Не Прощай Меня

Эймон.

Я с трудом раздираю глаза, и ослепляющий поток дневного света тут же заставляет меня жмуриться. Все вокруг плывет, как в густом тумане, и я медленно моргаю, пытаясь прояснить сознание. Огромные окна от потолка до пола заливают помещение ярким светом. Серые занавески нежно струятся в легком сквозняке, едва колыхаясь, словно воздушные тени, и откуда-то издалека доносится чириканье птиц. 

Воздух. Он проникает в легкие свежим, чуть терпким дыханием хвои, неся с собой ощущение пробуждающейся природы. Деревья. Их много. И я уже точно знаю, где нахожусь. Марио просто решил, что эта комната в его особняке должна быть моей. С самого начала нашего знакомства он буквально подарил мне этот угол, настойчиво предлагая приходить сюда в любое время и жить здесь. И впервые за долгое время, я невероятно рад здесь оказаться. 

Мой взгляд скользит по стене, окрашенной в светло-песочный цвет, по полу, выложенному светлым дубом в утонченном узоре «французская елочка», по огромному шкафу глубокого серого цвета, в котором до сих пор хранятся мои вещи. Те самые, которые я так и не забрал, когда ушел от Марио.

Перевожу взгляд на широкую кровать и медленно опускаю глаза на свое тело. Я без футболки, кожа кажется бледной, почти прозрачной под этим ярким светом. Ноги накрыты тонким, темным одеялом, и я не решаюсь пока сдвинуть его, чтобы посмотреть, что там. К левой руке присоединен катетер. Я смотрю на пластиковую трубку, вставленную в вену, и чувствую, как в груди снова начинает тяжелеть. Может, обезболивающее и помогает справиться с физической болью, но внутреннюю не унять. Она глубже, острее, и от нее нет лекарств. Голова тяжелая, мысли путаются, и сознание то и дело пытается ускользнуть обратно в темноту... 

— Grazie a Dio ti sei svegliato.

Голова дергается влево, и я морщусь от жгучего головокружения, вскидывая взгляд на Марио. Я настолько слаб, что даже не почувствовал его присутствия. Невероятно. Он сидит в кресле рядом с кроватью, напряженно сведя локти к коленям. В его глазах вихрем кружатся ярость и облегчение, словно он балансирует на грани между желанием растерзать меня и обнять. Наверное, второй вариант, хотя сейчас я уже и не уверен. Под тонкой тканью шелковой рубашки идеально белого цвета, которая слепит ярче, чем солнце за окном, отчетливо выделяются напряженные мышцы его широких плеч и рук. Но, несмотря на гнев, который он так старательно подавляет, Марио пытается выдавить из себя легкую улыбку, которая, однако, никак не доходит до его глаз.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он слишком мягким, почти натянутым голосом, странно лишенным итальянского акцента. — Что-нибудь болит? Пить хочешь? 

Вода… Черт, за глоток воды я бы сейчас продал душу. Я киваю и Марио тут же берет маленький пульт с кровати, нажимает на кнопку. Кровать подо мной оживает, приходя в движение, вынуждая меня морщиться от острого ощущения застывших мышц. Мне не больно, но тело будто окаменело, словно я пролежал без движения целую вечность.

Марио медленно поднимается с кресла, его движения кажутся плавными, но скрывают за собой едва сдерживаемую мощь. Он берет полный стакан воды с прикроватной тумбочки и плавно опускается на край кровати рядом со мной. Его пальцы почти незаметно подрагивают, сжимая стакан – достаточно, чтобы понять: он на пределе. Что ж, надо было мне постараться, чтобы вывести из равновесия даже его. Марио протягивает мне воду, и на его губах появляется та самая улыбка, которую я ненавижу – слишком нежная, та, что скрывает то, что я отказываюсь признавать.

— Я помогу тебе, — его голос звучит с мягкой настойчивостью.

Я отвечаю ему недобрым взглядом, забирая стакан. Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в стекло, грозясь расколоть его. Марио улыбается, наблюдая, как я жадно, большими глотками опустошаю стакан. Вода кажется мне лучшим, что я пробовал за всю жизнь, но даже она не может смыть горечь, которая поднимается у меня в горле. 

— Идеально, — хриплю я, мой голос звучит слабо, будто я долго молчал. — Сколько я пробыл в отключке? 

Марио берет стакан из моих рук и плавно опускает его на тумбочку. Как только его взгляд вновь находит меня, я замечаю, что он стал пронзительным, почти ледяным.

— Двое суток, — отвечает он.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как давление в груди усиливается. Двое суток отняли у меня. Двое суток она была одна. Двое суток я понятия не имел, где она. Двое суток прожила без меня.

— Самые тяжелые двое суток в моей жизни, Caro, — продолжает он, и его голос начинает дрожать, выдавая усилие скрыть это. — И я правда хочу понять, почему ты оказался в такой ситуации, но не могу. Это выше моего понимания. Объясни, как? — его тон мгновенно становится громче, резче, и я открываю глаза, чтобы встретиться с его зеленым, жестким взглядом. — Объясни мне, как ты посмел допустить такую ошибку? Как ты посмел стать мишенью для гребаных копов?  

Он взрывается криком:

— Две ноги, Эймон! Тебе прострелили две ноги! Ты что, блять, рехнулся? Совсем голову потерял из-за этой девчонки? 

От упоминания Лилиан ярость волной поднимается во мне, смешиваясь с болью, которую я не хочу принимать. Мне сейчас и так хреново, а мысли о ней только усугубляют ситуацию. Марио срывается с кровати, отбрасывая на меня давящую тень. Мой взгляд скользит к его рукам, испещренным римскими цифрами и украшенными увесистыми золотыми перстнями, что сжимаются в кулаки.

— Я с самого начала понял, что она тебе дорога, — его голос теперь звучит тише, с отчетливой угрозой. — Увидел, как ты мило трахаешь ее, и сразу все понял. Промолчал. Решил, что ты знаешь, что делаешь, — он всплескивает руками, голос вновь грохочет. — Но я не могу закрыть глаза на то, что ты рискуешь своей жизнью ради нее! Ты чуть не умер, Эймон! Да что уж там, я сам чуть не умер, когда увидел тебя…

Он резко обрывает себя на полуслове, делает глубокий вдох и медленно проводит руками по черным волосам, спадающим до плеч. Его лицо, обычно такое уверенное и холодное, сейчас выражает только усталость и гнев, но в каждом движении чувствуется напряженное стремление взять себя в руки.  

— Я, блять, двое суток не спал из-за тебя, едва не рехнулся. — Голос Марио звучит глухо, в нем слышится изнеможение и почти отчаяние. — Объясни же мне, Эймон, какого дьявола с тобой происходит? О чем ты, мать твою, думал? 

Я смотрю на него, чувствуя, как ярость с отчаянием схлестнулись во мне, смешиваясь в один удушающий клубок. Его слова цепляют, ранят, но я не могу позволить себе показать это. Не могу признать, что он прав. 

О чем я думал? Как мог допустить такую ошибку? Не знаю. Ответ, что крутится в голове, не нравится даже мне самому. 

В тот вечер я не мог полностью сконцентрироваться на себе. Не мог рисковать так, как обычно. Не мог действовать быстро, без колебаний. Потому что со мной была Лилиан. И я хотел сделать все возможное, чтобы копы не заметили ее. Чтобы она осталась в безопасности. 

Я думал только о ней. 

И это стало моей ошибкой.

— Я заигрался, — наконец вырывается у меня, голос звучит безэмоционально, но в нем таится нечто глубинное, темное, что я долго скрывал даже от самого себя. — Я чувствовал полный контроль над ней, будто держал в руках не просто девчонку, а весь мир, сжатый в ладони. Она была в моих руках, как кукла, которой только я имею право управлять. Только я решаю, когда она дышит, когда смеется, когда плачет. Она принадлежит мне, Марио. И это осознание пьянит.

Марио на мгновение замирает, его глаза сужаются, и я вижу, как гнев в них сменяется чем-то другим. Чем-то, что я не могу, или не хочу, понять. Он медленно опускается на край кровати, не отрывая от меня молчаливого взгляда. В его глазах я вижу то, чего нет больше ни в ком – готовность выслушать, способность понять. И я чувствую, как потребность говорить нарастает.

— В тот вечер с копами, — продолжаю я, голос звучит тихо, но в нем слышится то, от чего мне самому становится не по себе, — я боялся лишиться этого контроля. Боялся, что кто-то другой посмеет коснуться ее. Посмеет отнять у меня то, что принадлежит только мне. Я боялся лишиться ее, Марио. Поэтому да, я заигрался. Слишком увлекся.

Я никогда не знал страха. Он был лишь словом, не имеющим веса в моем мире. Я неоднократно спасал жизнь Марио, но в те моменты все было просто: я ощущал холодную, почти математическую ясность – долг, обязательства. Смерть была допустимым вариантом, и я принимал это. Если требовалось подставить себя под пулю, я делал это с ледяной точностью, просчитывая каждый шаг. И я никогда не чувствовал гребаного страха – ни за него, ни за себя.

Но за нее… за нее я познал дрожь, которой не испытывал даже на краю собственной гибели. С ней все было иначе: не было адекватных мыслей, расчетов. Только слепой, животный порыв защитить, потому что я испугался за нее.

После моих слов повисла тяжелая тишина. Марио молчит, его взгляд становится почти невыносимым, он словно читает каждую мою мысль. Я вижу, как напрягается его челюсть.

— Ты влюблен в нее? — наконец спрашивает он. Его голос звучит неестественно тихо, почти шепотом, но в этом шепоте скрывается такая сила, что она обрушивается на меня, как удар.

Мое лицо искажается от гнева.

— Разумеется, нет, — выплевываю я, и вижу, как в его глазах мелькает тень облегчения. Она быстрая, почти незаметная, но я ее уловил. — Мне нужен только контроль над ее жизнью... и ее кровь. 

Кровь. Черт побери, я хочу ее сильнее, чем мог представить. Сладкую, густую, с терпким вкусом вишни, которая туманит разум похлеще любого наркотика. Она лишила меня этого. Лишила меня всего, что я так жаждал. Я откидываюсь на подушку, закрывая веки, чувствуя, как в груди зарождается новая вспышка ярости. Она горит, как палящий жар, и я не знаю, как ее потушить. 

— Хорошо, Caro, я рад, что это не любовь, — голос Марио звучит мягко.

Я медленно открываю глаза, чтобы взглянуть на него. Он слегка наклоняется, и его пальцы смыкаются на моей руке. Его прикосновение нежное, но в нем чувствуется такая сила, что я невольно хмурюсь.

— Пообещай мне, что больше этого не повторится, — продолжает он. — Пообещай, что ты больше никогда не будешь рисковать собой. Ни ради нее, ни ради кого-то еще. 

Я возмущенно вскидываю бровь.

— Даже ради тебя? — спрашиваю я, и в моем голосе звучит откровенная насмешка.

Марио демонстративно закатывает глаза, а на его губах мелькает легкая улыбка.

— В этом мире нет ничего, что может стоить твоей жизни. —  Его голос теперь звучит так, будто он произносит клятву. — И я хочу, чтобы ты знал, что с этого момента, с этой секунды, я сделаю все возможное, чтобы так и оставалось. Я больше не позволю тебе подвергать себя опасности. Тебе ясно? 

Я смотрю на него, чувствуя, как нарастает мое раздражение. Особенно меня выводит из себя его палец, мягко поглаживающий мое запястье. Это движение, такое легкое, почти невесомое, но оно словно прожигает кожу. Марио неисправим. Сколько бы раз я ни говорил ему, что мне не нравится, когда он так делает, он все равно поступает по-своему. 

— Ясно, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. И тут же не выдерживаю, рявкнув: — Ты опять меня трогаешь. Убери руку!

Марио моргает, его взгляд теплеет. Он улыбается, и эта улыбка такая же мягкая, как его прикосновение, но в ней есть что-то, что заставляет меня насторожиться. Его пальцы скользят по моему запястью, прежде чем он медленно убирает руку, но его глаза не отрываются от меня.

— Если ты еще хоть раз рискнешь собой, я сам тебя прикончу, ты меня понял? — не унимается он.

Мои губы растягиваются в холодной улыбке. 

— А силенок хватит? — спрашиваю я, хотя знаю, что Марио – единственный человек на этой планете, кого можно считать равным мне по силе. Он силен, жесток, безумен и опасен. Но не для меня. И очевидно почему. 

Марио прищуривается, в его глазах вспыхивают игривые искорки.  

— На тебя у меня всегда хватит сил, — отвечает он мягко, почти бархатно. — Я рад, что ты вернулся домой, Caro. Я скучал по тебе.

Я хмыкаю, переводя взгляд на огромные окна. Дом. Это слово звучит как насмешка. У меня никогда не было дома. Не было места, которое я мог бы назвать своим. Я всегда в движении, всегда где-то между побегом и новым началом. Зачем мне дом, если я сам его разрушаю? Единственное место, которое когда-то могло претендовать на это звание, – Калифорния. Там я родился. Но и тот дом я превратил в пепел. Сжег его дотла, потому что он стал напоминанием о ней, о том, что она сделала с моим отцом. Это место сломало меня, и я ответил тем же. Ничего не оставил. Ни дощечки, ни кирпича. У меня нет дома. И Нью-Йорк – не исключение.

Марио возвращается в кресло, и как только он отдаляется, мне становится легче дышать. Он проводит пальцами по своим идеально подстриженным усам, его взгляд задумчиво скользит по моим ногам. Ноги… Я пытаюсь пошевелить ими и впервые после пробуждения чувствую тупую, ноющую боль.

— Настолько все серьезно? — спрашиваю я, бросив на него косой взгляд.

— Серьезнее некуда, — Марио отвечает таким тоном, будто снова готов прикончить меня. — Если бы не мои люди, ты мог бы остаться без ноги, Caro. Теперь понимаешь, почему я чертовски зол? Господи... — Он устало проводит руками по лицу, и наши взгляды встречаются. — Как только ты позвонил мне, я сразу же отправил к тебе своих специалистов. И объяснил им, что если они не сделают все возможное, чтобы ты остался со мной, я вырежу их гребаные семьи...

— Прям так и сказал? — вырывается у меня с легким прищуром глаз.

Марио раздраженно, но привычно цокает языком.

— Там было много чего сказано, потому что я впервые за тридцать один год был до смерти напуган, — отвечает он быстро, и в его голосе проскальзывает итальянский акцент. — Мои специалисты для того и работают на меня, чтобы поднимать то, что уже в гробу, чтобы чинить то, что сломано. Пять часов, тридцать три минуты, Caro. Две операции. И ты жив.

Я прекрасно знаю, что он прав, и чувствую эту чертову благодарность до самых костей, но сказать ему об этом? Не сегодня. Киваю и задаю следующий, самый важный вопрос, ответ на который мне нужен больше, чем воздух. 

— Сколько времени уйдет на восстановление? 

Марио небрежно откидывается на спинку кресла, закидывая длинные ноги, обутые в черные лакированные туфли, безумно дорогие и сияющие так, будто никогда не касались земли, а парили по воздуху, на край кровати и скрещивая лодыжки. Его взгляд становится задумчивым, сосредоточенным, когда он переводит его на мои ноги.

— Четыре месяца, — произносит он, но эти два слова обрушиваются, как ведро ледяной воды.

Я приподнимаюсь, и тут же боль накрывает меня с такой силой, что я громко ругаюсь. Сердце в груди начинает колотиться, а каждый вдох дается с трудом, рваными, цепляющимися за что-то внутри. Глаза бегают по комнате, я что-то ищу, но сам не понимаю, что именно. 

— Caro, — голос Марио прорезает напряженный воздух, и мой взгляд впивается в него острее пули. — Дыши глубже, спокойнее. Все хорошо, я о тебе позабочусь. 

Но эти слова лишь подливают масла в огонь моей ярости. Лицо искажается гримасой, а из груди вырывается голос, что рвет тишину, словно стальное лезвие:

— У меня нет четырех месяцев, Марио! Ты хочешь, чтобы я гнил здесь, как беспомощный кусок мяса, пока она где-то там... живет, дышит, смеется? Пока она пытается вырвать меня из памяти? 

Я сжимаю кулаки так, что ногти буквально вонзаются в ладони, но эта жгучая боль ничто по сравнению с адским пламенем, полыхающим внутри.

— Эймон, — голос Марио звучит тверже, но в его глазах я отчетливо вижу тревогу, — успокойся. 

— Я, блять, спокоен! — крик вырывается из груди, голос дрожит от неконтролируемой ярости и глухого отчаяния. — Я не могу позволить ей уйти от меня навсегда! Не могу беспомощно лежать здесь, глядя в потолок, пока она где-то там, на свободе, наслаждается своей жизнью, будто меня и не существовало! Я не могу, Марио! 

Марио с тяжелым, почти обреченным вздохом поднимается. Его движения подчеркнуто спокойны, но в глазах – холодная сталь. Он подходит ближе, его голос опускается до шепота:

— Мне наплевать, Эймон. Ты останешься здесь. Будешь проходить реабилитацию, восстанавливаться. Ты будешь делать все, что прикажут врачи. А если нет, — он делает паузу, и его слова обрушиваются, словно камни, — я лично убью твою девчонку и притащу ее труп тебе в кровать, лишь бы ты сломился, успокоился и делал то, что нужно. Тебе ясно? 

Сердце пропускает удар, а сознание на мгновение погружается в мрак. Его слова повисают в воздухе, плотные и удушающие, перекрывая доступ к кислороду. В глазах темнеет, а ярость внутри меня бурлит и закипает, как лава, готовая в любой момент вырваться наружу.

— Что? — мой голос звучит едва слышно. — Ты только что угрожал ей? 

Марио не отводит взгляда, его лицо — непроницаемая каменная маска. 

— Да. 

В тот же миг я чувствую, как что-то внутри меня резко отпускает. Ярость, что клокотала и жгла, внезапно схлынивает, оставляя после себя лишь жуткую, звенящую тишину. И с этой тишиной приходит пугающее, абсолютное спокойствие.

— Только пальцем ее тронь, — говорю я, медленно, с убийственной четкостью, словно произнося смертный приговор. — Я отправлю тебя следом за ней. И мне плевать, скольких людей ты выставишь между нами. Я убью каждого, кто встанет у меня на пути. И тебя в том числе. 

Марио не шевелится, но я вижу, как его пальцы неуловимо сжимаются в кулаки.

— Ты не запугаешь меня, Эймон. Единственный, кто сейчас боится, – это ты. И я разочарован, потому что ты снова ставишь ее выше собственной жизни. Она никуда не денется. А ты нужен мне живым и невредимым. 

Я приподнимаюсь, игнорируя пронзающую тело боль.

— Я не боюсь, — мой губы растягиваются в жутком оскале. — Я просто не могу дождаться, когда разорву ее жизнь на мелкие кусочки.

В комнате повисает глубокая тишина. Марио смотрит на меня, и в его глазах мелькает нечто – смесь удивления, страха, злости. Он знает, что я не блефую. 

— Ты хочешь убить ее? — спрашивает он так, словно для него это дьявольски неожиданная новость. 

— Да, — отвечаю я, тяжело опускаясь обратно на кровать. — Я не буду ждать четыре месяца, Марио. Прикажи своим врачам сделать все возможное, чтобы сократить этот срок вдвое. 

— Ты с ума сошел, — выдыхает он, покачивая головой. — Это невозможно. 

— Возможно, — отвечаю я резко, чеканно. — Я буду делать все, что потребуется, только в удвоенном темпе. Найди мне самые лучшие препараты. Я встану на ноги так быстро, как это только возможно. Но мне нужна твоя помощь, — я смотрю на него и вижу, как в нем борются злость и отчаяние. — Найди ее. Я хочу знать, как она, с кем общается, что ест, во что одета. Я хочу знать все. Как проходит ее день без меня, но… — мой голос опускается до шепота, — не говори мне, где она, иначе я сорвусь. 

Марио осторожно кладет руку на мое плечо; его прикосновение тяжелое, но странно успокаивающее. 

— Я уже слежу за ней, — говорит он, и я ощущаю, как дышать становится чуть легче. — После того как посмотрел запись с камер, сразу же отправил за ней Стефано. Пока он присматривает за ней, а потом, как только она обустроится на новом месте, установит камеры, и я присоединюсь.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его слова оставляют внутри холодную, расчетливую ясность. Она решила уехать. Как можно дальше от меня. Умница. Пусть едет. Так охота будет даже увлекательнее.

— Хорошо, — выдыхаю спокойно, но его слова все равно цепляют меня за живое и не дают покоя. — Как быстро она ушла? — спрашиваю я, морщась от того, как сдавленно звучит мой голос. 

Марио крепко сжимает мое плечо, а затем убирает руку. 

— Почти сразу, как только ты вырубился, — отвечает он. — Она попрощалась с тобой и ушла. 

Я делаю глубокий вдох и медленно киваю. Попрощалась, значит. Маленькая. Дура. Я сотру ее в порошок голыми руками.  

— Ты сильнее этого, — вдруг говорит Марио. — Но сейчас ты должен быть умнее. Потому что если ты сломаешься, я не смогу тебя собрать. 

Я открываю глаза и смотрю на него. 

— Я убью ее. 

Марио кивает. 

— Как только встанешь на ноги. А пока восстанавливайся, — он наклоняется и поправляет одеяло на моих ногах; его движения точны и заботливы.

— Подними его, — прошу я, решаясь наконец взглянуть.

Марио медленно оттягивает одеяло, и мои глаза расширяются. Я голый. Бедро аккуратно перебинтовано, как и правая икра. Кожа бледная, с легким синеватым оттенком от холода комнаты. Но больше всего меня шокирует другое. 

— Марио, это что, трубка в моем члене? — спрашиваю я невозмутимо, почти шепотом, но в голосе проскальзывает легкая дрожь. 

Он смотрит на мой член, а потом на меня, и его губы едва заметно вздрагивают в сдерживаемой улыбке. Глаза блестят, но он быстро берет себя в руки. 

— Да, — отвечает он, слегка наклоняя голову. — Я видел, как ее вставляли, — он морщится, — зрелище не из приятных. Думал, ты проснешься и сразу начнешь орать, но, видимо, пока не дошел до этого. 

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, но не от стыда, а от вспыхнувшей ярости. 

— Ты мог бы предупредить, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе уже отчетливо звучит раздражение. 

— А ты мог бы не подставлять свое тело под пули, — парирует он, вскидывая бровь. — Но, как видишь, мы оба сделали не лучший выбор. 

Он быстро поправляет одеяло, скрывая мое тело от глаз, и добавляет: 

— Тебе нельзя подниматься с кровати, поэтому придется смириться с катетером. И не пытайся его выдернуть, — он бросает на меня предупреждающий, жесткий взгляд, — иначе тебе придется объяснять врачам, почему ты истекаешь кровью. 

Я хочу что-то ответить, но вместо этого просто закрываю глаза. Боль, слабость, унижение – все это сминается в тугой клубок, который я пока не в силах разорвать. 

— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. — Но нужно избавиться от этого дерьма как можно быстрее.

Марио хмыкает, и я слышу, как он отдаляется.

— Конечно, — говорит он, и в его голосе проскальзывает легкая усмешка. — Но пока что, Эймон, ты здесь, и ты жив. И это главное. 

Я распахиваю глаза и вижу, как он открывает дверь, собираясь уйти.

— Марио, принеси мне сигареты, — прошу я, чувствуя, что умру, если не впущу в свои легкие никотин. Голос звучит хрипло, почти умоляюще, но я отчаянно стараюсь этого не показывать.

Он оборачивается, бросая на меня игривый взгляд. Его губы слегка изгибаются в ухмылке, и я уже знаю, что он ответит. 

— Нет, Эймон, ты наказан, — говорит он, и в каждом звуке слышится едва сдерживаемое веселье.

Я моргаю, недоуменно глядя на его довольное лицо. 

— Марио, — мой голос обманчиво нежен, но в нем уже зреет неприкрытая угроза. — Ты напрашиваешься на серьезные неприятности. 

Он усмехается, приподнимая брови, и делает паузу, словно наслаждаясь каждым мгновением.

— Будешь моим хорошим мальчиком, и тогда получишь свои сигареты, — отвечает он, и его голос звучит так, будто он разговаривает с непослушным ребенком, а не с человеком, который при желании мог бы разорвать его на части. — А пока что лежи смирно и не дергайся, — добавляет он, подмигивая, и я чувствую, как ярость снова начинает подниматься из самой глубины. 

— Марио, — едва ли не стону я, но он уже выходит, оставляя меня одного в тишине комнаты.

Я стискиваю зубы до хруста, чувствуя, как ярость и беспомощность сплетаются в единый, обжигающий клубок, горящий в моей груди. Ублюдок. Он знает, что я сейчас слаб, знает, что мое тело приковано к этой проклятой кровати, и он безжалостно пользуется этим. Но я поднимусь. Я поднимусь, даже если для этого придется разорвать свои собственные мышцы, сломать кости. И когда это случится, я превращу этот мир в сущий ад. Я устрою такую бойню, что мое имя станет синонимом ужаса, и столетия спустя люди будут шептать его в страхе. А для Лилиан… для нее я создам особый путь. Дорожку из трупов, выложенную с такой любовью, что она поймет – это самое красивое, что я мог для нее сделать. О, как я скучаю по ней. По своей любимой игрушке, черт бы ее побрал. Интересно, как далеко она успела убежать? Думает ли она обо мне так же, как я о ней? Скучает ли? Боится? Конечно, боится. Я ведь сделал все, чтобы она не могла думать ни о чем, кроме меня. Но я ошибся. Я думал, что сломал ее, что она уже никогда не убежит. Но она не сломлена. Нет, она лишь слегка повреждена. И это… это только начало.

Когда я встану, начну с того, что разрушу ее мир до основания. Я буду преследовать ее, как тень, как неизбежность. Она будет пытаться быть сильной, будет убегать, прятаться, но я всегда буду рядом. Я всегда найду ее. Я – хищник, а она – моя добыча. Я сужу ее мир до размеров клетки, где не будет ничего, кроме меня. Ни света, ни звука, ни надежды. Только я. Я буду разрушать ее по кусочкам, медленно, методично. Ее самооценку, ее веру в себя, ее дух. Я буду играть с ее эмоциями, как с нитками, дергая их, пока она не начнет визжать от отчаяния. Я заставлю ее чувствовать себя ничтожеством, пустым местом, но при этом – моим. Только моим.

Если понадобится, я выжгу свое имя на ее коже, чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит. Я разрушу ее личность, ее внутренний мир, оставлю только оболочку, которая будет принадлежать мне. Она будет сопротивляться, конечно. Но я сильнее. Я знаю каждую ее слабость, каждый страх, и я использую их против нее. Я превращу ее в марионетку, которой буду управлять по своей воле. Ее воля будет сломлена, ее душа – разорвана. Я стану ее кошмаром, единственным, что она будет знать, единственным, чего она будет бояться. И когда она, наконец, упадет на колени, умоляя меня убить ее, я не буду торопиться. Я буду растягивать ее агонию, наслаждаясь каждым ее стоном, каждым вздохом. Она будет молить о смерти, но я дам ее только тогда, когда решу, что она достаточно настрадалась. И даже тогда я не уверен, что смогу остановиться.

Я не остановлюсь. Не остановлюсь, пока ее глаза, такие прекрасные, такие живые, не потухнут навсегда. Пока не увижу, как последний свет в них угасает, оставляя лишь пустоту. Я не остановлюсь, пока не услышу ее последний вздох, тихий, дрожащий, срывающийся с губ. Пока не почувствую, как ее тело обмякает, как жизнь покидает ее, оставляя лишь холодную оболочку. Я не остановлюсь, пока ее сердце не замрет, пока не услышу эту тишину, которая станет моим триумфом.

И только тогда, когда она станет полностью моей, когда ее душа будет разорвана, а тело – лишь тень того, чем оно было, я остановлюсь. Только тогда. Я – монстр. Ее монстр. Ее разрушитель. Я – ее судьба, ее конец. И я не остановлюсь, пока не доведу это до конца. Пока не увижу, как она лежит передо мной, сломленная, уничтоженная, принадлежащая мне полностью и безраздельно. Только тогда я почувствую удовлетворение. Только тогда я смогу сказать, что закончил то, что начал.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, и обжигающий, хвойный запах заполняет легкие. Веки тяжелеют, будто на них давят тонны свинца, и усталость медленно окутывает меня, как теплое, но неумолимое одеяло. Лето за окном, но кондиционер дует ледяным воздухом, и я чувствую, как холод проникает в мои кости. Я замерзаю, потому что уже несколько дней не двигаюсь. Не могу. Вся моя жизнь – это движение, адреналин, скорость, и мне чертовски не нравится, что я прикован к этой кровати.

Не успеваю погрузиться в сон, как дверь в комнату резко распахивается, ударяясь о стену.

Блять.

Я открываю глаза, раздраженно, почти злобно наблюдая, как входит Марио. Его шаги широкие, уверенные, лицо – каменное, непроницаемое, а взгляд… его взгляд обжигает. Я уже готов спросить, какого черта ему от меня нужно, но в дверном проеме появляется она.

Мартина.

Ее маленькая фигура облачена в белый халат, звук ее каблуков отдается в моих висках, как удары молота. Ее огненно-рыжие волосы обрамляют круглое лицо, глаза скрыты за очками, но я чувствую их на себе. Алые губы растягиваются в мягкой, почти соблазнительной улыбке.

— Скажи ему то же самое, что и мне, — произносит Марио твердым, приказным тоном, усаживаясь в кресло.

Я напрягаюсь, чувствуя, как мышцы спины сжимаются, когда Мартина останавливается рядом с кроватью. Она засовывает руки в карманы халата, ее взгляд скользит по мне, оценивающе, почти вызывающе-игриво.

— Вот уж не думала, что когда-нибудь на моем операционном столе окажется самый красивый и опасный мужчина из всех, кого я встречала, — ее голос звучит мелодично, с легкой насмешкой, и я не могу сдержать улыбку, слыша возмущенный, почти шипящий вздох Марио.

— Не перегибай, Мартина, — отрезает он, его голос холоден. — Не забывай, кто твой хозяин.

Она хмыкает, ее взгляд скользит по моей фигуре, наконец останавливаясь на лице. Ее глаза, скрытые за стеклом очков, кажется, видят насквозь все, что я пытаюсь скрыть.

— Как себя чувствуешь? — ее голос мягкий, но в нем профессиональная, отстраненная холодность. — Что-нибудь беспокоит? Голова не болит, не кружится?

— В норме, а если покурю, то станет еще лучше, — отвечаю я, стараясь сохранить легкость в голосе, хотя внутри все клокочет от глухого раздражения.

Мартина кивает, ее лицо остается невозмутимым, но в уголках губ я замечаю едва уловимую, почти хищную улыбку. Она выпрямляется и обращается к Марио: 

— Синьор Гуэрра, я думаю, разочек можно.

Не понял. О чем она? Марио с секунду смотрит на нее тяжелым, испытующим взглядом, но в конце концов кивает. Он засовывает руку в карман брюк, и я чуть ли не плачу от облегчения, когда вижу, как он достает пачку «Мальборо». Но вместо того, чтобы передать ее мне, он медленно подносит сигарету к губам, щелкает зажигалкой и неспешно прикуривает, выпуская большое облако дыма в потолок.

— Эймон, милый, ты действительно хочешь ускорить реабилитацию? — спрашивает Мартина.

— Да, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Марио, и в голове уже вырисовывается каждая деталь его медленной, мучительной смерти.

Марио улавливает мой взгляд. По его лицу пробегает тень наигранного раздражения, и он с тяжелым, но все же снисходительным вздохом передает мне сигарету. Я выхватываю ее из его пальцев и тут же подношу к губам. Делаю невероятно глубокую, затяжную тягу, наслаждаясь, как никотин обволакивает легкие и разливается по венам спасительным ядом. Лучшее лекарство от всех болезней, единственное, что сейчас имеет смысл.

Мартина слегка наклоняется ко мне, ее глаза за очками смотрят внимательно, пронзительно, словно сканируя мою душу. 

— С твоими травмами лечение займет около четырех месяцев — начинает она, ее голос звучит четко, без лишних эмоций. — Тебе прострелили бедро, пуля задела крупную артерию, и это уже само по себе серьезно. Плюс ранение в икру – частичный разрыв мышц. Если ты хочешь восстановиться быстрее, тебе придется соблюдать строжайший режим. 

Она делает паузу, давая мне время осознать ее слова, прежде чем продолжает: 

— Во-первых, никаких нагрузок на ноги в ближайшие две недели. Никаких попыток встать, даже если тебе кажется, что ты можешь. Во-вторых, физиотерапия. Начнем с легких упражнений, чтобы восстановить кровообращение и предотвратить атрофию мышц. В-третьих, питание. Твой организм нуждается в белке и витаминах, чтобы заживление шло быстрее. Ко всему я предлагаю добавить Оксандролон, один из безопасных и эффективных анаболических стероидов для восстановления после травм. И без гормона роста тоже не обойтись. Соматотропин идеально подойдет.

Я киваю, машинально затягиваясь сигаретой, и вдруг замечаю, как ее взгляд задерживается на моих пальцах. Врач медленно поднимает глаза, и я чувствую, как по спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.

— И наконец, — ее голос звучит зловеще спокойно, — никакого курения.

— Ты что, шутишь?! — взрываюсь я, едва не вскакивая с кровати. — Хочешь, чтобы я выбросился из окна уже через неделю без никотина?! Мои легкие привыкли к дыму, а нервы – к едкой горечи успокаивающей их годами.

Мартина лишь мягко улыбается, ее глаза за очками лукаво поблескивают:

— Никотин сужает сосуды, замедляя восстановление. Если хочешь ускорить процесс…

— Хочу! — рявкаю я, — но не таким садистским способом!

В этот момент Марио, до сих пор молча наблюдавший за нашей перепалкой, решительно поднимается с кресла:

— Все, Мартина, на этом заканчиваем. Ты свободна. — Его взгляд становится жестким, когда он поворачивается ко мне. — А этот вредный мальчишка будет проходить полноценное лечение. Четыре месяца. И если попробует вредничать, то я быстро его усмирю. — Он делает многозначительную паузу. — Ты меня понял?

Я чувствую, как ярость подкатывает к горлу, хочу кричать, швырнуть что-нибудь в стену, но тело предательски не слушается. Боль и слабость сковывают каждое движение. Черт возьми, как же я ненавижу все это! Как я ненавижу эту чертову зависимость, которая сейчас держит меня крепче, чем эти бинты. Неужели я, человек, который контролирует все и вся, готов бросить единственную отдушину? Готов ли я к этому адскому откату, к трясущимся рукам и невыносимому зуду в легких?

— Хорошо, — сквозь зубы выдавливаю я, не отводя взгляда от нависающего надо мной Марио.

Он застывает на месте, его глаза округляются от искреннего изумления:

— Что… что ты сказал?

Боковым зрением замечаю, как Мартина замирает у двери, явно заинтересованная неожиданным поворотом событий.

Выбора нет. Мысли об адской ломке сводят скулы, но образ Лилиан, ускользающей вдаль, обжигает сильнее. Если это поможет мне быстрее восстановиться, быстрее вернуться к Лилиан… Черт побери, я действительно дошел до того, что готов бросить курить ради нее. Мне будет невыносимо плохо, но я пройду через это. Ради нее. Ради того, чтобы превратить ее жизнь в мой личный ад.

— Никаких сигарет, — с трудом выдавливаю я, с горечью глядя на почти догоревший фильтр в своих пальцах. Поднимаю его к губам, предвкушая последнюю затяжку, но не делаю ее. С тяжелым вздохом, словно отрывая часть себя, передаю окурок Марио.

На его лице тут же расцветает довольная улыбка. Он аккуратно забирает догорающий окурок из моих пальцев, словно ценную добычу.

— Мартина, ты еще не ушла? — обращается он к врачу, не отрывая от меня своих зеленых, полных победного блеска глаз.

Мартина медленно подходит к кровати, засовывает руки в карманы своего халата и смотрит на меня с какой-то странной, почти материнской гордостью.

— Итак, — начинает она, — при полном соблюдении всех рекомендаций на восстановление уйдет два месяца минимум.

Я чувствую, как мое раздражение начинает выплескиваться за края, переполняя меня, но стараюсь отчаянно не показывать этого. 

— А еще покороче нельзя? — спрашиваю я, с трудом сдерживая рвущийся наружу рык.

— Нельзя, — отвечает Мартина, ее слова непреклонны. — Если начнешь торопиться, рискуешь получить осложнения. И тогда реабилитация затянется еще на месяц.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как бессилие смешивается с кипящим гневом. Два месяца.  Целых два месяца без контроля, без возможности что-то изменить. Я ненавижу это. Но еще больше я ненавижу то, что она права. 

— Понял, — сдавленно цежу сквозь зубы я, наблюдая, как Марио вальяжно разваливается в кресле, расплываясь в хитрющей ухмылке до ушей.

— В таком случае, — продолжает Мартина, пока мы с Марио играем в молчаливые гляделки, — я составлю для тебя план реабилитации и буду контролировать процесс. Но помни, милый, твое восстановление зависит в первую очередь от тебя. О, еще одно, — она щелкает пальцами, привлекая мое внимание. — Боль – это нормально, но если она станет невыносимой, скажи мне. Мы скорректируем лечение. 

Я киваю, чувствуя, как давление подскакивает, кровь стучит в висках, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть все свое раздражение наружу. Два месяца. Два чертовых месяца. Это звучит как приговор, как тюремный срок, который я должен отбыть, прикованный к этой кровати. Но я знаю, что у меня нет выбора. Если я хочу вернуться в строй, если хочу снова увидеть ее, то должен сделать все возможное, чтобы это случилось как можно быстрее.

— Спасибо, — говорю я, глядя на нее с искренней благодарностью. 

Мартина улыбается, ее улыбка мягкая, почти утешительная, но в ее глазах я вижу непоколебимую твердость.

— Не за что. Я сделаю все, чтобы ты вернулся в форму как можно быстрее. 

— Еще бы ты не сделала, — ворчит Марио, закуривая вторую сигарету. Он выпускает дым, и его взгляд становится строгим, почти угрожающим, когда он смотрит на Мартину. — Ты не покинешь это здание, пока я не увижу, что он в лучшей форме, поняла? 

Она поворачивается к Марио и уважительно кивает, ее лицо остается спокойным, но в глазах я замечаю мелькнувший легкий страх.

— Конечно, синьор. 

Мартина разворачивается к выходу, но останавливается и оборачивается, глядя прямо на меня.

— Отдыхай, милый. Я зайду позже, чтобы проверить, как ты себя чувствуешь. 

Она отворачивается и выходит из комнаты, ее каблуки стучат по полу, пока я остаюсь один с Марио, который смотрит на меня с едва уловимой, самодовольной усмешкой.

— Два месяца, — произносит он, затягиваясь сигаретой. — Долгий срок. 

— Не напоминай, — бурчу я, закрывая глаза и чувствуя, как усталость снова накрывает меня тяжелым одеялом.

Два месяца. Это будут невыносимо долгие два месяца.