письмо, скомкиваю его и бросаю обратно в коробку.
— Какого черта ты продолжаешь портить мне жизнь? — кричу я, не в силах остановить этот поток брани. — Какого черта ты все еще дышишь? Как ты смеешь дышать, ублюдок?!
Я закрываю коробку и поднимаю ее на руки. Она кажется еще тяжелее, чем прежде, но я держу ее крепко, с ненавистью, и уверенно покидаю кухню, направляясь к маленькой кладовке. Открываю дверь и небрежно бросаю коробку в темноту. Тут ей самое место.
Закрываю дверь и возвращаюсь на кухню, лишь мельком взглянув на осколки, разбросанные по полу. Беру еще один стакан, наливаю виски и залпом опустошаю его, чтобы хоть немного успокоиться. Но спокойствие не приходит.
Это конечная точка. Он вернулся, и теперь я навсегда забуду этот покой. Сколько времени у меня есть? Он убьет меня завтра? Через два дня? Неделю? Месяц? Год? Плевать. Мне плевать, сколько времени у меня есть, но я им воспользуюсь.
Хочет играть? Хорошо, мы поиграем. Но я больше не та Лилиан. Я больше не боюсь его, не так, как раньше. Потому что знаю, что меня ждет. Я больше не позволю его угрозам, провокациям, манипуляциям проникать в меня. Он не получит моих эмоций. Не получит ничего, что я давала ему раньше. Ведь он всего лишь призрак из прошлого. А призраки безобидны, если в них не веришь.
Я знаю, что он где-то здесь. Но я отказываюсь верить в его власть. Я буду наслаждаться каждой секундой, буду жить, будто его не существует. Потому что для меня он умер два месяца назад.
Он может сломать меня снова. Я даже больше скажу – я знаю, что он сломает меня снова. Но кто сказал, что я так легко поддамся? Я буду бороться до последнего. По-настоящему. Сделаю все, чтобы он помучился. Хочу, чтобы он мучился так же, как и я.
Пусть он думает, что все контролирует. Пусть он наслаждается своей игрой. Но я знаю, что у каждого призрака есть слабость. И его слабость – это я, потому что он не может жить без меня. Даже после своей гребаной смерти.
Я наливаю третий стакан виски и осушаю его одним глотком. Горечь разливается по горлу, но я морщусь не столько от вкуса, сколько от осознания того, что это не помогает. С громким стуком опускаю стакан на стол, наполняю, и, подхватив его в руки, выхожу из кухни на улицу.
Мне нужно покурить.
Опускаюсь в кресло, вытаскиваю сигарету, подношу ее к губам. Клацаю зажигалкой, и огонь на мгновение освещает мое лицо. Дым внутри обжигает, но не согревает. Я делаю глубокую тягу, наслаждаясь горьковатым привкусом табака, который когда-то ненавидела, а потом так полюбила, что больше не могу бросить, хотя планировала. Я хотела всего лишь избавиться от тяжести в груди, а в итоге стала зависима.
Кручу зажигалку в пальцах. Она железная, с изображением того самого волка, которого я видела на стене в подвале. Его глаза – это желтые, маленькие камешки, и они будто живые, смотрят так проницательно, будто видят, как мне плохо. Вдруг замечаю очень маленькие буквы снизу, прямо под головой волка. Я столько раз рассматривала ее, но только сейчас вижу инициалы: M. G. Их едва видно, явно потому, что зажигалка уже не новая, где-то потертая, поцарапанная.
И все же, первая буква дает мне понять, что зажигалка принадлежит Марио. Как и волк на ней.
Я замираю, чувствуя, как сердце начинает биться еще быстрее. А что, если это он решил напугать меня? Я уже знаю, что на базе есть прослушка, знаю, что он точно в курсе, что там произошло... Что, если он решил найти меня и убить, просто потому что этот ублюдок Эймон рассказал мне достаточно информации, которой я не должна была знать? И так как я все еще жива, могу воспользоваться этой информацией... Но для чего? Если Марио такой всемогущий, что даже Эймон, когда рассказывал о нем, восхищался его могуществом, то зачем мне идти против него? Я что, похожа на дуру? Или я действительно котенок, и у меня девять жизней, чтобы вот так безрассудно вести себя и рисковать собой?
Просто я правда не могу поверить, что Эймон жив. Ну, я же чувствовала... Я же видела... Я верила, что это конец. Думала, все позади, и я смогу начать все заново. Опять. Но я снова ошиблась. Недооценила. Сжимаю зажигалку в руке так, что пальцы начинают болеть.
Ублюдок. Если ты действительно умер, надеюсь, ты гниешь в аду. А если ты жив, то я надеюсь, что это ненадолго.