Глава 3
Семь недель спустя.
Эймон.
Я упираюсь свободной рукой в бедро, а другую сгибаю, медленно поднимая гантелю к подбородку и обратно. Мышцы горят, будто их прожигают изнутри, но мне нравится это ощущение. Оно напоминает, что я все еще жив, что могу чувствовать, могу контролировать свое тело. Спорт всегда был моим спасением. Зал – единственное место, где я могу сконцентрироваться только на весе, который поднимаю, и больше ни на чем. Только тяжесть в руках, только напряжение в мышцах. Больше ничего.
В последнее время я практически не вылезаю из зала. Только спорт помогает мне отвлечься от нее… и от сигарет, о которых я мечтаю уже почти два гребаных месяца. Мартина – не женщина, а настоящая ведьма, идеальный тюремный надзиратель, от которой никуда не скрыться. Два раза. Я два раза получал по шее за то, что срывался и сбегал от ее настойчивых разминок, растяжек, упражнений на перекур. Но эта женщина… Она хороша, горяча, и у нее стальной характер, без которого она вряд ли смогла бы продержаться у Марио на службе больше восьми лет.
Скольких парней она подняла? Скольких воскресила буквально из мертвых? Это достойно уважения. Она сильная женщина, и за это я ее уважаю. За это ее уважает каждый мужчина в этом доме, и каждый, кто преклоняется перед Марио, вне зависимости от того, где они находятся. Все знают ее имя, ведь она та, кто спасает их гребаные задницы.
Я делаю равномерные глубокие вдохи, наслаждаясь тяжестью веса. За время лечения я неплохо так раскачался. Спина, руки, пресс, в последнее время и ноги. Боль уже не такая сильная, но я справляюсь. И думаю только о Лилиан. Мысли о ней придают мне сил, как и пятьдесят килограмм железа в моей руке. Идеальный вес.
Я опускаю гантель, чувствуя, как мышцы дрожат от напряжения, но внутри я спокоен. Спокоен, потому что знаю – я уже совсем близко. Осталось немного, и я встречусь с ней. С моим котенком. Как же я по ней скучаю. Ее пронзительно голубые глаза… Они преследуют меня даже во сне. Ее лицо, ее улыбка, ее мягкий голос, который сводит меня с ума. Она снится мне такой, какой я видел ее всего один раз – в парке аттракционов. Счастливой, искренней, светлой. Такой, какой она была тогда, и какой я больше никогда ее не увижу.
Она где-то там, далеко, но я знаю, что она думает обо мне так же навязчиво, как и я о ней. Знаю, что и я снюсь ей, но это не сонные идиллии, а оцепенелые кошмары, вырывающиеся наружу холодным потом и сорванным криком. Марио рассказывает мне все. Он слышит, как она, в слезах, кричит мое имя, видит, как она мечется по кровати, охваченная ужасом. И я улыбаюсь, наслаждаясь тем, что даже так я медленно свожу ее с ума.
Каждый ее крик, каждый страх – моя победа. Мое напоминание: я всегда с ней, даже когда ее глаза закрыты. Она может бежать, может прятаться, но я всегда буду там, в ее мыслях, в ее снах. В ее кошмарах. И это только начало.
В зале становится душно, пот скатывается по лицу, волосы прилипают к коже. Я меняю руку и продолжаю поднимать железо, чувствуя, как мышцы горят, но это приятное жжение, которое помогает мне оставаться в реальности. Внезапно дверь в зал распахивается, и я, не останавливаясь, поднимаю голову, глядя на довольное лицо Марио.
— Ты ужинал? — спрашивает он, останавливаясь в нескольких футах от меня.
— Еще нет, — отвечаю я, глядя на его бордовую шелковую рубашку, заправленную в белые брюки. Марио закатывает рукава, обнажая предплечья, густо исписанные татуировками, и массивные дорогие часы. Он складывает руки на груди, наблюдая, как я поднимаю гантелю, его взгляд недовольный. Ему явно не нравится, что я снова торчу в зале, вместо того чтобы «восстанавливаться и отдыхать», как твердит Мартина.
— Тогда я хочу, чтобы ты поужинал со мной, — говорит он и, увидев мое недовольное лицо, тихо смеется. — Давай, Caro, я выкупил этот проклятый французский ресторан, и мы должны это отметить.
— Пожалуйста, скажи мне, что на этот раз ты предложил им не мешки с деньгами, а мешки с кишками их родственников, — говорю я, пытаясь сконцентрироваться на огне в мышцах.
Марио проводит рукой по волосам и садится на ближайшую скамью для жима.
— Я мечтал об этом, — раздраженно бормочет он. — Эти проклятые французы не желали продавать мне их фамильный сарай, который даже язык не повернется назвать рестораном. Ты бы видел, Эймон, эту дыру. Но больше всего меня задело то, что они не хотели отдавать мне его только потому, что я итальянец. — Он всплескивает руками и смотрит на меня с недоумением. — Я – лучшее, что когда-либо случалось с их забегаловкой, а они все еще нос воротят.
— И все-таки ресторан твой, — подмечаю я, приподняв бровь в легком изумлении.
— Конечно, — его голос звучит твердо и решительно. — Удвоил сумму. Сказал, чтобы до завтрашнего утра они освободили помещение, иначе я лично предам их помойное ведро огню и пеплу. Клянусь, Эймон, я очень старался не прибегать к угрозам, но они упорствовали. А у меня, между прочим, куча других дел, и я не собираюсь тратить время на то, чтобы уговаривать их продать мне ресторан за цену, будто я выкупаю Белый дом.
Он делает паузу, его взгляд становится тяжелым, почти угрожающим, но еще я вижу искру азарта, которая всегда зажигается, когда он сталкивается с сопротивлением.
— Ты бы видел их лица, — продолжает он, его губы растягиваются в сардонической улыбке. — Они думали, что могут торговаться со мной. Со мной! Как будто я какой-то мелкий торговец, а не человек, который может купить и продать их всех, не моргнув глазом.
Я киваю, чувствуя, как его слова наполняют меня знакомым, хищным предвкушением. Марио всегда был таким – непреклонным, решительным, готовым пойти на все, чтобы получить то, что он хочет. И в этом есть что-то восхитительное, что-то, что заставляет меня уважать его, даже если он меня раздражает. Мы очень похожи, и именно это нас сближает. Я заранее знал о его планах по захвату этого «сарая», как он его называет, – ведь Лилиан работает там. И мне нравится, как Марио входит во кус, превращая свою игру в мою, постепенно, шаг за шагом, лишая ее возможности скрыться.
— Что будешь делать с рестораном? — спрашиваю я, поднимая гантель снова, чтобы отвлечься от накативших мыслей.
— Сначала заменю половину персонала на своих, — он хмыкает, а я в ответ приподнимаю бровь, давая понять, что внимательно слушаю. — Фиделину отправил поработать там администратором. Пусть занимается ремонтом, мебелью, кухней и всем таким. Ей все равно больше нечем заняться, кроме как висеть на тебе, словно прилипала, да глазки строить.
Я хрипло смеюсь, бросая гантелю на пол. Мускулы ноют, но напряжение уже отпускает. Фиделина – самый бесполезный человек из всех, кто крутится вокруг Марио. Иногда думаю, зачем он вообще держит ее рядом: толку от нее ноль, разве что кофе варить да ртом работать. Хотя, для Марио, видимо, этого достаточно. И я его понимаю. Мы с ним, черт возьми, одного поля ягоды.
— Фиделина в курсе, что Лилиан там? — спрашиваю я, откидываясь на скамью для жима, чувствуя, как мышцы расслабляются после тренировки.
Марио кивает, и в его взгляде появляется что-то непривычно теплое, почти отеческое.
— Приказал ей присматривать за нашей девочкой, пока мы не приедем, — отвечает он, и в его голосе слышится нескрываемое удовлетворение. — Черт, мне аж больно представлять ее милое личико, когда она поймет, что работает на самого опасного человека в мире.
Если раньше Марио смотрел на Лилиан с подозрением, то теперь вижу, как его мнение кардинально меняется. Как только она обустроилась на новом месте, Стефано, его правая рука, установил по всему ее дому камеры и прослушку. Марио не просто так наблюдает: он выкупил дом, в который она переехала, и отослал к Лилиан кучу охраны, чтобы она всегда была под присмотром. Он – азартный человек, и раз уж я втянул его в эту игру, он решил играть по своим правилам. Для него это лишь способ держать все под контролем, как он любит. Ведь Марио не так враждебен к ней, как я, он видит ее настоящую, и она ему явно нравится. И я в восторге от этого, потому что все, что он делает, – это застает ее врасплох, загоняет в угол и лишает ее последнего шанса начать новую жизнь.
Когда он говорит о ней, его взгляд становится мягче, и я замечаю что-то еще – что-то, что похоже на затаенную печаль. Он знает, что ее ждет. И, может быть, где-то глубоко внутри, он не хочет видеть ее мертвой.
Но я хочу.
Я складываю руки на груди, чувствуя, как сердце начинает биться сумасшедшим ритмом. Всегда, когда разговор заходит о Лилиан, пульс подскакивает сам собой. Три дня. Целых три дня я ничего о ней не слышал. И мне не терпится узнать, что нового произошло у моего котенка за это время.
— Расскажи мне о ней, — прошу я, и мой голос звучит резче, чем я планировал, с едва сдерживаемой жадностью.
Марио скользит по мне медленным, оценивающим взглядом, явно обдумывая, готов ли я спокойно выслушать все, что он мне скажет. В прошлый раз, когда он рассказывал, как мой маленький котенок пытается наладить свою жизнь, я чуть не разнес шкаф в щепки. На этот раз я постараюсь держать себя в руках, хотя чувствую, как ярость уже начинает клокотать где-то глубоко внутри, грозя вырваться наружу.
— Ну что ж, хорошо, — соглашается он, будто у него был выбор. — Ничего особенного, на что стоит обратить внимание. Жизнь у нее, честно говоря, скучнее не придумаешь. Все так же готовится к началу учебного года, хотя я не понимаю, зачем ей это, если учиться она все равно не хочет. Но нет, она решила начать все с чистого листа, и, видимо, считает, что университет – это то, что ей нужно. Покупает тетрадки, ручки, новую одежду... И знаешь, мне даже нравится видеть, как она радуется таким мелочам, как эти тетрадки. Я уже забыл, что значит находить счастье в таких пустяках.
Он делает паузу, его взгляд становится тяжелым, омраченным.
— Но это еще не все. Она пьет. Много. Так много, что могла бы составить мне достойную конкуренцию. Последние две ночи спала как убитая. Не просыпалась, тебя не звала, в подушку не рыдала.
Мне не нравится, что она налегает на алкоголь. Я настрого запретил ей прикасаться к этой дряни, но она, как всегда, делает по-своему. Конечно. Она ведь думает, что я труп. Что меня больше нет. И что теперь она может делать все, что ей вздумается. Моя маленькая наивная глупышка. Я, блять, воскрес из ада ради того, чтобы испортить тебе жизнь.
Марио продолжает, его голос звучит ровно, но в нем слышится что-то, что заставляет меня насторожиться.
— На работе дела обстоят лучше. Теперь она не такая неряшливая официантка, как была вначале. Подносы не летают, посуда целая. Вчера вечером, пока готовила себе что-то похожее на ужин, порезала палец, – и таких рыданий здесь не слышали со времен потопа. Мы со Стефано чуть сами не расплакались от сочувствия.
Вдруг его глаза вспыхивают, губы растягиваются в хищной ухмылке.
— О, и еще кое-что... Этот парнишка, Тайлер Дэвис, подарил ей милого котенка.
Я резко подскакиваю на ноги.
— Что еще за парнишка? — рычу я сквозь стиснутые зубы, и ярость, наконец, вырывается наружу.
Марио смотрит на меня с нарочито невинным выражением лица, будто не понимает, почему я так взорвался.
— А я тебе не рассказывал?
— Что еще, блять, за парнишка?! — ору я, чувствуя, как нахожусь на грани того, чтобы придушить его здесь и сейчас за то, что он продолжает играть со мной. — Какого черта ты скрывал это от меня?!
Марио поднимается и за два шага оказывается рядом со мной. В его глазах хоть и читается скрытое раздражение, но внешне он остается максимально спокойным.
— Она под моим полным контролем, — произносит он ледяным голосом, пропитанным презрением. — Ты думаешь, я позволил бы этому недоноску сделать что-то, что могло бы тебе не понравиться? Мои люди круглосуточно следят за ней. Один мой жест, Эймон, один лишь щелчок пальцев – и этот ублюдок уже валялся бы в сточной канаве. Но пока он дышит, ты можешь быть уверен: у тебя нет причин для беспокойства.
Его взгляд становится жестче, и я чувствую, как напряжение между нами нарастает до предела, искря электричеством.
— Хочешь знать, почему я тебе не сказал? — Марио слегка вскидывает подбородок, чуть подается вперед и его голос становится ниже, более жестким. — Потому что в первую очередь мне нужно, чтобы ты восстановился, а уже потом мчался убивать любого, кто посмеет взглянуть на нее.
— Твою мать! — вырывается у меня, голос дрожит от чистой, неконтролируемой ярости.
Я разворачиваюсь, подхожу к стойке для гантелей и с силой опираюсь на нее руками. Пальцы с такой яростью впиваются в шершавую железную поверхность, что кажется, сейчас сломают ее. Внутренний зверь наконец рвется на свободу, готовый разорвать все на своем пути. Мой голос звучит хрипло, словно наждак по стеклу, когда я спрашиваю:
— Как долго они общаются?
Марио отвечает сразу, его голос спокоен, но в нем слышится напряжение.
— Почти сразу, как она переехала, — говорит он, и я сжимаю пальцы до хруста, представляя его шею в своих руках. — Господи, Эймон, ты же это не серьезно? Думаешь, после тебя она посмотрит на сопляка вроде него?
Она вообще не должна смотреть на других мужчин! Только я. Она должна смотреть только на меня. Она моя. Моя собственность. Два месяца прошло, а она уже нашла себе нового ухажера, который, блять, подарки ей дарит. Но он зря старается. Она не будет с ним. Конечно нет, ведь после меня она не захочет ни одного мужчину. Ни одного. Ни с одним она не почувствует того, что чувствует со мной. Никогда.
А она еще многое почувствует, потому что я пиздец как соскучился по ней. Если мне понадобится, я первым делом отымею ее так, что она, блять, забудет, как ходить. Она мне принадлежит. И я всегда могу взять то, что мне принадлежит. Ее тело – мое. И я жажду его. Жажду, потому что за время лечения, за эти гребаные два месяца, я не посмотрел ни на одну женщину. Ни одна из них даже близко не стоит к ней.
Я жажду ее. Жажду ее кожу под своими пальцами – гладкую, теплую, такую знакомую, что каждое прикосновение к ней будто возвращает меня к жизни. Жажду ее дыхание на своем лице – прерывистое, горячее, смешанное с моим. Жажду ее голос, который дрожит, когда она стонет мое имя, когда оно срывается с ее губ, как молитва, как проклятие, как единственное, что имеет значение в этом мире.
Жажду видеть, как ее глаза расширяются, когда она чувствует меня внутри себя, когда я вхожу в нее, заполняю ее полностью, без остатка. Как ее зрачки темнеют, а губы приоткрываются в беззвучном крике, который я заставляю ее издать. Жажду слышать, как она кричит подо мной, как ее голос разрывается между удовольствием и болью, как она теряет контроль, потому что я не даю ей выбора.
Жажду чувствовать ее ногти, впивающиеся в мою спину, раздирающие кожу до крови, оставляющие следы, которые будут напоминать мне о ней еще долго после того, как я уйду. Жажду, чтобы она чувствовала меня везде – в каждом своем движении, в каждом вздохе, в каждой мысли.
Я жажду ее так, что это разрывает меня изнутри. Жажду ее так, что каждый день без нее – это медленная, мучительная пытка. Жажду ее так, что готов сжечь весь мир, разрушить все на своем пути, лишь бы снова ощутить ее рядом.
Потому что она моя. И никто не сможет отнять ее у меня. Никто.
Я отрываюсь от стойки, чувствуя, как ярость пульсирует в висках, сжимая голову, словно тиски. Мгновение – и я замахиваюсь ногой, вкладываю в удар всю силу, всю ненависть, всю жгучую боль, что копилась во мне все эти дни. Нога врезается в стойку, и металл сгибается под напором, словно деформированный лист бумаги. Стойка переворачивается, с грохотом рушится на пол, и помещение сотрясает оглушительный удар.
По телу разливается тупая, ноющая боль, но она ничего не значит по сравнению с тем, что творится у меня внутри. Позади что-то кричит Марио, но до меня доносятся только обрывки слов, лишенные смысла. Я стою, тяжело дыша, и наблюдаю, как гантели катятся по полу во все стороны, сталкиваясь друг с другом, звеня, как колокола, разлетаясь в самые дальние углы комнаты.
— Эймон! — снова кричит Марио, его голос звучит ближе, но я не удостаиваю его взглядом.
Я стою, смотря на хаос, который сам же и создал, и чувствую, как ярость медленно сменяется пустотой. Пустотой, которая хуже всего. Потому что в ней нет даже боли. Только звенящая тишина. И в этой тишине я слышу только одно:
— Я хочу ее видеть. Сейчас же.
— Ты уверен, что готов? — спрашивает Марио, его голос звучит тихо, но с твердой непоколебимой интонацией. — Потому что если ты сейчас сорвешься, то все, что мы строили, пойдет к черту.
Меня корежит от ярости при мысли, что она осмеливается двигаться вперед без меня. Внутри бушует адский огонь ненависти, сжигая все на своем пути. Это невыносимое чувство, которое терзает меня, и я больше не могу его терпеть. Я оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Марио. Его лицо напряжено, но в глазах я вижу тень неподдельно беспокойства.
— Я хочу ее видеть, — повторяю я, и в моем голосе слышится не только ярость, но и отчаянная мольба. — Сейчас.
Мгновение он смотрит на меня так, будто решает, что сделать лучше: подраться со мной, переломать мне все чертовы кости и привязать к кровати до скончания моих дней, или же просто согласиться. Он выбирает второй вариант. Марио делает глубокий вдох, его взгляд мгновенно твердеет, выражая смесь раздражения и решимости.
— Идем в мой кабинет, — отчеканивает он и резко разворачивается, направляясь к выходу.
Я делаю шаг, и нога, которой ударил, отзывается тупой, но до чертовщины приятной болью. Хватаюсь за это ощущение, как за якорь, и выхожу из зала, напоследок с силой хлопнув дверью. Спереди слышу недовольный выдох Марио, но мне плевать. Мы движемся по огромному коридору, который, как и весь особняк, дышит его стилем – элегантным, изысканным, но с налетом мрачной роскоши. Внутри, как и снаружи, он сделан из темного, почти черного камня, что придает ему отчетливый готический вид. Глубокие оттенки темного шоколада и воронова крыла повсюду: полы, стены, потолки, мебель. Темнота, которая, по его словам, создает уют. Лишь одна комната выбивается из этого стиля – та, что он подарил мне. Мы проходим мимо высоких ваз из отполированного черного мрамора, в которых раскинулись живые, темно-зеленые растения. Ваз много, и каждое растение выглядит невероятно ухоженным. Марио обожает эту зелень, что необычно для человека его склада, но, возможно, это его единственный способ прикоснуться к чему-то живому.
Холодный воздух обволакивает мою кожу, но внутри я горю. Горю от предвкушения, от мысли о том, что скоро все начнется. Скоро я увижу ее. Скоро я снова возьму контроль в свои руки. Поднимаю голову и замечаю подвесной светильник, тянущийся через весь коридор. Маленькие округлые элементы, похожие на золотые капли. Нет, это и есть золотые капли. Марио не мог не впихнуть в интерьер что-то блестящее, что-то, что напоминает о его ненасытной любви к роскоши.
Внезапно дверь в конце коридора распахивается, и из нее выходят трое мужчин в идеально скроенных черных костюмах. Их лица каменные, движения четкие, будто отрепетированные до автоматизма.
— Синьор Гуэрра, — хором произносят они, слегка кивая.
Марио в ответ лишь коротко кивает головой, не сбавляя шага, и начинает подниматься по огромной, широкой лестнице на третий этаж.
— Эймон, — приветствует меня Исаак, его глаза расширяются, будто он не ожидал меня увидеть здесь. — Ты когда вернулся?
— Два месяца назад, — отвечаю я, и наши ладони с лязгом сталкиваются в крепком рукопожатии, словно два стальных механизма. Его хватка твердая, но в глазах читается искреннее, глубокое уважение.
Я бросаю быстрый взгляд на двоих парней, стоящих рядом, их взгляды неотрывно следуют за удаляющимся Марио. Холодные, как лед, без единой эмоции, они выглядят так, будто любая угроза, направленная на их босса, будет мгновенно уничтожена. Каждый здесь – убийца, и это чувствуется в каждом их движении, в каждом взгляде.
— Погоди, так это тебя Мартина вытащила с того света? — удивляется Исаак, и мои губы кривятся в усмешке.
— Да, это я, — отвечаю я, и в голосе проскальзывает легкая, едкая ирония.
Исаак разражается громким смехом, его глаза расширяются в неподдельном изумлении.
— Охренеть! — выдыхает он, все еще не веря. — Какого черта ты здесь два месяца, а я вижу тебя только сейчас?! — его тон звучит почти игриво обиженно, но в глазах читается детское любопытство.
— Эймон! — раздается твердый, не терпящий возражений голос Марио, прерывая наш разговор.
Исаак закатывает глаза, но в уголках его губ играет знакомая ухмылка.
— Ладно, иди, — он лениво машет рукой в сторону лестницы. — Я тебя найду позже.
В его тоне – то самое обещание, которое мы давали друг другу перед каждой тренировкой, и оно звучало так же весомо перед каждым нашим боем.
Я уже поворачиваюсь к лестнице, когда слышу за спиной его приглушенный, но полный торжества голос:
— Прикиньте, однажды я уложил его на ринг одним хуком в челюсть!
Мои губы сами собой растягиваются в широкую, довольную ухмылку. Не оборачиваясь, бросаю через плечо:
— И не забудь рассказать, как после этого Мартина три часа собирала по частям твою рожу.
В ответ Исаак заливается громовым смехом, гулко отражающимся от стен коридора. Спиной чувствую его взгляд – знакомый, вызывающий, обещающий новую схватку. Сколько раз мы дрались на ринге? Пятнадцать? Двадцать? Не важно. Важно, что я помню каждый его удар, как и он – мой. Бить его было всегда чертовски забавно, потому что он крепкий орешек, но я знаю, как его сломать. Мы знаем друг друга слишком хорошо, слишком опасно, и в этом вся прелесть дружбы, рожденной на жестком канвасе ринга.
Марио уже на полпути вверх, его высокая фигура отчетливо выделяется на фоне темного дерева и поблескивающих золотых вставок. Я сжимаю кулаки, и, почти срываясь с места, поднимаюсь следом за ним, чувствуя, как напряжение вокруг нарастает с каждым шагом. Два долгих месяца я ждал этого мгновения, и сейчас оно неудержимо толкает меня вперед, к ней. Черт, как же сильно я хочу ее увидеть.
Чем ближе мы приближаемся к третьему этажу, тем громче становится гул голосов. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то кричит – обычный фон для этого дома. Особняк Марио – это не просто его крепость. Это убежище для каждого, кто осмелился встать под его знамя. Любой, кто готов пожертвовать жизнью ради него, может переступить порог и остаться здесь навсегда. Здесь он найдет кров, пищу, медицинскую помощь и, пусть иллюзорную, но семью. Я же не давал клятвы. Не преклонял перед ним колено. Не набил на коже символ Марио. Ничего из того, что делали остальные. Но двери этого дома для меня всегда открыты.
И это странно. Странно, потому что я не принадлежу ему так, как они. Я не связан с ним клятвами или символами. Я не отдал ему свою жизнь, как это сделали другие. Но он все равно позволяет мне быть здесь. Позволяет мне приходить и уходить, когда я хочу. Позволяет мне быть частью этого хаоса, этой семьи, которую он создал.
Мы поворачиваем налево и движемся в самый конец коридора, где расположен кабинет Марио. Он идет впереди, его шаги уверенные, спокойные, отточенные. Он не обращает внимания ни на шум, ни на людей, которые мелькают вокруг. Он привык к этому. Для него это норма. Для Марио эти люди – не просто подчиненные. Они – его семья, его опора. И он готов сделать для них все, что угодно. Это часть его жизни. Они – часть его жизни.
Марио вставляет ключ в замочную скважину и острый щелчок разносится по коридору, затем отворяет дверь своего кабинета, широким жестом приглашая меня войти. В этот момент автоматически включается подсветка на потолке, тускло освещая просторное помещение, способное вместить в себя до пятидесяти здоровых мужчин. Он закрывает дверь, и мир снаружи мгновенно глохнет, шум, доносившийся оттуда, становится приглушенным, почти неуловимым.
— Выпьешь? — Марио подходит к бару, полки которого гнутся под тяжестью бесчисленных бутылок. Его рука тянется к «Sangue Reale», его собственному творению. Он поворачивается ко мне, уголки губ слегка приподняты в привычной, ленивой улыбке. — Вишня, спелая, как ты любишь, — добавляет он, подмигивая.
Я вино не уважаю. Но Марио – лучший винодел в Италии. Это неоспоримый факт. Киваю, решая, что один бокал не убьет. Пока он наливает, я подхожу к массивному столу из темного красного дерева и опускаюсь в кресло. Холодная гладкость кожи приятно касается спины.
— Ты просто завидуешь, что ее кровь вкуснее твоей, — беззаботно бросаю я, откидываясь назад.
За два месяца мне пришлось ни раз прибегнуть к его крови, чтобы окончательно не сойти с ума. Она не такая сладкая, как кровь Лилиан, но тоже ничего. Вкус ее терпкий, ягодный, с легкой, едва уловимой кислинкой, будто по его венам течет не кровь, а выдержанное молодое вино. Но даже этот вкус, насыщенный и глубокий, не может сравниться с тем, что дает Лилиан. Ее кровь – это наркотик, о котором я мечтаю каждую секунду.
Марио неспешно подходит, протягивает мне бокал и садится напротив. Смотрит так, будто всегда был королем, а не пробивался на этот трон через грязь и кровь.
— Завидую, — соглашается он, прищурившись. — Но не ври, моя кровь тебе тоже по вкусу.
Я подношу бокал к носу. Яркий букет: вишня, чернослив, ваниль, легкий дым.
— Твоя кровь, как это вино, — говорю я и делаю глоток, ощущая на языке сладость ягод, горечь шоколада и разливающееся тепло.
— Не зря оно королевское, — выдыхает он, наконец отрывая взгляд от своего бокала и поднимая его на меня. Его взгляд становится тяжелым, пронзительным, буравящим насквозь. — Caro, в этой жизни я ценю лишь две вещи: власть и честность. Прежде чем показать тебе Tesoro, ответь мне честно – зачем ты ее преследуешь?
— Ты же и так знаешь, — отвечаю я, слегка приподнимая бровь в игривом, понимающем жесте.
Марио медленно проводит большим пальцем по нижней губе, словно размышляя над моими словами. Он знает истинную причину, но, кажется, она его не устраивает, и он отчаянно ищет другое объяснение.
— Я понимаю, что дело в предательстве, — начинает он, его голос звучит ровно, но в нем чувствуется скрытое напряжение. — И ты знаешь, как я отношусь к предателям. Но Лилиан… это другое. Я вижу ее иначе. И я вижу, что у тебя есть причины держать ее при себе. Глубинные причины. Мне действительно интересно, что именно тебе от нее нужно.
Я опустошаю бокал одним залпом, чувствуя, как вино обжигает горло. Ставлю его на стол чуть резче, чем планировал, и громкий стук стекла о дерево эхом разносится по тишине комнаты.
— Она мне нравится по той же причине, что и тебе, Марио, — говорю я, и наши губы изгибаются в одновременной улыбке. Но его улыбка другая. В ней есть тепло, что-то человеческое, чего у меня давно нет. — Ты же видишь, какая она, — продолжаю я, и мои слова звучат почти как исповедь. — Добрая, бескорыстная, светлая, искренняя, доверчивая и покладистая. Она простая до ужаса, но настоящая. Она живая. Она как луч света в той тьме, которая меня окружает.
Я делаю паузу, чувствуя, как слова вырываются из меня, будто я давно держал их под замком, и эта плотина прорывается не в первый раз за эти два месяца. За это время Марио слышал от меня такие исповеди, которые не услышал бы никто другой.
— Но самое главное, что мне нравится в ней, это ее эмоции. Неважно какие – гнев, страх, радость. Главное, что они есть, и она дает мне их. Я ими питаюсь. И я не остановлюсь, пока не поглощу их все. Понимаешь?
Я медленно сжимаю кулак, ощущая, как каждая мышца напрягается в едином порыве.
— Я хочу стереть ее с лица земли, — мой голос звучит как скрежет стали по камню, тихий, но наполненный смертоносной ясностью. — Не просто убить. Не просто сломать. А вырвать у нее все: каждый вздох, каждую мысль, последнюю каплю надежды. Я превращу ее душу в пустыню, где не останется ничего… кроме меня. Она станет моей – полностью. Абсолютно. До той самой глубины, где гаснет последний проблеск сознания. И тогда… только тогда я решу, убивать ее или растянуть эту сладкую муку на годы.
Вся обычная расслабленность мгновенно слетает с Марио. Его лицо каменеет, а взгляд становится холодным и проницательным, смешивая в себе глубокое понимание и явственное предостережение. Тишина между нами густеет, становится почти физически ощутимой. В его молчании нет одобрение – лишь безмолвное принятие неизбежного.
Он делает глубокий вдох, его грудь поднимается и опускается медленно, размеренно, будто он взвешивает каждое, даже самое легкое слово, прежде чем произнести его. Наконец, он кивает, принимая мой ответ без возражений.
— Что ж, я просто надеюсь, что ты не пожалеешь, когда закончишь свою игру, — произносит он, его голос звучит почти как шепот, но в нем слышится тяжесть, которую невозможно игнорировать. — Ты знаешь, что за победу нужно бороться, но не забывай, что и платить тоже. А в нашем случае цена... ужасна. Мы платим кровью, семьями, матерями и отцами. Да что там, мы платим собственными детьми, которых так и не увидим. А в твоем случае победа будет стоить ей жизни. Она не заслуживает этого, Caro. Не заслуживает смерти. И будь я проклят, если мне не хочется схватить ее и спрятать от тебя так далеко, что ты никогда ее не найдешь.
Марио подносит бокал к губам и делает глоток вина. Его взгляд становится таким же, как у выгравированного на стене волка позади него – тяжелым и безжалостным.
— Я хочу, чтобы ты ответил мне честно, Caro, — продолжает он, его голос звучит твердо, но в нем слышится что-то, что на мгновение заставляет меня замереть и задуматься. — Стоит ли такая цена за победу, которая не принесет тебе ничего, кроме боли?
Его слова висят в воздухе, тяжелые, как камень, готовый обрушиться на меня. Стоит ли смерть Лилиан моей победы? Вопрос даже не успевает полностью оформиться в сознании. Ответ вырывается из меня, резкий и беспощадный:
— Да.
Он смотрит на меня, не моргая. Его взгляд, будто нож, пытается проникнуть в самую глубь моего сознания, вырезать правду. И он находит ее там, обнаженную, безо всякой тени сомнения. Марио допивает остатки вина, ставит бокал на тяжелую деревянную поверхность стола. Его рука скользит к лежащему рядом ноутбуку, и он плавно поднимает крышку, открывая экран. Я чувствую, как каждый нерв в моем теле натягивается, как струна, готовая лопнуть. Палицы Марио быстро стучат по клавиатуре, а мои собственные нетерпеливо выбивают дробь по столу, отчаянно пытаясь унять невыносимое ожидание. Как только на экране появляется Лилиан с записи камер наблюдения, Марио коротко кивает, и я подрываюсь с места.
Я делаю шаг, затем еще, быстро обходя стол, и замираю рядом с Марио. Мой взгляд неотрывно впивается в экран ноутбука, где кадры видеонаблюдения мелькают, пока я выискиваю ее… Мою Лилиан. Я наклоняюсь ближе. Спина словно деревенеет, пока я вглядываюсь в девушку, которая топчется на маленькой кухне. Кто это, черт возьми? Но потом она поворачивается, и я вижу ее лицо… Ее глаза…
Мой палец резко бьет по клавише, обрывая запись. Девушка на экране застывает, а я смотрю на нее, чувствуя, как меня накрывает цунами облегчения – того, что не касалось меня целых два месяца. Нет, не два месяца… Будто их и не было. Будто я только что очнулся на базе, а она здесь, рядом со мной. Такая же невероятно прекрасная и… живая.
Мои руки дрожат от нежности, которую я так долго не чувствовал. Сердце бьется где-то в горле, каждый удар отдается в висках, как барабанная дробь. Глаза застилает туман, но я не позволяю себе закрыть их. Нет, я должен видеть ее, каждую черточку, каждую деталь ее замершего образа.
— Почему ты не сказал мне, что она изменила прическу? — мой голос звучит неестественно спокойно, почти выдохшимся, словно из меня разом выпустили весь воздух.
— Хотел, чтобы это осталось сюрпризом, — отвечает Марио, его собственный голос смягчается при виде Лилиан. Он нажимает на клавишу, и запись продолжается. — Ей идет, правда? Она стала чертовски горячей малышкой.
Я не могу ответить. Все мое внимание, поглощенное до последней крохи, приковано к Лилиан, которая маленькими глотками опустошает стакан с водой, затем небрежно проводит руками по своим черным волосам. На ней простая белая майка и короткие шорты. Но я смотрю только на ее лицо – светлое, чистое, как у ангела. Ее губы шевелятся, она куда-то смотрит и вдруг начинает громко смеяться. И в этот момент я замечаю у ее ног маленький пушистый комок. Котенок. Он трется о ее ноги, заставляя ее смеяться. Она наклоняется, гладит его.
— О, это мое любимое, — произносит Марио, в его голосе чувствуется улыбка. — Она так трогательно общается со своим питомцем. Это просто чудо. Пару раз я чуть не заснул, слушая ее ангельский голос.
Он снова нажимает на клавишу, и ее голос льется в воздух, мягкий, нежный… он проникает не просто в душу, а в самые ее потаенные, зажившие, но до сих пор кровоточащие уголки. Боже, как же я скучал по ней.
— …Весь день спишь, а потом ночами играешься. Так нельзя, Миссу. Я и так из-за него не высыпаюсь, а еще приходится вставать, чтобы снять тебя с этих занавесок. Это хорошо, что миссис Уоллис продала дом, а то мне бы пришлось объяснять, почему я нарушила договор и завела котенка, — она смеется, выпрямляется и подходит к кухонной стойке, берет бутылку вина, продолжая: — Даже не знаю, что бы я с тобой делала? Хотя, почему же, знаю, вернула бы обратно Тайлеру…
Щелчок. Еще один. И еще. В голове только эти долбаные щелчки, будто кто-то без остановки жмет на спусковой крючок. Мгновение – и я хватаю ноутбук, размахиваюсь и со всей силы бью его об угол стола. Экран гаснет, корпус трескается, осколки разлетаются по полу.
— Сука! — кричу я, чувствуя, как гнев и отчаяние захлестывают меня с головой, лишая возможности дышать.
Замахиваюсь и швыряю то, что осталось от ноутбука в стену. Тишину сотрясает грохот, осколки падают на пол. Не успев опомниться, я уже хватаю пустой бокал и швыряю его следом.
— Ведет себя так, будто ничего не произошло! — неистово оглядываю кабинет в поисках того, что еще можно разбить. — Будто я действительно умер для нее!
Мой взгляд скользит по столу, цепляясь за каждую мелочь, и в этот момент я замечаю, как Марио, совершенно невозмутимый, спокойно притягивает свой бокал ближе к себе.
— Успокойся, — говорит он, его рука скользит в карман брюк, и спустя мгновение в его пальцах появляется телефон. — Она ведь правда думает, что ты умер, Эймон. Конечно, она ведет себя соответствующе. И давай начистоту: ты не самое лучшее, что случалось в ее жизни. Может, в постели с тобой она стонала от удовольствия, но, по существу, она страдала рядом с тобой. Поэтому не психуй из-за того, что она пытается забыть тебя и жить дальше.
Его слова, словно спичка, брошенная в пороховой погреб, мгновенно воспламеняют меня. Я резко бросаюсь к столу, с силой упираясь в него ладонями.
Марио отрывается от телефона и медленно поднимает голову, встречая мой взгляд. Я наклоняюсь еще ближе, так что наши глаза почти соприкасаются.
— Ты же видел, как я относился к ней на базе, — говорю я, голос низкий, но каждый звук в нем – как выстрел. — Разве было похоже, что она страдала? Я, блять, даже пальцем ее не обидел. Не сделал ничего, что могло бы испортить ее ангельскую оболочку. Да, я давил на нее морально, заставлял ее делать ужасные, по ее мнению, вещи, но никогда не причинял ей физической боли. Хотя иногда… иногда я хотел припечатать ее голову к стене и раздавить. Но рядом с ней я контролировал себя. Постоянно напоминал себе, что она не такая, как все. Что она особенная. И отношение к ней должно быть особенным. Я держался.
Я делаю короткую, полную ярости паузу. Мое тело будто скручивает невидимой силой, каждый мускул натянут до предела, готовый к броску.
— Но теперь... после того, как она предала меня, сбежала... я не буду сдерживаться. Она сделала свой выбор. Теперь я сделаю свой. Я стану монстром. И с этой секунды она будет страдать. Так страдать, что будет молить меня, стоя на коленях. И только мне решать – дать ей то, о чем она просит, или продолжить игру. Но в конечном итоге я уничтожу ее. И я, блять, не буду страдать. Вот увидишь.
Марио смотрит на меня, его лицо остается спокойным, почти безразличным, будто все, что я только что произнес, для него ничто иное, как лепет вредного ребенка. Он подносит телефон к уху и начинает говорить в трубку:
— Мне нужен новый ноутбук. Сейчас, — требует он. — Я сказал прямо сейчас. И скажи Дилану, пусть подготовит самолет, вылетаем через три часа.
Как ни в чем не бывало, Марио убирает телефон обратно в карман и обращается ко мне:
— Еще хочешь выпить?
— Да, — рычу я, отрываясь от стола. — Есть что-нибудь покрепче?
Мне нужно затопить это ублюдочное состояние, заглушить его чем-то намного крепче, чем вино.
— У меня есть все, Эймон, — говорит он, поднимаясь со своего кресла и указывая на него пальцем. — Садись.
Я делаю глубокий, успокаивающий вдох и сажусь, не сводя с него внимательного взгляда. Марио бесшумно открывает ящик своего стола, достает черную, в меру толстую папку и бросает ее на стол передо мной.
— Здесь все о твоей малышке, — говорит он, его голос звучит почти небрежно. — Ты же знаешь, я люблю копаться в жизнях, находить то, что никто не может. И, Эймон, это самое невинное досье, которое я держал в своих руках. Здесь собрано все: начиная от ее рождения и заканчивая сегодняшним днем, так что можешь наслаждаться тем, кого ты так жаждешь уничтожить.
Он отдаляется к барной стойке, а я не могу оторвать взгляда от папки, чувствуя, как пальцы сами собой тянутся к ней. Открываю. Первая страница – ее фото со школьного выпускного. Она прежняя, ее ровные светлые волосы водопадом струятся по плечам и спине. Она в белой легкой рубашке с открытым воротом, которая слегка торчит из-под короткой юбки, что волнами расходится вокруг ее чертовски соблазнительных бедер. На ней длинные гольфы и аккуратные туфли. Ее бездонные голубые глаза весело поблескивают, а на губах застыла теплая, немного озорная улыбка… Господи, какая же она здесь невинная, почти ребенок. И в тот же миг, будто сквозь время и пространство, я почти ощущаю ее аромат – тонкий запах карамели, такой же, как тогда, когда я впервые пробрался в ее спальню.
Я медленно перелистываю страницы, погружаясь в ее жизнь, которая уже давно стала для меня родной. Каждый снимок, каждая строчка – как удар по нервам.
Сначала детские фотографии – маленькая, счастливая, в объятьях родителей. Вот она смеется, когда их огромный пес пытается лизнуть ее в нос, а брат обнимает ее за плечи. Потом снимки постарше – она сидит на тротуаре с рассеченным коленом, лицо в слезах, но улыбка все равно светится сквозь них. За спиной – перевернутый велосипед. Школа. Почти на каждой фотографии она обнимает ту самую подругу, с которой потом так жестоко поссорилась. Выпускной. Платье нежно-голубого цвета, точно под цвет ее глаз. Она смотрит в камеру, и в ее взгляде – вся юношеская надежда.
Университет. Увлечения. Страхи.
Все, что она так тщательно пыталась скрыть. Все, что хотела забыть.
Теперь это передо мной.
— Вот, — Марио ставит передо мной бокал, наполненный до краев темно-золотистым виски. — Пей.
Я беру бокал, но не пью. Мои глаза жадно скользят по страницам, выискивая каждую деталь, каждую мелочь. Вот ее новый адрес…
— Бойсе, — на выдохе произношу я, поднимая глаза на Марио, который стоит рядом со мной. — Почему она сбежала так далеко, раз я все равно мертв?
— Потому что в Бойсе низкий уровень преступности, — отвечает Марио, его голос звучит спокойно, как всегда. — И там нереально красивые леса. Она хотела жить поближе к природе.
Природа... Мои губы растягиваются в жестокой улыбке, лишенной всякого тепла. Умница. Какая хорошая девочка. Сама же подбросила мне интересную идею, которой я обязательно воспользуюсь.
— Низкий уровень преступности, — проговариваю я, смакуя каждое слово. — Ну что ж, я с удовольствием превращу этот город в ад, о котором еще долго никто не забудет.
Марио улыбается, поднимает свой бокал и делает глоток. Его глаза блестят, будто он уже видит, как разворачиваются события.
— Время пришло, — говорит он, в его голосе слышится эхо неотвратимой судьбы.
Я опускаю взгляд обратно на папку, вновь останавливаясь на фотографии, где Лилиан сидит на веранде своего дома. Ее лицо спокойное, улыбка легкая, будто она и правда нашла свой покой. Но это иллюзия.
Твое время пришло, котенок.